До безумия родной, твой запах

      Вдох. Так пахнет дом. Выдох.       Так пахнет он.       Он — и есть дом.       Минхо почти не стыдно. Когда он зарывается лицом в футболку, стоит Чонину уйти за порог ванной комнаты, и глубоко вдыхает впитавшийся в ткань пот, парфюм и естественный запах тела — ему не стыдно. Почему должно? Не должно же. И Минхо не должен скрывать свои слабости, но…       Пока — скрывает.       Нюхать втихую, пока владелец вещи негромко, фальшивя, напевает в душевую лейку, служащую ему микрофоном, слова известной одной ему песни и намыливает мочалкой грудь, — не стыдно. А сознаться — немножко всё же да.       Как он Чонину об этом скажет?       «Слушай, Йена, я это… у меня от твоего запаха башню сносит»       А дальше? На него посмотрят, как на дебила, а он:       «Дашь мне свои трусы? Или футболку. Че угодно вообще. А то я всё пизжу и пизжу — ты, наверное, заметил, что у тебя вещи пропадают»       Назовут извращенцем и пугливо сбегут.       «А ещё, прикинь, я подушку твою нюхаю, когда тебя рядом нет…»       Будто помешанный. Минхо бы тоже от себя сбежал. Учитывая ещё, что достоинство его встает поразительно часто — достаточно просто опуститься на уровень паха и провести носом по низу живота — аккурат над резинкой боксеров. Или ниже. Там — одуряюще приятно.       Особенно, когда дрожащими пальцами Чонин цепляется за волосы, напористо прижимает голову ближе к своему телу и просит больше, откровеннее, честнее.       Минхо даёт ему всё и больше — тоже, потому что самому этого «всего» бывает недостаточно. Он младшим надышаться никогда не может. Нос готов стереть о его кожу, дырку просверлить, как дятел, и наоставлять мелкие синячки, лишь бы побольше им подышать и укутать себя родным и близким. Домашним. Но вместе с тем — возбуждающим и будоражащим. А Чонин терпеливо — и будто бы понимающе или, может, искренне того тоже желая — ждёт, пока Ли наиграется, не отрывает его от себя и фокус внимания редко когда пытается сместить, позволяя вдоволь собой надышаться.       Они никогда об этом прямо не говорили.       Минхо — откровенно ссыт. Чонин в области разговоров словами через рот — полный профан, и инициатором зачастую выступает именно старший. Сейчас быка за рога брать некому — и остаётся только в глазах ответы искать да в молчаливых жестах. Пока получается плохо, яснее не становится, а если и становится, то через день приходится вернуться в исходную точку, потому что — не уверен.       А спросить никак. Язык не поворачивается.       В жопу засовывается. В буквальном смысле. Секс — как решение всех проблем, рефлексия и альтернатива разговорам. И все, конечно, остаются довольны, но — непонятки и недосказанности раздражают.       Особенно Минхо, ещё года так три назад пообещавшего себе и Чонину говорить всё честно и по возможности не утаивать, чтобы ситуация, когда у обоих в груди горит, но никто не делает шаг первым, ведь уверенности во взаимности — ноль, больше не повторилась даже близко. — Я уж думал ты плюх и спишь, — на ходу обтирая мокрую голову махровым полотенцем, тихой кошкой заплывает в спальню Ян, тратя полсекунды на то, чтобы на старшего взглянуть мимолетно и взглядами пересечься. — Обычно я выхожу, а ты без наушников сторисы свои смотришь, хрюкаешь, сопишь, а сейчас тишина… Я и подумал. — Я же пообещал дождаться, — напоминает, незаметно сбрасывая чужую, до дыр вынюханную и носом залюбленную футболку туда, откуда взял — на пол. Жалко, но так вероятность спалиться меньше. — Я дождался, — пожимает плечами.       Чонин вешает полотенце на дверь, косится туда, куда улетела его футболка, и на лице рисует нечитаемую эмоцию. Хотелось бы верить, что хорошую, но Минхо странно — он хмурится и напрягается, будто сейчас его будут за маленькую слабость ругать. Возвращается обратно к постели и забирается прямо так — в новой, только вытащенной, хрустящей ещё после стирки футболке и домашних шортах.       Он всегда так делает, когда хочет, чтобы его раздели, и Ли красноречиво выгибает бровь.       К нему подбираются ближе, но трогать — не трогают. — В этот раз не обещал. — Я в первый раз пообещал на все разы вперёд, — сам Минхо идёт в наступление чуть ли не сразу, вытягивая голову вперёд и носом с нажимом проводя по не высохшему ещё виску, — и с тех пор без тебя спать не ложусь.       Ещё раз — и до гладкой щеки, свежо пахнущей лосьоном после бритья.       Чонин льнёт всем телом навстречу, ласковым зверьком перебирается на бёдра, седлая их, и ладонями упирается в стену позади старшего, нависая и подставляя его губам шею.       А Минхо и рад. Он совмещает поцелуи со вдохами, впитывает запах не испарившейся ещё воды, намыленной вишневым гелем для душа кожи и едва уловимых отголосков въевшегося в его тело парфюма, там же чувствуется всё тот же лосьон, от ядрёности которого носу щекотно, и природный его запах, ни с чем не сравнимый, и запах собственной слюны — а целует Минхо слюняво. Лижет и сопяще на кожу дышит, ощущая, как Чонин задерживает дыхание и в немом стоне раскрывает рот, зажмуривается и хочет ещё.       И всё же ему это нравится тоже. Но никто, конечно же, словами не озвучивает. Стонами, вздохами, дрожащими выдохами, пыхтением-сопением — да. Но не словами.       