Володя

      Он чуть не потерял его. Чудо, что пуля прошла навылет, просто какая-то благодать сошла с небес на этого светлого душой парня — действительно, счастливчик, не иначе. Пусть он хоть трижды станет отрицать своё везение, для Жеглова он всё равно останется чертовски везучим Володькой Шараповым, прошедшим, по меньшей мере, и огонь, и воду, и медные трубы.       Что ещё сказать? Банда «Чёрных кошек» наконец-то взята, половина, правда, уложена, но главарь, сам Горбатый, взят тёпленьким. Теперь уж точно он не отделается, от Глеба ещё не такие сбегали. После этого всего весь следственный отдел просто обязан Жеглову, а теперь ещё будет обязан и его верному напарнику Владимиру, за короткий срок так прижившемуся в МУРе, но успевшему отличиться за долгие годы совместной работы. Осталось только за малым — реабилитироваться, поваляться с месяцок в больничке, и можно снова встать в строй, защищать родное Отечество.       Но главное — это то, что он жив. Он рядом. Он, как это умеет, по-детски наивно улыбается, не замечая порочности в ком-либо. Но не в себе. Просто такой уж он, Володя Шарапов, что не может просто вот так, без зазрения совести, спустить всё на тормоза и отмахнуться от чувства вины, гложущего его аж самой попытки взять банду. Да, конечно, его бывший сослуживец хоть и был подонком, заслуживающим наказания по закону, или, вернее сказать, по справедливости, но его тоже можно понять. Спутался с Горбатым, не видя лучшего пути, отчаялся и понеслась нелёгкая судьбинушка, называемая «внедрением» в банду. Очень странным и рискованным внедрением.       Хорошо хоть, что всё обошлось, а попытка застрелить Шарапова не увенчалась успехом. Это самое главное для Жеглова. На всех других ему плевать, лишь бы с его Володей всё было хорошо.

***

      — Зараза, если ты ещё раз меня так напугаешь… Я не знаю, что я с тобой сделаю! Жеглов решил проведать сослуживца-наперстника в больнице, ведь валяться на койке ему бы пришлось по меньшей мере пару недель до полной реабилитации. А за это время и с ума сойти можно; благо, есть тот, кто не позволит этого сделать. Шарапов услышал же только последние слова уже пятнадцать минут сидевшего рядом Глеба. Кровопотеря была хоть и сильная, но до комы дело не дошло, слава Богу. Просто товарищ лейтенант притворялся, ребячился. Но ему нравилось выглядеть в глазах Жеглова наивным мальчишкой, бесцеремонно лезущего на рожон. Правда, сейчас таким уже не побалуешься.       — Да я знаю, что ты со мной, только попробуй меня бросить.       — Ещё и веселится, — процедил Глеб, но с какой-то искренностью в голосе, — хотя чуть дубу не дал в тот роковой день! Больше никаких сложных операций. Нет, конечно, если дадут приказ — исполнять придётся, но во всех остальных случаях Жеглов зарёкся себе не подвергать жизнь своего подчинённого и напарника опасности. А свою можно. Таков уж он — Глеб Георгиевич, блестящий капитан милиции, известный, по меньшей мере, на всю Москву.       — Ну извините, товарищ капитан, — сдавленно усмехнулся Владимир, пытаясь в шутку стукнуть приятеля в плечо. Тот, увидев акт «избиения», молниеносно перехватил его руку, немного заломив её, отчего лейтенант невольно вскрикнул.       — Что, не нравится? Будешь знать, как надо мной издеваться, — так же в шутку проговорил Глеб, победно улыбаясь. — Больно, наверное? Наверное… Да конечно же! Человек после серьёзного ранения, ещё не конца затянулись швы после операции, а ты над ним прикалываешься. Но Шарапов первый начал, так что пусть будет виноват во всём он, если он даже не виноват… А он вовсе не виноват. Он просто выполнял свой долг перед Отечеством. Кто ж знал, что бывший его соратник по войне окажется предателем, продавшимся в банду? Но больше всех себя винит Жеглов. Что не уберёг своего Володю, не смог избежать этой критической ситуации. И хотя предательского выстрела было не избежать, Глебу всё равно казалось, что можно было. Будучи педантом, он всегда требовал от себя и других чётко выверенных действий. От себя так особенно, лишь бы не подвергнуть близкого человека опасности.       