Красота требует жертв

***

Эта сладкая боль жжёт в груди,

      

Зависти моей мотив

      

Словно огонь, душу пожирает,

      

Как отрава, убивает;

      

Эта сладкая боль, этот страх

      

И пускай лицо в слезах

      

Пусть всем видна боль мученья

      

Мне без пытки нет прощенья.

                    — Чуя, что с тобой случилось? Я тебя не узнаю.       Со свистом втянув воздух в готовые с минуты на минуту разорваться от напряжения лёгкие, Чуя поднялся, стараясь игнорировать пульсирующую боль в колене, которым он ударился уже третий раз за тренировку. Однако не успел юноша сделать полноценного шага, как тут же согнулся пополам и схватился рукой за борт катка, не удержав гримасу муки.       Накахаре не нужно было поднимать голову, чтобы знать, что его наставник улыбался, в то время как его голос звучал сталью. Но это была вовсе не снисходительная и не подбадривающая улыбка. Иногда Чуе казалось, что Мори находил какое-то садистское удовольствие в наблюдении за его неудачами. Юноша даже мог представить, как Огай сейчас глядел на него. Так смотрит хозяин на потерявшую все охотничьи навыки и ставшую потому бесполезной собаку; так смотрит хищник на загнанную в угол жертву, готовясь напасть.       Но Мори не нападал. Они ещё успеют выяснить отношения, но только не здесь. А там, где их никто не увидит. И, желательно, не услышит. Огай безмолвно следил за Чуей, и только брови бывшего доктора с каждым неверно выполненным элементом всё больше и больше сводились к переносице.       Продолжавшаяся с раннего утра тренировка не задалась с самого начала: Накахара падал везде, где только можно было падать, но сдаваться не желал, упрямо повторяя, что может сделать лучше. Ведь не может же он сказать, что причиной такой рассеянности и кругов под глазами на два тона темнее, чем обычно, являлся его главный конкурент! Забинтованный придурок, видимо, целью всей своей жизни определил задачу довести Чую до нервного срыва, решив, что изводить Накахару — занятие невероятно весёлое и увлекательное. На своё новое хобби Дазай усилий и времени не жалел — то стучал сопернику в стенку ночью, мешая спать; то подставлял подножки в столовой, отчего Чуя однажды едва не выронил поднос с едой; то просто изводил язвительными оскорблениями и подколами.       Накахаре казалась, что неудавшийся самоубийца преследует его везде, страстно желая позлить одним своим присутствием — и Чуя не преувеличивает, потому что даже в тренажёрном зале не была исключена возможность их якобы «случайного» пересечения. Если Чуя приходил на каток, и там уже находился Осаму, следующие несколько часов тренировки можно было заведомо считать испорченными. Если Чуя вдруг оказывался в одном пространстве с Дазаем, первому приходилось мгновенно удалятся, так как дышать одним воздухом с последним он был способен не более пяти секунд.       Чуя не понимал, где на жизненном пути он оступился и за какой грех судьба свела его с катастрофой по имени Осаму Дазай. Но сознание тут же услужливо выдавало ответ: когда зашёл той проклятой ночью «в гости» к суицидальному соседу-сопернику. Ему определённо не стоило этого делать — не такой благодарности в виде ежедневных издевательств от спасённого он ожидал. Лежи сейчас Дазай где-нибудь под землёй, Чуя точно сохранил бы себе больше нервных клеток. Теперь же стратегически важной для юноши стала задача не убить своего главного конкурента в порыве ярости и крепко сжимать зубы, встречаясь с насмешливым взглядом карих глаз.       Накахара задыхался от ненависти, но вынужден был подавлять в себе это съедающее заживо чувство и мило улыбаться во благо собственной репутации каждый раз, когда журналисты спрашивали его о фигуристе-самоубийце.       