И звуки, безусловно, тоже важны, и без них они бы далеко не уехали, да и Минхо, признаться, кайфует с такого трепетного и шумного — в пределах его возможностей — младшего и в процессе старается выбить, выцеловать, вытрахать из него как можно больше, но слова — они иногда чуточку важнее.       Чонин дёргается — Ли пугается и на автомате сжимает его талию, но когда чувствует, как тот пытается выбраться, торопливо разжимает и руки убирает совсем, оставаясь молчаливым наблюдателем того, как Ян — ни разу не сексуально — раздевается, снимая верх, раздевает Минхо и под ошарашенный, блестящий в лунном свете, пробивающемся в окно квартиры, взгляд одевает его в свою футболку.       Потом — лезет целоваться. И все вопросы тонут в настойчивых губах, языке и чувствах.       Футболка у Чонина на спине чуть влажная — то ли надел, как обычно не вытеревшись насухо прежде, то ли успел вспотеть, но факт — есть факт, и тот факт, что Минхо не брезгует, а лишь сильнее возбуждается как эмоционально, так и физически, говорит вообще обо всём — и особенно о том, что нищенства ему явно не занимать.       Это в каком-то смысле, если со стороны смотреть и этих чувств не знать даже близко, странно и страшно, нездоровым помешательством попахивает и извращенством, но Минхо прикольно. Классно. Прямо таки кайфово ощущать на себе не только футболку, обыкновенную, безэмоциональную ткань, но и запах родного тела. И чувствовать, как этот запах на собственном теле остаётся, впитывается в каждую клеточку и маленькой грелочкой согревает.       Минхо, конечно, тот ещё романтик. — Ты… тебе нравится? Я в твоей одежде.       Он смотрит наивно и со сквозящей во взгляде мольбой — мол, скажи, что ты сам всё понял, что не осуждаешь и принимаешь, что мне не нужно в этом сознаваться. Чонин, видно, теряется, но быстро натягивает на лицо нейтральное выражение, смотря в ответ и глазами говоря то ли ничего, то ли Лино просто не догоняет. — Ты нравишься мне в любой одежде и без, — он лезет к губам снова, старший отвечает, но отстраняется через полминуты снова, вынуждая Чонина договорить: — Я знаю, это нравится тебе. Ты в моей одежде, — возвращает кривую формулировку, по-лисьи улыбаясь.       Минхо не думает о том, насколько он дебил, напрочь забывающий, как разговаривать каждый раз, когда Чонин, голый и открытый, находится в радиусе полуметра. Он к себе такому привык, Чонин — привык тоже и почти не подъебывает, позволяя себе только умильную улыбочку и красноречиво-молчаливое «Ты такой дурак у меня».       Ли думает о том, что это — уже хоть что-то, хотя трактовать можно совершенно по-разному: что именно ему нравится? Нравится то, что Минхо в его одежде по любым из допустимых причин нравится, или нравится то, как сам Минхо в его одежде смотрится? Или он думает, что Ли нравится его одежда, но не за запах, хранимый на ней, а за фасон, принт и прочее неважное?       Не спросишь — не узнаешь. Но пока, в конкретную минуту и момент, Минхо этого, на странность, достаточно. — Можно я кое-что проверю? — Чонин мнётся. И собственную футболку на груди старшего сгребает пальцами в кучку.       Кивок. Можно ли ему отказать?       Мнётся — и несмело протягивает ладонь к лицу, подставляя тыльную сторону будто бы для поцелуя. Минхо в этом плане максимально прост: ему дают — он берёт. Так же несмело чмокает, мягко обхватывая подушечки пальцев своими, а затем, частично догнав, каких действий от него ждут, перехватывает руку за запястье, фиксируя её возле своего лица, чтобы не тыкаться носом, как слепой котёнок, а нормально вдыхать. Обнюхивает, как пёс, и предательски ярко краснеет щеками, когда восторженный взгляд Чонина, в котором полная картина пазл за пазлом складывается, на себе обнаруживает. — Проверил? — Да… — он дёргано отнимает руку от лица — видно, неосознанно, потому что смотрит с извинением и нелепо протягивает её обратно. Минхо целует подушечку указательного пальца.       После пятисекундных переглядок — неловких, смущённых, влюблённых — постукивает Чонина по бедру и намекающе приподнимается, чтобы подмять того под себя и над красивым лицом нависнуть. — И до чего напроверялся? — До того, что теперь хочу понюхать себя твоим носом и понять, правда ли это настолько вкусно.       Минхо хочется сказать, что простым «вкусно» не описать всё то, что он чувствует, когда вдыхает аромат его кожи. Это действует на него магически. Запах младшего дурманит и гипнотизирует, примагничивает и задевает какие-то внутренние ниточки, дёргает за них, тормошит, пуская по телу импульсы и кислороду перекрывая доступ. Он возбуждает. И даже сейчас, ещё даже не спустившись ниже, где запах исключительно особенный, Минхо сильнее всего любимый, сейчас, изучив одну только шею и ладонь, ему в трусах тесно, там ноет и зудит, а в груди — горит.       Чонин своей покорностью, открытостью взгляда и доверчивостью лучше не делает. Ли хочется его всего — целиком и полностью.       Обнюхать, облизать и вылизать, зацеловать, чуточку — покусать, потереться и потрогать, огладить каждый изгиб и ощутить под пальцами каждый короткий волосок.       