И несмотря на то, что капитан Жеглов не успел ещё обзавестись семьёй, подкрепляя это любовью к карьере, к товарищу Шарапову он, что было для него самого странно и несвойственно, питал неподдельный интерес. Будто бы верил, что во всём грёбанном мире не будет больше такого доброго и понимающего друга, как Владимир Шарапов. Лежащего на койке и улыбающегося, как ни в чём не бывало. Как будто так и надо. Спланировал покушение на самого себя будто бы. Но, по правде говоря, Володя и сам был обескуражен поведением фронтового товарища. Предательство для него было самой болезненной раной, нежели та, по причине которой он сейчас находится в больнице.       — Да ладно тебе, Глеб, — прохрипел Шарапов, поморщившись от внезапной боли в плечевом суставе. — Сам же знаешь, без риска никакого дела не бывает. А тут такое дело провернули! Горбатого взяли, а это, знаешь ли, не кот чихнул.       «Не кот чихнул, — передразнил его мысленно Жеглов. — Чуть коньки не отбросил, герой хренов». Вслух же произнёс:       — Ну, конечно, герой. Лежи теперь тут, герой, и радуйся, что я тебя навещаю, а не на очередное дело поехал. Хотя, знаешь, может, и стоило бы? Меньше бы дурью маялся. Шарапов слабо улыбнулся:       — Обижаешь, начальник. Я тут, между прочим, подвиг совершил. Можно сказать, грудью на амбразуру… ну, почти.       — Ага, грудью на амбразуру, — проворчал Жеглов, — а пуля, между прочим, в живот прилетела. Промахнулся ты со своей амбразурой, Володя. В следующий раз целься лучше. Или вообще не лезь. В глазах Шарапова мелькнула тень. Жеглов это заметил, но предпочёл сделать вид, что нет. К чему лишние разговоры? И так всё понятно. Винит себя Володька. Думает, что подставил всех. Наивный дурачок.       — Да я в следующий раз…       — Не будет никакого следующего раза, — отрезал Жеглов, внезапно помрачнев. — Уяснил? Будешь теперь в штабе бумажки перебирать. Целее будешь.       Шарапов вздохнул, отворачиваясь к стене. Жеглов знал, о чём тот сейчас думает. О том, что он ещё ого-го, что рано его списывать со счетов. Но Глеб был непреклонен. Один раз он чуть не потерял Володьку, и второго такого раза он не допустит. Лучше пусть Шарапов обижается, дуется, считает его тираном, чем лежит вот так, бледный и беспомощный, с дыркой в животе. В палату вошла медсестра с подносом лекарств.       — О, Глеб Георгиевич, и вы здесь, — улыбнулась она. — Как наш пациент сегодня?       — Да вот, пытается выписаться, — буркнул Жеглов. — Говорит, подвиги у него ещё не закончились. Медсестра строго посмотрела на Шарапова:       — Никаких подвигов, лейтенант. Лежать и лечиться. Капитан Жеглов вас ещё на службе замучает.       — Вот видите, Володя, — усмехнулся Глеб. — Даже сестричка за меня. Лежи спокойно и не рыпайся. А я пойду, дела ждут. Навещу тебя завтра. Если будешь себя хорошо вести.       Жеглов потрепал Шарапова по плечу (стараясь не задеть перевязку) и направился к выходу. В коридоре он столкнулся с Промокашкой, который, завидев его, тут же вытянулся по стойке «смирно».       — Товарищ капитан! Как там Владимир Иванович?       — Жив курилка, — бросил Жеглов. — Целее будет, если ты ему свои дурацкие анекдоты рассказывать не станешь. Ему сейчас покой нужен.       Промокашка виновато потупил взгляд. Жеглов вздохнул. Ну что с них взять, с этих молодых? Хорошие ребята, но бестолковые. Один лезет под пули, второй анекдоты рассказывает не к месту. А он тут за всех отдувайся. И ведь отдувается. Потому что кто, если не он?       Выйдя из больницы, Жеглов закурил. Дым едко защекотал горло. Он посмотрел на небо. Серое, без единого просвета. Точь-в-точь как его настроение. Но ничего, прорвёмся. Главное, Володька жив. А остальное — дело наживное. Или как там говорят? Главное, чтобы костюмчик сидел. А на остальное плевать. Даже на то, что этот самый костюмчик теперь навевает мысли о бессонных ночах, погонях и едва не случившейся трагедии. Лишь бы Володька поправился. А там… там видно будет. Может, и правда, переведёт его в штаб. Целее будет. А может… а может, и нет. Кто знает, что взбредёт в голову этому чёртовому капитану.       