Однажды, правда, Чуя всё же не вытерпел, и, после очередной колкости, вцепился противнику в воротник, однако дальше дело не зашло — Накахара встретился взглядом с беспросветно-тёмными глазами и остолбенел. В них не было той ненависти, которая горела в глазах самого Чуи каждый раз, когда он смотрел на забинтованного суицидника. В них вообще ничего не было. Если бы не вечно изгибающиеся в усмешках губы, невозможно было бы подумать, что Дазай вообще способен испытывать какие-то чувства — настолько бездушными казались его глаза.       И это окончательно вывело Чую из себя. С ним просто игрались.       Дазай Осаму был средоточием всего, что Чуя на дух не переносил: наглости, безответственности, излишней самоуверенности, а ещё — таланта. У Накахары от одного этого слова кровь начинала кипеть в жилах. Понятие таланта юноша не признавал, а всех людей, к которым его применяли, откровенно презирал. Всех своих успехов в фигурном катании Чуя добился только благодаря труду до кровавого пота и своему отчаянному упорству, а не счастливому дару с небес. У него не было никаких природных способностей, зато была целеустремлённость, лучший друг на протяжении вот уже нескольких лет, и желание стать тем, кем он являлся сейчас.       Но когда Накахара смотрел, как катается Дазай, не поверить в существование таланта было тяжело. Истинная гениальность, безукоризненная грация, он двигался так, будто рождён был обладать льдом. Во время катания на его лицо не ложилась тень напряжения или усталости; он выглядел безмятежно, почти умиротворённо, будто все эти заставляющие сердце Чуи замирать прыжки, отрывистые взмахи руками и нечеловеческая скорость были ничем. Манящая, опьяняющая красота, от которой Накахара терял рассудок и ощущал острую потребность вырвать себе глаза, но в то же время не мог оторваться, словно околдованный. Убийственная для него красота.       Юноша настолько увлёкся своими мыслями, что даже не заметил, как Мори положил руку ему на плечо — резко накрывший всё тело могильный холод послужил осознанием.       — На сегодня ты свободен, — голос Мори звучал бесстрастно и почти безразлично, но от Чуи не укрылась таящаяся в глубине помрачневших багряных глаз угроза. — Надеюсь, ты понимаешь, что такой результат никуда не годится.       Юноша даже не посмотрел вслед уходящему наставнику. Мгновение, и Накахара остался в полном одиночестве.       Может, прошло несколько минут, а может и несколько часов, когда Чуе наконец удалось сбросить оцепенение. Моргнув, юный фигурист растерянно оглянулся. Он всё ещё стоял на катке около борта. Недовольный тем, что так часто случающаяся с ним после неплодотворных тренировок скованность повторилась вновь и размышляя о её возможной причине — а одной из них вполне могло быть то, что он не ел ничего с самого утра — Чуя медленно побрёл в сторону выхода с катка, направляясь в раздевалку.       Небрежно сбросив сумку с коньками на пол, Накахара буквально упал на лавку — ноющие мышцы, в особенности ступни, просто отказывались функционировать. Уперевшись локтями в колени, Чуя уткнулся лбом в свои руки. Думать не хотелось ни о чём вообще. Казалось, от одной попытки начать мозговой процесс и без того пульсирующая голова разорвётся на мелкие кусочки. Накахара так и сидел — молча и не двигаясь, будто безжизненная статуя. Юношу не смущали холод и пустота раздевалки — наоборот, он бы предпочёл побыть здесь подольше, если бы не вероятность, что в любой момент помещение может наполниться людьми, и среди них Накахара узнает того, кого хочет видеть меньше всего в этом мире.       