Он ничего больше не говорит — сразу делает: настойчиво, в порыве сдёргивает с Чонина шорты, с себя — трусы, думает с секунду, решая пока остаться в чужой футболке, и сползает к паху, попутно хаотично разбросав поцелуи по обнажённому торсу. Особенно — груди.       К нему у Минхо необъяснимо трепетная любовь.       Мягкий живот, не тронутый сушкой, изнуряющими тренировками и диетой с говорящим названием «Забегался — забыл поесть», нравятся Минхо тоже. Не меньше, чем редкие родинки, новопридуманными созвездиями разбросанные на ребрах. Чем весь Чонин — тоже.       Он утыкается в солнечное сплетение, с нажимом трётся носом о кожу, чувствуя, как напрягается тело под ним и дергается живот в немом смехе — лисенку щекотно. Ли вдыхает, дышит, плывёт. Мычит что-то нечленораздельное, пыхтит и сопит, с тихим чувственным стоном выдыхая горячим воздухом прямо в чужую кожу, и спускается ниже.       Пахнет вишней и лисенком-младшим. Сладко и терпко. По-родному, домашнему, как никто не пахнет. Как пахнет только он — Ян Чонин, сейчас запрокидывающий голову назад и шире раздвигающий ноги.       Языком — по паховой складке, тазобедренным косточкам, внутренней стороне бедра, играясь и целенаправленно оттягивая момент, когда помимо запаха почувствуется ещё и вкус, не менее распаляющий и Минхо притягивающий.       Чонин в постели ведёт себя тихо, в принимающей позиции не стонет так, что стены трещат и побелка с потолка осыпается, но Мину порно в реальной жизни и не нужно. Ему в кайф слышать ответное на ласку пыхтение, покашливания, когда тот горло прочищает, дрожащие выдохи и редкие «М-м-м», чувствовать, как то напрягается, то расслабляется тело, ловить губами учащенный стук сердца и следить за дыханием. Чонин в этом честен — он знает. Любит и принимает.       Подушечками пальцев Ян ненавязчиво, но требовательно давит на затылок, опуская голову к члену, и Минхо больше не бегает вокруг да около — берёт в рот и проталкивает до горла, пока головка не упрется в стенки, размазывает скопившуюся на языке слюну по всей длине и для общего удобства закидывает чужие ноги себе на плечи.       Тяжесть — приятная. Удобно кусать и мокро выцеловывать внутреннюю сторону бёдер. Она у Яна чувствительная — старший помнит и нагло этим пользуется. — Сука…       Раздвигает чужие ноги ещё шире — благо растяжка позволяет; разводит мягкие ягодицы, так кайфово ощущающиеся под пальцами, и широко лижет языком от колечка мышц до яичек, сжимая Чонина руками крепче, чтобы не дёргался и воодушевленно вылизывать не мешал. Тот всё равно дёргается, хрипяще дышит и мычит. Но Минхо не злится — с чего? У обоих чувствительность повышается, как и температура, контроль над собой, над звуками и телом теряется, а запахи становятся резче и острее.              Для старшего это — рай.       Одну руку Чонин закидывает за голову и хватается за подушку, второй — осторожно то надавливает, то просто гладит чужую голову. Шепчет искреннее «прости», когда, улетев в бессознанку, фиксирует голову и толкается в рот до рвотного рефлекса, а Ли мягко давит на тазобедренные косточки и вынуждает опуститься бёдрами обратно на кровать; кашляет, вытирает слюну с подбородка и губ, загнанно дышит.       Переглядываются, кивают — «В порядке?»— улыбаются друг другу одними уголками — «В порядке».       Он возбуждён и приятно напряжён, членом трётся о постель, ленясь изогнуть руку, чтобы нормально себе подрочить, зато Чонина обхаживает вдоль и поперёк: наминает яйца, кусает бедро, вылизывает задницу и самым кончиком вбивается внутрь, медлительно, но с нажимом трахая его языком, ласкает пальцами член и по головке проходится круговыми движениями, зная и чувствуя, как Чонин от этого млеет. Старшему нравится его расслаблять. Доводить до истомы, до контролируемого им почти бессознательного состояния, до состояния, когда мир сужается до их совместной спальни, а всё остальное — и гроша ломаного не стоит.       Чонин же тоже в этом нуждается. В том, чтобы потерять контроль над всем и вся, расслабиться и отдаться. Просто выдохнуть, тихо выстонать сидящее весь день фоновое напряжение, безоговорочную необходимость держать лицо и фильтровать всё то, что изо рта хочет выскочить. Словом — отпустить. Хоть на десять минут перестать думать. Очистить голову и тело, обнулиться хотя бы физически, оргазмом скинув с себя напряжение, и с лёгким телом побежать по своим делам.       Минхо знает, Минхо видит, Минхо даёт.       По крайней мере, старается, делает всё, что в его силах, и добивается некоторого успеха, если верить спокойным глазам и расслабленному лицу, особенно почему-то красивому. Когда морщинки будто бы разглаживаются и здоровым блеском сияет кожа, когда Чонин счастьем пышет и собой олицетворяет фразу «Люби меня. Я в кои-то веки готов позволить себе принять это. Люби меня сейчас — за всё то время, когда мне было сложно, и на десятки лет вперёд». Когда он мир готов любить и немножко — читать как “бесконечно много,так что звезды перед глазами рассыпаются, что с “до Луны и обратно” уже и сравнить нельзя — Минхо, возвращая ему в десятки раз больше любви, чем от него получает. Когда открытый и в своих эмоциях честный, а глаза — как у ребёнка восторженно блестят, стоит ему увидеть кошку на улице или красивое граффити.       