Kororon

      Сугуру, Сугуру, Сугуру... Что же пошло не так? Почему он ушел? Что Сатору сделал не так?       Перед глазами мелькают все последние события. Годжо сжимает в одной руке очки, другой тянет себя за волосы. Когда он умудрился проебаться настолько сильно, что Сугуру просто молча ушел?       На душе волки воют. Этих же волков перегрызли пришедшие тигры. Кровавая баня на сердце Сатору добирается и до него. Он почти что слышит, как тигры скалятся на него, рычат. Или это, быть может, собственное бормотание?       Голова раскалывается. В ушах звенит. Сатору чувствует, как щеки обдает мокрым жаром, судорожно пытается вытереть его руками. Потом слышит треск. Боится раскрывать дрожающую ладонь. Остается фантомная режущая боль.       — Треснули...       Сатору так бережно берег их. Пылинки сдувал, каждый вечер протирал, полировал дужки несмотря на то, что они слегка натирают уши. И сейчас сам сломал. А сломал ли он их с Сугуру связь так же? Надавил слишком сильно? Перегнул? Оттолкнул?

Я: «Ты знаешь, где Сугуру?»

      Отправленное в истерике сообщения всем, кто с ними был в тот вечер, так и осталось непрочитанным. Звонки самому Сугуру остались без ответа. Один, два, двенадцать, тридцать семь... Годжо тошнит от писка в телефоне. Пять процентов героически пытаются растянуться на побольше. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети...»       Вот так значит, да? Выключил телефон, ушел. Бросил. Сатору вдруг обнаруживает, что прокусил губу. Вдруг обнаруживает, что разбитый телефон валяется на два пролета вниз, к метро. Вдруг обнаруживает, что поднялся и сжимает кулаки все крепче. Одно стекло не выдерживает, трескается. Годжо тут же разжимает руку, позволяет очкам упасть. Ничего страшного, но больно-больно-больно...       Годжо вдруг осознает, что голова пуста. Как так? Столько мыслей и по щелчку нет ничего. Только остатки слез на уголках глаз. Он снова садится на каменную лестницу, упирается локтями в колени, кладет голову на руки. Снова зарывается в волосы пальцами, снова тянет. Надеется, что боль сможет протрезвить, сможет подсказать, где же он ошибся.       Сугуру никогда не жаловался на излишнюю тактильность Годжо. Он ставил рамки, четко показывал, когда уже перебор. Он помогал ограничивать его, Сатору, эмоции, заземлял его, приводил в чувства. И не сопротивлялся этому, делал охотно. Охотно ли? Чувствовал ли он себя ответственным за безбашенное поведение Годжо? Предпочел бы он Сëко, а не его? Вдруг она нравилась ему, а Сатору просто занимал все место собой, не давал его эмоциям сформироваться? Был ли он слишком настойчивым? Слишком громким? Вдруг Сугуру вообще не хотел с ним общаться, а Годжо навязывался? Он был так увлечен этим человеком, что перестал воспринимать его? Души не чая в своем внутреннем образе Сугуру забыл про Сугуру настоящего?       Еще треск. Простреливающая боль. На руках остаются крашеные волосы. Ну вот он, уничтожает все, к чему Сугуру притрагивался, все воспоминания о них. А стена? Еще сегодня утром Сугуру говорил об этом. Как же все фотографии? Там — он. Всю свою стену Годжо посвятил одному ему. А он обмолвился о снятии фотографий, значит, планировал свой уход? Как давно Сугуру стало с ним некомфортно? И насколько же это нужно быть тупым и слепым, чтобы не замечать этого?       Кажется, Сатору повторяется.       — Сугу... ру...       А вчерашние взгляды? Вчерашний нежный голос Сугуру, его слова о том, что Годжо — его лучший друг? А момент перед расставанием, после которого Сугуру сам предложил переночевать вместе? Да ну нет, не может так быть, не мог Гето притворятся. Или мог? Если мог, то как долго же он играет эту роль «хорошего друга»?       — Блять, Сугуру! — Годжо задыхается. Слезы душат упорно и бесповоротно. Не будет того, кто пригреет в объятиях, кто погладит по голове и успокоит, — Сугуру, где ты, Сугуру...       Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Прости меня, Сугуру. Я люблю тебя, Сугуру, не уходи, Сугуру, прости меня, Сугуру, не уходи, Сугуру!       А потом он вдруг снова оказывается в метро. Треснутый телефон работает через раз. Удивительно, что вообще работает. Годжо пытается написать что-то ему, его Сугуру. Выходит какая-то быссмыслеца, нонсенс, такой же, как и у Годжо в голове. Он по привычке скорее нацепил треснутые очки, левое стекло сломалось пополам и пошло мелкими трещинками. Отвалились еще кусочки, будто формируя зубы. Зубы эти, должно быть, предназначены для того, чтобы вонзиться Годжо в горло.       Не уходи, Сугуру. Только будь там. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