Сначала Чуя сам удивился внезапно возникшей мысли, однако доведённые за последние несколько дней до предела нервы требовали разрядки. Это всегда помогало — что в детстве, что сейчас. В конце концов, сейчас у него была слишком подходящая возможность, и Накахара поддался соблазну.       Осторожно оглядываясь по сторонам, Чуя снова вышел к катку. Как и несколько минут назад, здесь было так же безлюдно, что было только на руку юноше-фигуристу. Чувствуя, как от предвкушения сердце начинает биться как у маленького ребёнка, Чуя ступил на каток прямо в ботинках, и, очутившись на середине начищенного до блеска поля, медленно лёг на спину. Холод льда ощущался даже сквозь одежду, приятно объял взмокший от пота затылок. В рассыпавшиеся вокруг шеи рыже-медовые волосы впутались крупинки снега. Раскинув руки в стороны, Накахара прикоснулся ко льду кончиками пальцев, прикрыв уставшие глаза. По телу прошла волна мурашек, но юноша только сильнее вжался в ледяную поверхность, запрокинув голову. На губах появились очертания блаженной улыбки. Стало легче дышать.       Чуя любил лёд. Он влюбился в него ещё в пятилетнем возрасте, когда родители впервые привели его на каток. Тогда он впервые прикоснулся к волшебному зеркалу. Люди скользили вокруг, кто-то в одиночку, кто-то держась за руки, а иной раз мимо проносилась и шумная компания; в воздухе витал ароматный запах какао и пряников, со всех сторон доносился смех и лёгкая музыка, поднимавшая настроение посетителей катка ещё выше. А Чуя сидел в нелепой позе, и, упёршись голыми ладошками в лёд, широко раскрытыми глазами смотрел, как в нём мерцали отражения разноцветных огоньков гирлянд. Синие, жёлтые, зелёные, красные, они вспыхивали поочерёдно, и каждый горел так ярко, словно сам лёд был праздничной гирляндой. Для маленького мальчика открывшаяся перед ним картина была настоящим волшебством.              Чуя отчётливо помнит, как к нему потом подбежала взволнованная мама, и, рассыпаясь в причитаниях, попросила, чтобы он встал со льда, боясь, что сын простудится. А ведь Накахара даже не заметил, в какой момент потерялся, отстав от родителей. Какой-то озорной подросток вихрем промчался рядом с Чуей, толкнув того в плечо, и малыш тут же распластался на льду, не сумев удержаться на дрожащих как у оленёнка от непривычного ощущения ножках. Он не сильно ушибся и хотел было встать, но внезапный вид мерцающих во льду огоньков приковал всё внимание маленького Накахары к себе.              Скорее всего, именно после этого происшествия в сердце Чуи зародилось желание стать фигуристом. Хотя, быть может, память ему изменяет. От неудержимо пробивающейся улыбки заболел уголок рта.              — Неудовлетворённое сердце не может найти покоя?              Накахара подумал, что через секунду вновь увидит перед собой ненавистный забинтованный силуэт, и юношу бросило в холод.              Но когда Чуя распахнул глаза и увидел, кто действительно стоял перед ним, то его бросило уже в жар.              Наверное, от недосыпа ему мерещатся галлюцинации. У него поднялась температура. Это всё его головная боль. Надо будет попросить у Мори подходящих таблеток. Да, именно это и нужно сделать…              Не может сейчас над ним стоять и приветливо улыбаться Фёдор Достоевский. Сам Фёдор Достоевский. Тот, кем Чуя так восхищался и кого боготворил. Кому отдавал предпочтение на каждом соревновании, которое видел по телевизору, перестав уделять внимание своим соотечественникам. Чьи интервью он пересматривал сотни и тысячи раз.              