Минхо устаёт: затекает челюсть и онемевает язык — день был загруженным, а будильник поднял его в шесть утра. Он знает, что Чонин не задаст лишних вопросов и не станет показывать своё недовольство (его в нём и нет), поэтому — с пошлым хлюпом выпускает изо рта яйца и ложится на чужой живот, прижимаясь к горячей коже щекой и на пару секунд прикрывая глаза, чтобы отдышаться и чуть успокоиться.       Чонин, сбитый с толку, кладёт руку куда-то ниже загривка, на шею, и выступающие позвонки корябает короткими ногтями, почёсывая, точно кота.       Минхо бы замурчал, будь у него силы.       Сердце не выпрыгивает из груди, бабочки тоже не пытаются разорвать живот — всё куда спокойнее и расслабленнее, по-домашнему, без лишней ванили и конфетно-букетной эмоциональности, когда пульс бьёт все показатели и подчистую отключается разум, оставляя сплошное «Ради тебя — хоть умереть». Минхо так даже больше нравится. Не тот он человек, с которым можно постоянно играться и трахаться, каждый день таскать цветочки-подарочки и по-подростковому друг друга щипать под столом, палевно хихикая, переписываться двадцать четыре часа в сутки и друг от друга не отлипать, даже когда неудобно и личного пространства начинает не хватать.       Он был таким в начале, и это классно, они кайфовали оба и неустанно искали возможности пересечься и уединиться, но сейчас — поняли, что никуда не убегут, что между ними что-то большее, чем сексуальное влечение, что их отношения не могут разрушиться по щелчку, и они будут бороться, если возникнут проблемы.       Выдохнули. Расслабились. Стали грёбаными женатиками, прошедшими через огонь, воду и медные трубы. Успокоились.       Минхо нравится их тихая стабильность: привычные, без былой неловкости поцелуи в щёку при встрече и прощании, диалоги в соцсетях, в которых просьб купить хлеб больше, чем нюдсов, и секс в постели, а не на кухонном столе, стиральной машинке и прочих экстремальных для двух мужчин ростом в триста сорок четыре сантиметра суммарно местах.       Но что касается других проявлений той самой начальной стадии влюблённости — оно в Минхо как поселилось раз, так и не угасает уже который год.       Нюхать подушку, на которой Чонин спал, — уже как обыденность, традиция. Зарываться лицом в его футболки, толстовки, майки, шапки и штаны. Переодеваться в его вещи каждый раз, когда тот скрывается за дверью их съёмной квартиры, и ворот очередной заношенной до дыр футболки натягивать на нос, скрывая половину лица. Утыкаться носом в шею, ложась ему на плечо на излюбленных задних сидениях их турового микроавтобуса, тереться о висок и мягкую щёку. Не отлипать от загривка, когда берёт Чонина сзади, и от шеи — когда лицом к лицу. Растягивать прелюдию, только чтобы им подышать: грудь, живот, пах. Постоянно находиться в сантиметрах от его кожи, чтобы всегда иметь возможность прижаться, ощутить и вспомнить, как пахнет дом. Любовь. Чонин.       Абсолютные синонимы. — Хороший, — гладит, загривок чешет против роста волос, ведя пальцами до затылка, говорит мягким, расслабленным голосом, убаюкивая: — Мальчик мой.       Минхо бы вырубился прямо на чужом животе, наплевав на стояки, привкус предэякулята во рту и вспотевшие подмышки, но — не из чувства долга, ему просто хочется — начатое он не завершить попросту не может.       Тем более, сейчас, когда Чонин сам протягивает ладонь к его лицу, разрешая сделать с ней всё, чего его, Минхо, чуть разгульной душе угодно: он целует, дышит, средний палец проталкивает в рот до половины второй фаланги и прикусывает, языком поглаживая подушечку и в получаемом удовольствии, будто конфету сосёт, закрывая глаза.       Ну, Чонин и правда сладкий. Палец — немного солёный, но сам парень — точь-в-точь карамель. Или конфета шоколадно-вишневая, такая тягучая, намертво прилипающая к зубам каждый раз дня на два. Кариеса только, благо, не вызывает, но тут тоже с какой стороны посмотреть. — Хороший… Самый лучший… — накручивает на палец кудри, и в голосе его осознанности с горошинку — он всегда нежнеет, когда Минхо на ласку не скупится, а не скупится он на неё примерно всегда, когда их тела оказываются в максимальной близости. — Опять ты за своё, Чони. — Хочу и буду, — обслюнявленным Минхо пальцем тычет тому в нос, размазывает слюну по кончику, улыбаясь — мягко и влюблённо.       В правдивости его «хочу» Ли не сомневается. Раньше — да; неуверенность в себе, наложившаяся на осознание своего влечения к коллеге и свалившуюся из ниоткуда популярность, следом за которой, как вынужденная мера, скрытность и дёрганность при любом упоминании их пары, сыграло свою роль довольно профессионально и качественно — и им потребовался не один год совместной работы, чтобы просто принять тот факт, что оба считают друг друга привлекательными не только внешне, но и внутренне, и вообще — они друг для друга самые лучшие, а трудности преодолимы. И счастье — тихое, робкое, не уходящее за пределы стен квартиры, отеля или машины, проявляющееся только в пресловутых взглядах и касаниях, порой не сдерживаемых — можно найти и за хвост поймать, пристроив рядом.       