———

      Сугуру дважды стучит по краю пачки. Вынимает сигарету, зажимает фильтр в зубах. С пятого раза попадает по колесику, царапает большой палец. Недовольно шипит. Как так у Сатору получается поджигать с первого раза и без каких-либо повреждений, а он обязан мучиться?       Указательный и средний пальцы остаются на сигарете. Гето плевать, что джинсы мокнут в волнах, волосы теперь все в песке. Он просто смотрит на звезды, медленно вытесняемые рассветом. Старается не думать ни о чем, но мысли все равно роятся, гудят в голове.       Плохо, Сугуру, что ты курить стал. Плохо, Сугуру, что дома не ночуешь. Плохо, Сугуру, что лучшего друга молча бросил. У тебя могло быть еще столько счастливых моментов с ним, так почему ты испугался, зачем ушел?       Плохо, Сугуру, плохо.       Как же наплевать.       Сугуру глухо кашляет от первой затяжки. Единичный кашель перешел в приступ. Гето поворачивается на бок, сигарета валится из рук. Он поджимает колени к груди, тычется в них носом, чтобы не видеть четыре бычка, вкрученных в самодельную песочную горку. Глаза слезятся от усилий, с которыми Сугуру сжимает сам себя. Смутное желание уменьшится в такую же точку, как и звезды, с каждой секундой растет все больше. Он был бы полезнее в виде простой белой малюсенькой лампочки в черном-черном небе. Осознание лишь навевает грусть. Может, проще будет утопиться?       — Что ж ты делаешь, Сугуру? — шепот самому себе, — До чего ты докатился?       Отпустило. Никакой крови во рту снова нет, но это, кажется, третий за последние десять дней приступ. Что-то зачастил. Пора бы завязывать. Какими бы серыми и скучными не казались дни, умирать совсем-совсем не хочется.       — Сугуру!       Восхитительно. Для полного счастья ему, конечно же, не хватало болезненных галлюцинаций. Или это ангелы в образе Сатору Годжо зовут его на тот свет?       Сатору бы пошло быть ангелом. Он высокий, худой, с белыми волосами и счастливой улыбкой. И глаза... Сугуру душу продаст за эти глаза, если потребуется. Такие прекрасные, что походят на голубое небо другого мира, но, тем не менее, светят и дарят тепло они совсем реально. Для Сугуру эти глаза — лучшие, в них присутствует так много нежности и заботы, и все ему одному во внимательных взглядах, которые Сатору делает особенными.       — Сугуру, черт возьми!       — Сато... ру...       Реальный. И бежит сюда. Запыхавшийся, раскрасневшийся, спотыкающийся на песке. Гето садится. С распущенных волос на лицо сыпятся пещинки, ветер поднимает пряди, они неприятно лезут в глаза и нос, но это все неважно. Важно другое: что тут делает Годжо? Почему он тут? Почему он пришел даже после того, как Сугуру снова оставил его?       Сугуру снова встречаются с тем колющим страхом, чувствует, как что-то тянет в груди. Поднимается. Мокрые ноги неимоверно сколзят, он чуть не падает сначала. Нужно бежать, просто убежать от него, оторваться, потом заблокировать и забыть, как хороший сон, самый великолепный сон из великолепнейших возможных. Сатору слишком хороший для Гето. Он не хочет вредить ему еще больше. Не хочет портить его чистоту и красоту. Эгоистичные порывы остаться с ним и только с ним были давно-давно задушены, но терерь воскресли снова, чтобы вместе с ветром мешать Сугуру бежать.       А потом Гето чувствует чужую руку в своей. В ту же секунду ноги подводят, он соскальзывает, валится и катится в море. Волна накрывает неожиданно. Отрезвляет своим холодом, душит своей неизбежностью. Сугуру барахтается, пока снова не натыкается на что-то теплое, что с готовностью сжимает его в ответ.       — Ты совсем дурак?       Сатору... Его милый Сатору, Сатору, Сатору, Сатору! Сердце будто сделало четверное сальто, пробежало марафон на ушах. Все прошлые самовнушения и убеждения испарились сразу же. Не сможет он так.       Гето привстает на локтях, чтобы не оказаться под водой снова. Поджимает губы, подбородок, хмурится. Очки милого-милого Сатору слизывают волны, а сам он смотрит так пристально и обеспокоенно, что у Сугуру сердце еще и сжимается.       — Что с тобой случилось сегодня вообще?! — не унимается прелестный Годжо.       