Фёдор Достоевский, великий русский фигурист семнадцати лет. На родине ему чуть ли не поклонялись, а миллионы поклонников по всему миру мечтали увидеть его невероятное катание вживую. Потрясающие, доводящие до мурашек и сбивчивого дыхания выступления Достоевского всегда служили для Чуи мотивацией. (Похожий мандраж в нём совсем недавно возбудило только катание Осаму Дазая, но не будем об этом).              Фёдор Достоевский был самым главным кумиром Чуи. Он был тем, кем юноша так упорно стремился стать.              Со скоростью молнии вскочив, и, едва не упав обратно и проклиная свои заплетающиеся ноги, Чуя несколько раз глупо открыл и закрыл рот, а потом, видимо вспомнив что-то, покраснел до кончиков ушей и выпалил:              — Здравствуйте!..              Брови Достоевского в изумлении взлетели вверх. Он явно не ожидал услышать из уст французского фигуриста речь на родном языке.              — Видеть вас — честь для меня, — продолжал тем временем Накахара, отчаянно пытаясь не заикаться от волнения и молясь, чтобы его русский звучал хоть немного разборчиво. Он ещё давно специально выучил несколько фраз на языке своего кумира, чтобы при встрече (которая обязательно случится, юноша страстно верил в это) показать своё уважение и заодно произвести впечатление.              Тишину зала нарушил звук аплодисментов.              — Браво, Чуя-сан. Ещё никто никогда не приветствовал меня таким оригинальным способом, — произнёс Достоевский, благосклонно кивнув головой. — И не нервничайте вы так, ваш русский весьма неплох.              «Весьма неплох» — эхом раздалось в ушах Накахары сквозь гулкие удары собственного сердца.              — П-правда? — только и смог пролепетать Чуя уже на французском, резко забыв все буквы русского алфавита, и робко заглянул в аметистовые глаза. Но ничего, кроме спокойствия, он там не нашёл. — А откуда вы знаете моё имя?..              — Я видел несколько ваших выступлений, — на безошибочном французском ответил Достоевский.              Накахара готов был упасть в обморок прямо на месте. Похоже, садистка-судьба решила вознаградить его за страдания. Все негативные события прошедших дней исчезли, померкли пред ореолом света стоящего перед ним сейчас человека.              — Я восхищаюсь такими целеустремлёнными людьми, — неторопливо говорил Фёдор, приложив руку к груди и учтиво не задаваясь вопросом, почему Чуя так жадно изучает его взглядом, — как вы.              Накахара чувствовал, что сейчас от его лица пойдёт пар. Получить похвалу от своего кумира, того, на кого он равнялся, было лучшим подарком за все поломанные кости, кровавые синяки и приступы тошноты. Чуе казалось, что он стоит на вершине мира.              Даже следующие слова, услышав которые от любой другой персоны, Чуя отреагировал бы крайне бурно, не особо задели юношу, мыслями всё ещё прокручивающего сказанное Достоевским ранее.              — Ваш главный соперник — Дазай Осаму, не так ли? Славно… Мне ещё не предоставилось случая встретить его лично, — здесь Чуя хотел было добавить «вот и замечательно», но вовремя прикусил язык. — Я от всей души желаю вам победы, Чуя-сан, — глаза Фёдора как-то странно блеснули, но Накахара даже не заметил этого, полностью поглощённый присутствием живой легенды фигурного катания так близко. — В конце концов, жизнь задыхается без цели…              Сказав это, Достоевский развернулся, собравшись уходить, но, сделав два шага, обернулся через плечо.              — Ах да, быть может, вы хотели бы взять у меня автограф?.. Если, конечно, вы не-              — Хочу, — моментально согласился Накахара, не дослушав до конца. Его глаза горели счастьем достаточно выразительно для того, чтобы Достоевский улыбнулся.              