Да, вот так пафосно и романтично, но как есть.       Поднимается, носом ведёт по скуле, по щеке — до губ, лижется и в призывно раскрытый рот толкается языком, ложится так, чтобы членом коснуться члена, после слыша, как Ян судорожно, трепетно охает.       То ли затискать хочется, то ли трахнуть.       Затискать, наверное, всё же сильнее, а трахнуть сегодня Минхо его не сможет — настроение не то, усталость на плечах горами, и Чонин слишком доверчив и хрупок, что ли, трепетен и, в общем, такой, кого не трахать, а любить. Нежить, ласкать, гладить, как котёнка, осторожничать и к каждому издаваемому им звуку прислушиваться, за эмоциями на лице следить, чтобы больно или неприятно ненароком не сделать.       И хрен с ним, что парень третий десяток разменял, он явно может за себя постоять и не рассыпется от одного неаккуратного взмаха руки. В Минхо есть такая потребность — заботиться и оберегать, даже если опасностью рядом и не пахнет. И эту потребность он — не без помощи Чонина; они говорили об этом, младший сам кайфует, когда крепкое мужское плечо рядом чувствует и точно знает, что в обиду его никто не даст — закрывает.       Для удобства с Чонина приходится слезть и улечься рядом. Пальцы — смазать лубрикантом, по одному ввести внутрь, губами поймать тихие вздохи, сцеловать влагу с ресниц, растягивать Яна неторопливо и внимательно, параллельно принимая его честные поцелуи и с охотой отвечая на них. А губы — вкусные и мягкие, отдают зубной пастой и травяным ополаскивателем, тогда как его собственные хранят вкус и запах родного тела, его волос и природной смазки. Немножко саднят от частых покусываний, облизываний и тесного и беспрерывного контакта с кожей, но целоваться Минхо не перестаёт — он хочет, он целый день провёл в офисе, и Чонин заезжал ненадолго тоже, они виделись, да, но за работой он не смог выкроить для него время.       Успел только приобнять и поблагодарить поцелуем в щёку за принесённую из кофейни выпечку и айс-американо, перекинуться парой слов и глазами извиниться. Ничтожно мало. Но дать больше тогда элементарно не было возможности. И сил, честно говоря. — Встань на четвереньки, ко мне спиной, — добрым приказом говорит Минхо, наклоняясь к уху, и в хрящик слабо кусает. Чонин слушается — уже по случайной привычке, неосознанно, даже своей покорности за собой не замечая. Переворачивается на живот, встаёт в коленно-локтевую и прогибается в пояснице, выпячивая привлекательный зад. Удивительно, но получается у него ни разу не пошло, даже без намёка на грязь — он изящен и красив, как экспонат в музее, что на него только и остаётся, что смотреть и восхищаться. С открытым ртом, забывая моргать и дышать, робко тянуть руки, но тут же по ним получать, потому что трогать — запрещено.       Хотя Хо разрешено всё. Сейчас — точно.       Он ведёт ладонью от шеи до ягодиц, оглаживает изгибы, добавляет вторую руку и самозабвенно гладит, ощупывает и откровенно лапает крепкие бёдра, за талию плавно дёргает на себя, чтобы членом проехаться меж ягодиц, и охает, когда охает Чонин.       Даже в сексе — синхрон и неосознанное копирование эмоций, звуков и жестов.       Минхо не входит — глупо тычется головкой в расселину, давая и себе, и младшему время привыкнуть к ощущению человека сзади. У них давно не было полноценного секса — ограничивались отсосами, риммингом, взаимной дрочкой и петтингом. Уставали или просто не видели в этом необходимости — научились достигать высшего уровня близости несколько иначе, обходными путями, и кайфовать от этого не меньше, чем если бы в наездников играли.       Он нагибается к шее, потирается носом о короткостриженный загривок, выпирающие позвонки, крепкую спину, целует и губы от кожи практически не отрывает. Кольцом пальцев обхватывает член и медлительно надрачивает, грудью практически на младшего наваливаясь. — Хо, — хрипло, тут же прокашливаясь и голову поворачивая в профиль. — Сними футболку. — Зачем? — ему жалко; будто сними он её и выбрось на пол — она исчезнет насовсем. Соображающей частью своего мозга он, может, и понимает, что оно так не работает, но без ума влюблённой — готов бороться. —Всё же ок, мне не жарко. — Хо-о, — ещё раз, но теперь с ноткой осуждения в голосе. — Ты в футболке всегда, скоро даже душ в ней будешь принимать. Дай мне хоть в сексе почувствовать тебя без лишних тканей. — Никогда не пойму, что во мне такого прикольного, что ты постоянно пытаешься меня раздеть… — хмурится. — А где ты видел, чтобы конфеты ели с фантиками? — и лукаво улыбается. На щеке вырисовывается очаровательная ямочка, и Минхо не лишает себя радости бегло её чмокнуть. — Это ты типа сладким меня назвал? — Возможно. А у меня жопа сейчас слипнется, не хочешь ускориться?       Презервативы, предусмотрительно спрятанные в прикроватный ящик, находятся за пару секунд — даже не приходится всё переворачивать и портить наведённый Чонином порядок.       