Вечером того же дня Жеглов снова зашёл в больницу. На этот раз без лишних слов уселся рядом с койкой Шарапова, достал из кармана потрёпанную колоду карт и молча разложил пасьянс на тумбочке.       — Что это ты? — удивлённо спросил Володя. — Решил скоротать со мной вечерок?       — А что мне ещё делать? — буркнул Жеглов, не отрываясь от карт. — Дома скукотища. Да и ты тут один куковать будешь.       — Мог бы к девкам сходить, — усмехнулся Шарапов.       — Девки подождут, — отмахнулся Глеб. — А вот ты… ты можешь и не дождаться. Всякое бывает. Шарапов помрачнел.       — Ну вот, опять ты за своё.       — А за что мне быть? — огрызнулся Жеглов. — За то, что тебя чуть не пришили? За то, что ты, как мальчишка, полез в самое пекло? Да я тебя… Он осёкся, с силой швырнув карты на тумбочку.       — Да пошёл ты! — выпалил Жеглов, вскакивая с места. — Надоел ты мне хуже горькой редьки! Лежи тут, придурок, и радуйся, что живой остался! И, не глядя на растерявшегося Шарапова, Жеглов пулей вылетел из палаты. Он шёл по больничному коридору, сжимая кулаки. Чёрт бы побрал этого Володьку! Вечно он его из себя выводит. Вечно ставит его перед выбором. Или он трясётся за него как курица-наседка, или срывается, как последний хам. Золотой середины нет и, кажется, не будет.       Выйдя на улицу, Жеглов остановился и глубоко вдохнул холодный осенний воздух. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Ради этого идиота, который лежит там, в больнице, и наверняка думает, что он на него обиделся. А он не обиделся. Он просто… боится. Боится потерять. Боится, что однажды эта чёртова удача отвернется от Шарапова, и тогда… Тогда он себе этого никогда не простит. Жеглов снова вернулся в палату. Шарапов лежал, отвернувшись к стене.       — Володь, — тихо позвал он. Тот не ответил.       — Володь, ну ты чего? Я же не со зла. Шарапов медленно повернулся. В его глазах стояли слёзы.       — Я знаю, — прошептал он. — Просто… страшно. Жеглов сел на край кровати и взял его за руку.       — Мне тоже страшно, — признался он. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Правда? Шарапов слабо улыбнулся и кивнул.       — Правда. А теперь… может, сыграем партию в дурака? Жеглов усмехнулся.       — В дурака так в дурака. Только чур, ты не поддаёшься, герой ты мой недоделанный.       И они стали играть в карты. В тишине больничной палаты, нарушаемой лишь шорохом карт и редкими вздохами. Два человека, связанные одной судьбой. Один чуть не погиб. Другой чуть не сошёл с ума от страха. Но они были вместе. А это, пожалуй, и было самое главное. Даже несмотря на весь этот чёртов ангст и лёгкий оттенок чёрного юмора, который так и витал между ними.       И странное дело, но в этот вечер удача, обычно капризная и переменчивая дама, словно решила поселиться на плече у Шарапова. Карта за картой, партия за партией, Володя неизменно выходил победителем. Жеглов сначала хмурился, подозревая подвох, но вскоре невольно начал улыбаться. Уж слишком заразительным было довольное выражение лица Шарапова.       — Ну ты даёшь, Володь! — наконец не выдержал Глеб, удивлённо разводя руками после очередной проигранной партии. — Никогда тебя таким везучим не видел. Ты что, перед смертью исповедался и отпустил все грехи?       — Может быть, — загадочно улыбнулся Шарапов, забирая себе очередную взятку. — Или просто рука у меня сегодня лёгкая.       Жеглов задумался. Обычно он никогда не проигрывал в карты. По крайней мере, Шарапову. Тот, конечно, старался, пыхтел, но Глеб всегда брал своё. А тут… словно кто-то невидимый постоянно подсовывал Володе нужные карты. И что самое странное — Жеглов не чувствовал ни малейшей досады. Напротив, какое-то тёплое, почти отцовское чувство разливалось у него в груди, глядя на эту по-детски счастливую улыбку.       — Знаешь что, Володь? — сказал Жеглов немного помолчав. — Ты сегодня молодец. Действительно молодец. И не только сегодня. Ты всегда был… надёжным. Пусть иногда и чересчур правильным, и лезущим на рожон без оглядки, но всегда надёжным. Таким, на кого можно положиться. Шарапов смущённо отвёл взгляд.       — Да брось ты, Глеб… Я же просто делал свою работу.       — Работа работой, а ты… ты всегда её делал хорошо. Даже отлично. Вспомни хотя бы дело с Шульцем. Или ту историю с подкидышем. Ты ведь тогда всю душу в это вложил. А как ты Горбатого расколол, а? Ведь это во многом твоя заслуга. Ты… ты умеешь находить подход к людям. Даже к таким отъявленным мерзавцам.       Жеглов вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. Он откашлялся и продолжил, стараясь говорить как можно более будничным тоном:       — Слушай, Володь… Мы с тобой… столько лет уже вместе. Всякое бывало. И ссорились, и мирились. Но знаешь… не представляю я уже МУРа без тебя. Нет, правда. Ты… ты как будто… часть меня уже. Хоть ты и молокосос ещё, — Жеглов попытался усмехнуться, но получилось как-то натянуто.       Шарапов молчал, внимательно глядя на него. В его глазах читалась благодарность и какая-то глубокая и трогательная нежность.       — Спасибо, Глеб, — тихо произнёс он наконец. — Мне… мне очень приятно это слышать. И знаешь… я тоже не представляю своей жизни без тебя и без нашей работы. Пусть она и опасная, и нервная, но… она наша. Наша общая. Кстати, ты мне снова проиграл, начальник. А значит, обязан исполнить моё желание, Глеб Георгиевич.       — И какое же, Владимир Иванович? — с ехидной улыбкой уточнил Жеглов, а в голове роились непонятные мысли насчёт задумки непредсказуемого коллеги. Шарапов медленно потянулся к лицу Глеба, едва не потеряв равновесие, но быстро скоординировался. Жеглов тут же ощутил его горячее дыхание на своих губах, отчего-то неожиданно увлажнившихся.       — Целуй, — полуприказным тоном заговорил Володя, явно замыслив неладное. — Здесь и сейчас.       Глеб опешил. Он не мог… Может, и хотел, но не мог. Служебное положение, общественное место, сами понимаете… Но какое-то запретное, и от этого притягательное, чувство заставило капитана невольно подчиниться «приказу» одержавшего победу в пасьянсе и одержимого идеей добить начатое до конца.       Не привыкший к проявлению чувств, особенно публичных, Жеглов быстро прикоснулся своими влажными, — хотя обычно они у него были пересохшими от усердной работы, — губами к наивным, почти юношеским, губам Володьки Шарапова. Это мимолётное прикосновение, длившееся всего-то пять секунд, — на большее ни один из них бы не отважился, так как очень рисковал своим положением, — сполна подарило обоим новые и незабываемые впечатления, открыв совершенно новую главу в их совместной жизни двух параллельных полярностей, которые в какой-то момент неожиданно притянулись друг к другу.       Жеглов отшатнулся, словно ошпаренный кипятком Шараповской души, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы. Он никогда не был сентиментальным человеком. Но сейчас, глядя на этого побитого жизнью, но не сломленного духом паренька, он вдруг понял, как много тот для него значит. Наверное, даже больше, чем он сам себе в этом признавался.       — Ладно, хватит соплей, — буркнул Жеглов, снова беря в руки карты. — Давай ещё партию сыграем. А то ты совсем разбаловался со своими выигрышами. Надо же тебя хоть раз на место поставить. Шарапов засмеялся.       — Попробуй, капитан. Попробуй. Сегодня удача на моей стороне.       И они продолжили играть, уже не в дурака, а в подкидного. И Шарапов снова выигрывал. А Жеглов смотрел на него и думал о том, как же всё-таки хорошо, что этот чёртов везунчик Володька остался жив. И что он рядом. И что, несмотря ни на что, они вместе. И, может быть, именно в этом и заключалось их настоящее везение.