***

      — Рюноске. Рюноске, ты куда смотришь?              — А? Никуда…– машинально пробормотал Акутагава, продолжая безотрывно таращиться куда-то за спину Чуи.              — Ты вообще меня слушаешь?!              Хлопок ладонью по столу помог наконец переключить внимание на себя, причём внимание не только от того, от кого оно требовалось. Акутагава подскочил на месте от неожиданности, и растерянно перевёл взгляд на Чую, всё ещё не понимая причину его недовольства. По столовой пронёсся шёпот. Несколько недоумённых лиц повернулись в сторону двух юных фигуристов, и в числе любопытных был также и Ацуши, застывший на полпути с подносом в руках. Однако, поймав на себе две пары глаз, выражавших одинаковое отвращение, поспешил скрыться в толпе. Рюноске проводил Накаджиму взглядом, и, заметив, что тот сел подле Дазая, расположившегося совсем недалеко и беспечно щебечущем о чём-то с Сакуноске Одой, сжал задрожавшую ладонь в кулак. От Накахары это не укрылось. Акутагава, кажется, возненавидел Ацуши ещё больше, чем Чуя — худощавому мальчишке просто не давал покоя тот факт, что проигравший ему Накаджима постоянно вился вокруг Дазая, и вундеркинд фигурного катания никак этому не препятствовал.              Чуя скрестил руки на груди и раздражённо откинулся на спинку стула. Конечно, было неправильно так злиться на своего друга просто за то, что тот жадно пожирал глазами Дазая Осаму. Всё же забинтованный фигурист являлся для Рюноске кумиром, идолом. (В конце концов, карман брюк самого Накахары прожигала бумажка, где витиеватым почерком было написано: «Фёдор Достоевский». Юноша смог разобрать надпись только тогда, когда её автор пояснил, что выполнена она была прописными русскими буквами, а не печатными, которые выучил получатель). Остервенелую ненависть к неудавшемуся самоубийце питал только Чуя. И всё равно, вытерпеть рабское подобострастие, с которым Акутагава смотрел на Дазая, готовый следовать за ним повсюду и внимать каждому его слову, Накахара не мог. От одной мысли об этом грудь начинало нестерпимо жечь.              Конечно, Рюноске не мог не заметить, с каким напряжением Чуя относился к своему сопернику, но объяснить истинную причину неприязни было всё равно сложно, а точнее сказать — невозможно. Это обязательно повлекло бы за собой увлекательный рассказ о том, как Накахара держал за руку висящую на высоте нескольких этажей восходящую звезду фигурного катания, мгновение назад попытавшуюся свести счёты с жизнью.              — Рюноске, я тебя прошу, ты можешь хотя бы на минуту перестать пялиться на него? — процедил Чуя, устало потерев переносицу.              — Извини, — тихо ответил Акутагава, выглядя действительно виноватым. Он не был дураком, и ёщё несколько дней назад убедился в неожиданно возникшей между двумя одарёнными фигуристами вражде.              Увидев, что Рюноске понурил голову, Чуя вздохнул. Иногда он действительно был слишком резок. И ничего не мог поделать со своей вспыльчивостью. Эта черта характера всегда омрачала ему существование, побуждая срываться на самых близких людей, порой даже не веря в произносимые во время приступа гнева слова.              — Ладно, не извиняйся. У меня нет права предъявлять тебе претензии, — Чуя горько хмыкнул и сделал неопределённый жест рукой. — Я сам…              — Без ума от меня?              От бледного лица Акутагавы окончательно отлила кровь, сделав мальчика похожим на мертвеца. У Чуи, наверное, волосы на затылке встали дыбом, потому что, увидев состояние Накахары, Рюноске сипло охнул и вжался в стул. Пока Чуя взглядом ломал неудачливому самоубийце кости, тот невозмутимо хлопнул соперника по плечу, и, нахально поставив свой поднос рядом с подносом французского фигуриста, приземлился на место рядом, самодовольно улыбнувшись. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Впрочем, она всегда не предвещала ничего хорошего.              — Ты вечно меня избегаешь, а ведь я просто хочу познакомиться поближе! Мне обидно, знаешь ли, — трагично взвыл Дазай, словно актёр театра приложив ладонь ко лбу. — Ну, за что ты меня так невзлюбил?              Стараясь взять нервы под контроль и представить, что его главный конкурент не сидит сейчас на расстоянии считанных миллиметров от него и не тычет своим пальцем ему в локоть, Накахара с каменным лицом принялся есть салат, абстрагировавшись от всего мира.              А Осаму лишь придвинулся ближе, настолько, что Чуя теперь мог чувствовать его дыхание на своей шее и нехватку воздуха в своих лёгких.              — Я же знаю, что тебе нравится моё катание, Чуя. Нет смысла это скрывать, — издевательски шептал Дазай ему прямо в ухо. — Выражение твоего лица, когда ты смотришь на меня, говорит само за себя. Ты весь пылаешь от восторга.              Накахара вскочил, задев тарелку с салатом. Посуда полетела на пол, с неприятным звоном разбившись на множество осколков. Все присутствующие повернули головы к источнику шума, удивлённо смотря на рыжеволосого юношу, что стоял около осколков, дрожа всем телом. Его руки были напряжены так сильно, что сквозь кожу проступили вены. Голова была опущена вниз, и не многие видели, что ослепительные голубые глаза юноши блестели, а щёки чуть ли не дымились.              Чёртов ненормальный ублюдок. Проклятый самоубийца. Лицемер, скрывающий своё тело за бинтами.              Чуя хотел переломить Дазаю позвоночник. Уже схватил его за рубашку и с силой, до треска ткани, притянул к себе и занёс кулак, чтобы сделать это.              И не смог.              Ведь если он поранит Осаму, то больше не сможет видеть эту отравляющую, убийственную, но такую прекрасную красоту.              Выбегая из столовой, Накахара ничего не видел. Он не видел, как едва не сбил с ног какую-то девушку, от неожиданности выронившую из рук чашку кофе; не видел, как к Дазаю подбежал Ода, а затем и другие люди, проверяя, в порядке ли фигурист. Не слышал, как Акутагава крикнул что-то ему вслед; не слышал, как ахнул Ацуши.              Потому что Дазай был прав. От первого до последнего слова прав.              