Минхо не торопится — делает всё медленно, лениво, и на Яна, элегантно поправляющего свою чёлку и краем подушки вытирающего испарину со лба, успевает позалипать. Вот кто действительно красив и сладок, и вот кого действительно нужно раздевать. Есть, на что посмотреть и что потрогать, в отличие от него самого. Но спорить и доказывать сейчас — бессмысленно, как и внутренне себя хуесосить. Перед ним Чонин, изогнутый в изящную дугу, с выпяченным задом и россыпями родинок на плечах, спине и немножко — ягодицах. Последнее — вообще очаровательно, но внимание Минхо на этом акцентирует только в мыслях, тогда как в реальности — отпускает себя, льёт больше лубриканта и ладонями раздвигает чужие ягодицы, чтобы через пару поглаживаний, мимолётного поцелуя в лопатку и тихого «Такой красивый…» осторожно толкнуться головкой внутрь.       Чонин свистяще выдыхает через нос.       Мурашит, импульсами сковывает каждый кусочек тела, и с каждым сантиметром, Чонином принимаемым с тихими, несдерживаемыми «давай-давай-давай», становится всё сложнее держать лицо и ровно дышать.       Ян никогда не любил эти церемонии. Даже когда дискомфортно, даже когда первые секунды больно — он терпит и насаживается сам, если Минхо вдруг, замечая неладное, тормозит и пытается понять, всё ли идёт так. На разговор вывести не получается, сколько бы Ли ни пытался, а переживания обычно разбиваются о довольное послеоргазменное лицо и разомлевшее тело, ленивые поцелуи и объятия, в которых нежности всегда — не счесть.       Двигается медленно, темп не наращивая, а наоборот — будто замедляя, и даже не ради пресловутого «дать привыкнуть», хотя и это, на самом-то деле, тоже. Просто хочется почувствовать Чонина не членом и прочими половыми, не вытрахать из него последние остатки сил, не взять его грубо и «дорвавшись», а на уровне эмоций и — банально — чувств.       Чтобы сердце бабочкой ощущалось, крохотной птичкой в грудной клетке билось, легонько и ненавязчиво, вибрации трепета и любви разносило по всем уголочкам души.       Он держит младшего за плавный изгиб талии — крепко, но не до синяков. Держится за него сам, чтобы от напряжения и усталости подрагивающие ноги в самый неподходящий момент не повалили его ничком. Помогает держаться Яну — тот тоже за сегодня устал, и по отсутствию бессмысленной болтовни и по его абсолютной покорности, не прерываемой даже лисьими играми, как бывает обычно, это становится понятно.       Раз на концерте он ляпнул: «Ухватись за него — и держись всю жизнь». Тогда Минхо не придал этому никакого значения. Шутка же, да и по контексту фраза подходила. Ничего в ней удивительного и проёбистого. Теперь — понимает, что неосознанно всё же ухватился и фразе этой безоговорочно следует. Насчёт всей жизни сказать не может, загадывать так наперёд несколько опрометчиво, но — держится, держит и помогает держаться.       Входит плавно, покачивает бёдрами, перебирает пальцами и меняет положение потеющей ладони, перекладывая с места на место и ощупывая каждый миллиметрик родной талии и округлого бедра. Обхватывает его поперёк груди и вынуждает упереться ладонями в постель, чтобы навалиться на него и грудью прижаться к спине. Носом зарывается в волосы на затылке, в ухо Чонину пыхтит и тормозит — до тех пор, пока не останавливается совсем. Член — в младшем, губы — на его загривке, ухе, плечах, шее и ниже — насколько возможно. Он целует и дышит, обнимает одной рукой и щупает плоскую грудь, по выступающим рёбрам проводит подушечками пальцев и чужую дёрганность — ему щекотно — сцеловывает. — Давай поменяем. — М-м? — непонимающе, но всё же без особого интереса — он занят важным делом: выцеловывает загривок и в короткие волосы сопит. — Я хочу лицом к лицу, — просяще говорит Чонин, опуская вниз голову, чтобы больше местечка для поцелуев в шею Минхо открыть.       В просьбе слышится отдалённое смущение, и Ли находит это милым — улыбается, звучно чмокает за ушком, что-то фырча, самому мало понятное. Переворачиваются — неторопливо, никуда не спеша и давая друг другу привыкнуть к сменившейся позе. Чонин устало валится на спину, вытягивается, как кошка на диване, и облегчённо выдыхает, к ожидающему его Минхо пододвигаясь ближе и недвусмысленно раздвигая ноги.       Обвивает ногами талию, стоит Минхо нависнуть и коленками съехать по постели чуть вниз, чтобы к Яну удобно пристроиться. Обвивает руками шею, стоит Минхо корпусом опуститься ещё ниже, и, приподнимаясь, трогательно приникает к губам в ненавязчивом поцелуе. Обвивает своей отчаянной любовью всё тело, всего Ли, каждую его клеточку, зная, что это — взаимно.       Лино целует его тоже. Руками упирается в матрас, и для неподготовленных мышц это тяжело — удерживать часть чужого веса и часть своего, при этом охотно отвечая на поцелуй и контролируя движение языка. Но не впервой же. Чонин эту позу — лицом к лицу — любит за поцелуи. Никогда в этом не признаётся, спихивает всё на то, что ему лежать просто прикольно, но только дурак не срастит что к чему, когда первое, что Ян всегда делает, переворачиваясь на спину, — лезет целоваться.       