А Сугуру тянется. Заправляет белую прядку ему за ухо, подается ближе. Медлит всего секунду, перед тем, как прикрыть глаза и пропустить судорожный вдох.       Он все понимает. Принимает. Сатору вопреки всем сожалениям не отстраняется, а кладет свою руку поверх руки Сугуру.       Поцелуй оказывается соленым.       Сатору не сопротивляется. Он старательно вытирает слезы Сугуру ладонями, жмется ближе и ближе, прижимается губами в новых требовательных поцелуях, игнорируя скрип песка на зубах. Милый-милый Сатору гладит его по волосам, в перерыве между вдохом и выдохом еще умудряется шептать какую-то нежную бессмыслицу, которая сразу же глушится морем. Мокрые насквозь, грязные и расстроенные, они целуются так жадно.       — Сатору, — рыдания становятся все тише, — Сатору, прости меня...       — Мне не за что тебя прощать.       Сугуру благодарен ему за то, что он больше не спрашивает. Только улыбается нежно. Принимает и так, позволяет оттянуть этот разговор. Все время смотрит, пока они выжимают одежду и обуваются, смотрит так, будто Гето исчезнет, если он отведет взгляд. Потом Сатору сцепляет их пальцы, подтягивает ближе и снова целует. И губы его прекрасно мягкие и теплые, нежные, родные.       — Знаешь, — свободную руку Сатору кладет Сугуру на щеку, подушечкой большого пальца гладит по скуле, — Если тебе вдруг захочется поговорить о чем-то, ну... В общем! — он закатывает глаза, пока пытается подобрать слова, и Гето улыбается, когда Сатору начинает говорить громче, снова становиться собой: — Не молчи короче! И не убегай больше, — голос становится сбивчивым шепотом, самым сокровенным и личным до бесконечности, — Не оставляй меня.       Гето только и остается, что с готовностью кивнуть. Не оставит, конечно нет. Он обещает ему это взглядом, сжатыми пальцами. Вслух не говорит, но знает, что его поняли.       Говорят, есть три простые истины. Три простые истины, которые утонули тяжелым камнем в море воспоминаний, остались погребены под трепетными поцелуями на берегу и были задушены робкими, нежными касаниями холодных рук.       Сатору смотрит в две бездны вместо глаз, и бездны смотрят на него в ответ. Они уже не кажутся такими пугающими и пустыми, и Сатору знает, что в них он нашел свой покой. Дорожки слез высыхают. Он снова чувствует себя польным. Волки и тигры отступают.       — Я куплю тебе новые очки, хорошо? — Гето выглядит действительно виноватым. Сатору большим пальцем гладит его по тыльной стороне ладони в их «замочке» из пальцев, пытается успокоить, — Только давай в этот раз ты придешь вовремя, а не будешь бежать за мной до самого дома.       Сугуру готов поклясться, что такой смех Сатору — это самое лучшее, что он слышал в своей жизни. Тихий, расслабленный, искренний... И только для него. Даже рассвет не может затмить блеска в его великолепных глазах. Небо становится розовым, солнце оранжевыми мазками остается на волосах Сатору, и ветер треплет его одежду так, будто он — действительно ангел, только ореола не хватает. Самый лучший ангел из всех. У Сугуру в груди тянет, пока он шагает рядом по песку, уже не обращая внимания на наличие его в ботинках.       — Мы можем пойти вместе, м? Ты, кажется, оставил свою кепку в метро.       — Прости.       — Прощаю, прелесть.       — А?       — Тебе не нравится? — улыбается Сатору так задорно, что ни у единого протеста или сомнения просто не осталось и малюсенького шанса остаться, — Это, вообще-то, ты меня поцеловал.       — Нравится. Очень нравится, — Сугуру тушуется всего мгновение, — Ты когда... — сердце так шумно стучит, — Ты же не уйдешь, а?       Сатору сияет ярче, чем рождение сверхновой. Улыбается ярче всех падающих звезд, счастливее всех самых счастливых людей во всем бренном мире:       — Ты чего? Хоть всю вечность с тобой буду, хоть две!       И даже если небо упадет, все звезды взорвутся, мы сможем справиться со всем вместе. Необязательно сейчас, можно потом, когда ты будешь готов открыться мне. И я буду рядом с тобой для тебя. Я подарю тебе краски жизни, покажу новые рассветы, чтобы потом ты сам мог решать, когда избавиться от прошлой роли и начать идти вперед. И я буду рядом, мой любимый, единственный, который у меня когда-либо мог бы быть.