Вылить на пальцы щедрое количество смазки, равномерно распределить по члену, подтянуть Чонина выше и плавно в него толкнуться. Минхо этот алгоритм выучил наизусть. Смазки он никогда не жалеет, а с того, каким младший становится покорным и беззащитным в его руках, каким «маленьким», как бы обозвал его Твиттер, он кайфует едва ли не сильнее, чем с его запаха. А от запаха на затылке шевелятся волосы и миллионы приятно-колючих ежей пробегают под кожей марафоны. — Как же ты пахнешь, пиздец… — двигаясь резковато, порывисто, безошибочно находя нужный угол, толчки под которым делают Чонину особенно хорошо, хрипит Ли куда-то в чужое ухо, своим же улавливая несдержанные полустоны и с каждым движением сильнее сбивающееся дыхание. — Как? — шумно втягивает носом воздух, прижимая к себе сильнее — ногами сжимает талию, руками — шею. — Расскажи, как я пахну.       Тормозит — задумывается, но бёдрами продолжает взад-вперед двигать, параллельно вдыхая аромат чужих волос. Шампунь, очередная уходовая штука и сам Чонин. — Как что-то до смерти родное. — Это строчка из песни? — Может быть.       Больше они не разговаривают.       Но целуются. Много, слюняво, прерываясь на подышать и постонать друг другу в губы, хотя стонами как таковыми эти звуки не назовешь — шумно дышат, хрипят, пыхтят, порывисто выдыхают нетипично высокую ноту; Чонин что-то шепчет, перебирает губами в немом «Бля, да, да…», «Давай» и «Ещё».       Они даже не сдерживаются — они просто привыкли быть тихими, этот маленький, пульсирующий сгусток любви прятать под одну на двоих кровать, делиться только друг с другом — и больше ни с кем, знать наверняка, что их тайна тайною и останется, никто не услышит, как они друг друга любят, и никто не расскажет, чем они занимались вечером четверга.       Конечно, обстоятельства тоже вынудили такими быть — отрицать это нельзя, даже глупо. Но Минхо, наверное, не жалеет. Моментами — да, моментами раздражает и больно грызёт, но то лишь моментами, краткосрочными и незначительными, а если общую картину смотреть и её анализировать — о чём тут жалеть? Они любят друг друга вопреки всему. Чувств не стало меньше или больше от необходимости прятать и прятаться, от прикованных к ним глаз и каждодневных попыток людей залезть к ним в трусы и постель. Это главное. Поначалу было тяжело — но никто и не обещал, что будет легко, и каждый из них, переступая через черту, где кончается дружба и начинаются отношения, осознавал, что придется им нелегко, и частично был готов к поджидающим их трудностям.       Они вывезли. Не погасили и не потеряли то, что когда-то между ними вспыхнуло однажды. Теперь — дышат друг другу в кожу и без того тихие звуки заглушают ласковыми поцелуями, трепетно жмутся друг к другу и слышат, как за слоями кожи, мяса и костей бьётся любящее сердце.       Минхо дышит Чонином. И это, пожалуй, одно из главнейших его достижений.       Раз, два — семь. Или десять. Сколько-то толчков — и Чонин зажимается, зажмуривается, задерживает дыхание, чтобы через пару секунд с искривлённым в оргазме лицом спустить себе на живот.       У него красиво раскрываются губы и красиво блестят в свете ночника, красиво трепещут на закрытых веках влажные ресницы, красиво хмурятся брови и красиво залегает меж ними морщина, красиво путаются на мокром лбу волосы, прилипая к коже легкими кудряшками, красиво краснеет лицо — в румянце тонут щёки, ниже — пятнистая шея и грудь.       Он весь — красивый.       Тонким запахом пота и прочих телесных выделений Минхо упивается, как и тем, насколько красив такой Ян — разморенный и оттраханный, пусть это слово в контексте их секса звучит больше смешно, чем правдиво; в любовном порыве слизывает с виска солёную капельку и прикусывает линию челюсти.       Ему остаётся совсем ничего, буквально не больше минуты, чтобы кончить тоже и, предварительно сняв презерватив с члена, бесформенной массой на Чонина свалиться. Они лежат так — снова — не больше минуты, потом — по прихоти Яна переворачиваются, и чужое желание заниматься сексом лицом к лицу Минхо внезапно понимает — лежать на спине и правда прикольно.       Хоть и не в этом дело. — Я понял! — шоколадные глаза загораются озарением.       Минхо по-хозяйски кладёт горячие ладони на мягкие ягодицы, зная, что Чонина этим с толку не сбить, и воспримет он это, как если бы вместо ягодиц была спина, — привык уже, даже сам иногда свою жопу подставляет в качестве антистресса или способа справиться со скукой.       А Минхо кайфово. Лежать, наминать её и лениво наглаживать. — Боюсь спросить, что. — Я понял, куда тогда пропала моя майка «I’m not cute», — говорит, щурится, пальцем тычет в грудь. — Это всё ты, воришка, блин! Так и не сознался ведь! А я же точно помнил, как складывал её в сумку, прям сверху специально положил, чтобы точно не забыть взять её домой в Пусан, на фотосессию сходить хотел… Вот почему ты тогда так странно себя вёл, когда я позвонил тебе жаловаться и просил поискать, блин, а ты…       Затыкать поцелуем — дёшево и банально. Но Минхо, вспоминая тот случай и выслушивая гневную тираду, чувствует, как приливает к лицу кровь, и просто не может не прекратить этот словесный поток, на крышку его гроба, куда он сам себя и уложил, так глупо спалившись, закидывающий только больше земли. Но Чонин будто не чувствует никакого подвоха — быстро вовлекается и даже инициативу перехватывает, первым толкаясь языком в рот и добавляя в спонтанный поцелуй слюнявости.       Ян как-то сказал, что раньше к поцелуям был безразличен, и этот факт, всплывая периодически у старшего в голове, укутывает его — с головы до ног — в теплый воображаемый плед.       Всегда приятно положительно на кого-то влиять, что-то в ком-то неосознанно менять и быть в чем-то первым. — Подожди, — отстраняется от лица, но совсем немножко — чтобы удобнее было говорить и смотреть в глаза. Минхо напрягается и сжимает в пальцах его, Чонина, задницу. — Перестань так волноваться, я просто спрошу, а отвечать или нет — твоё дело. Я заставлять не стану, — его голос спокоен и осторожен, и Ли правда расслабляется. Не успокаивается, конечно, и волноваться не перестаёт, но по крайней мере пальцы разжимает, возвращаясь к ленивым поглаживаниям. — Давно ты обнаружил это в себе?       Минхо думает. Не вспоминает — боже, нет, такое из памяти не выбросить и просто так не забыть — просто думает, рисуя в голове нечёткие «за» и «против» и пытаясь вычислить, что он потеряет, если свой маленький секрет раскроет.       С удивлением понимает: ничего.       И никого.       Зрительный контакт снова бешеный, но до ужаса привычный. Они не смотреть друг на друга не могут, и даже один этот факт все переживания младшего касаемо того, что его не примут, буква за буквой стирает. — При первой встрече… — дёргается от неожиданности, когда на его щёку опускается тёплая ладонь, но приникает к ней и по-кошачьи трётся. — Ты тогда вылил на себя три флакона одеколона, тебя за пятьсот километров можно было почувствовать, но меня прикололо. Потом начал принюхиваться к другим твоим запахам — дезик там, еда какая-то, гель для душа, когда мы в одном номере ночевали. У меня это неосознанно всё получалось. А один такой раз, когда ты в душ ушёл, я понюхал твою футболку. Я почувствовал себя маньяком каким-то, потому что меня так впёрло, как никогда не впирало, и чувство внутри такое… Странное… Не знаю, как объяснить, — он краснеет и уводит взгляд, договаривая уже, глазея на россыпи родинок на чужом плече. — А когда мы первый раз потрахались, у меня вообще крыша съехала. У меня нюх пиздец обострился. Твой запах в носу стоял ещё часа два после того, как ты ушёл к себе, и я полночи потом подушку нюхал, как долбоёб, и не хотел идти мыться.       Чонин молчит. Задумчиво гладит мягкую щёку и некоторое время залипает в одну точку на чужом лице. — А свою куртку на мою ты всегда вешаешь, чтобы она моим парфюмом пропахла? — А я так делаю? — они сталкиваются глазами, и по ошалелому взгляду старшего можно понять, что его вопрос — совершенно искренний, и дурачком он не прикидывается. Он правда не помнит, чтобы хоть раз осознанно так делал. А Чонин, оказывается, замечал даже такие мелочи. — Ты не замечал? — он тоже удивляется. Но через секунду — с чего-то умиляется. — Черт… клянусь, нет… — И отдельную полку ты наотрез отказался мне выделять, потому что хотел, чтобы твои вещи впитали запах моих вещей? — Ну тут нет. Мне просто было впадлу заниматься этими перестановками-перекладываниями, а тебе такое нельзя доверять, потому что ты мои трусы запихнул бы в жопу шкафа, я б потом их сто лет искал. — Подожди, а мои трусы ты… — Было пару раз, — сознаётся и в этом, но не позволяет неловкой паузе повиснуть после этих слов: — И надевал тоже, но только чистые. Реально тебе говорю, не смотри так на меня.       Чонин заметно краснеет и прокашливается, дёргает бровями, уводит взгляд и думает что-то своё, пока Минхо с каждым произнесенным словом чувствует, как ощущение лёгкости и освобожденности оседает на душе приятной прохладой. — Я нюхал свои трусы, и не то чтобы я удивлен сейчас, что тебе хватило всего двух раз. — Э, нет, ты не так понял. Мне понравилось нюхать твои трусы. Просто когда я делаю это, я чувствую себя ещё бо́льшим извращенцем, поэтому не нюхаю их, даже когда очень хочется. — Если мы продолжим, я лопну от смущения. — А если я тебя поцелую?       Чонин ничего не отвечает — просто улыбается и чуточку, едва заметно подаётся вперёд, дёргая носом вверх и с готовностью на обещанный поцелуй отвечая, когда Минхо, хмыкая, касается его губ своими.       Потом Чонин скажет, что Минхо — исключительный, что теперь он может открыто таскать его футболки и надевать их дома или под свои бесконечно огромные толстовки, что стесняться этого не нужно совершенно, а Минхо спрячет лицо в его груди и глубоко вдохнет аромат кожи, уже не скрывая, и скажет, что дом для него пахнет именно так.       Он его ни с кем не спутает.       И дом для Минхо действительно пахнет именно так: вишневым гелем для душа, дорогим парфюмом, иногда — сигаретами, уходовыми средствами, коих у Чонина хоть жопой жуй, крепким кофе и естественным его запахом, описать который словами невозможно, как и не полюбить его.       Невозможно тоже.       Минхо зацепился чуть ли не в первую их встречу — и держится до сих пор. Тогда чётко оформленных ассоциаций в голову не шло, но сейчас — дом, любовь и что-то родное, необыкновенное и прекрасное. И в этот дом, где Чонином каждый угол пропитан, где его принимают и любят, странности не считают странностями, а если и считают, то исключительно в положительном ключе и ласково называют «изюминкой», где ждут и подставляют шею для того, чтобы устало выдохнуть и просто подышать, Ли всегда будет рваться.       Не может не.