***

      –… Ты всё понял?              — Да, — машинально ответил Чуя, хотя даже не вслушивался в то, что так старательно пытался втолковать ему Мори в течение прошедших десяти минут. Наверняка какие-то напутствия или угрозы вроде: «Если ты проиграешь, я сломаю тебе руку».              Накахара блуждает взором то по начищенному до блеска льду, то по трибунам, полным людей, что с нетерпением ждали начала первого этапа Гран-при, а именно — коротких программ, поднимая над головами плакаты с именами своих любимых фигуристов в их поддержку. Но было ли там его имя, юноша рассмотреть не успел.              — Ты стал очень рассеянным в последнее время, Чуя, — цепкие пальцы Мори прикоснулись к подбородку Накахары, заставляя взглянуть на себя. От пальцев Огая никогда не исходило тепла — они всегда были мертвенно-холодными. И Чуя был уверен, что дело тут не в стерильно-белых перчатках. Учитель смотрел на него с выражением крайней брезгливости в кроваво-алых глазах, так, словно юноша являлся самым омерзительным существом на свете, которое и трогать противно. — Мне это не нравится.              Чуя уже не чувствовал себя униженным или напуганным под этим взглядом — привык — но сказать, что ему не было неуютно — значило соврать. Он предпочёл бы не ощущать его на себе вовсе. Но о каких вообще предпочтениях могла идти речь? У Чуи никогда не спрашивали, чего хотел он. Всей его жизнью, тренировками, распорядком дня, то, какую одежду будет носить и чем питаться — всем руководил Мори.              Огай отпустил его.              Отвернувшись, Чуя опустил голову, пытаясь успокоить начавшее колотиться в бешеном темпе сердце, тут же истратившее всю свою выдержку, будто специально дожидавшееся того момента, когда глаза Мори наконец перестанут прожигать тело насквозь.              Во рту вдруг стало горько. Слюна обрела неприятный металлический привкус, встала в горле вязким комком, мешая сглотнуть. Все внешние звуки заглушил шум собственной крови в ушах. Перестающими слушаться пальцами Чуя снял чёрною перчатку с одной руки — так и есть. Ладони вспотели.              О нет. Только не это.              Только не сейчас.              У Чуи оставались считанные секунды для того, чтобы не упасть в обморок прямо перед Мори. Последний раз паническая атака у Накахары случалась два года назад. Два года назад. Конечно, за это время юноша успел отвыкнуть от предательски ускользающей из-под ног земли и липкого, удушающего чувства страха. От тех пыток, через которые тринадцатилетний Чуя проходил ежедневно в течении почти полугода, теперь существовали лишь смутные отголоски — иногда накатывало небольшое головокружение или же лёгкий приступ тошноты. Приступы не мучали мальчика долго — благодаря умелым врачам, и Мори в их числе, болезнь быстро удалось подавить.              Но, как оказалось, не вылечить.              Зарождающаяся одышка предвещала скорую нехватку воздуха, поэтому Чуя, плотно сомкнув зубы, через силу процедил:              — Я отойду ненадолго.              — У тебя десять минут, — кивнул Мори, даже не удостоив ученика взглядом, хотя не подметить неестественность голоса юноши было невозможно.              Не дожидаясь, пока на него обратят внимание, Чуя двинулся к выходу со стадиона. Путь не доставил проблем, благо в зоне около катка были только работники и стафф. Все беспрекословно освобождали дорогу известному французскому фигуристу.              Достигнув спасительного коридора, ведущего к дверям, Чуя уже хотел было повернуть за угол, но внезапно остановился.              За углом раздались голоса.              Разговор вёлся если не на повышенных тонах, то, по крайней мере, очень близких к нему. Но поразило Накахару даже не это — Чуя узнал один из голосов. Этот голос принадлежал Оде Сакуноске.              — Вы не понимаете… — голос Оды звучал по-прежнему вежливо, однако сейчас к нему ещё прибавились какое-то твёрдое упрямство и еле сдерживаемые нотки негодования.              — Послушай-ка сюда, мальчик, — зашипел второй голос, явно женский, не дав своему собеседнику высказаться. Прислонившийся к стене Чуя аж рот раскрыл от подобного обращения. — Здесь не место детским играм. Вы вообще осознаёте, где находитесь? На Гран-при по фигурному катанию, на серьёзном соревновании! Не хочешь соблюдать общепринятые правила — вон отсюда. Я не буду делать ему никаких поблажек, будь он хоть трижды чемпионом мира!              При упоминании третьего лица любопытство начало захлёстывать через край. Сознание жадно искало что-нибудь, что помогло бы отвлечься от подступающей панический атаки. И оно нашло.              Накахара осторожно выглянул из-за угла. Спорившие стояли к нему боком, и, естественно, не видели подглядывающего юношу — были слишком сосредоточены друг на друге.              Когда Чуя пригляделся повнимательней, то приступ паники сразу же отошёл на второй план.              Чуть далее стояли трое — Ода, Дазай, и какая-то женщина. Секундой позже Чуя определил, что она была членом жюри — он видел, как она сидела за столом судейства и что-то писала.              Поза представительницы жури — скрещенные на груди руки — красноречиво выражала, что разговор не приносил женщине особого удовольствия. Дазай же стоял словно в ступоре, напрягшись, плотно сжав губы в тонкую линию. На его лице не было и тени прежней весёлости. Опустив голову, он смотрел скорее не на жури, а куда-то сквозь неё, нервно теребя бинты на правом запястье и выдирая нитки из марли.              Чуя на мгновение даже дышать перестал. Никогда ещё он не видел своего соперника в таком состоянии — в таком беззащитном состоянии.              Какого чёрта тут творится?              — Если до вас долго доходит, повторю ещё раз: я не могу позволить ему выступать в бинтах. Это не по правилам.              Ах. Так вот, в чём дело.              Чуя попытался выжать из себя хоть каплю злорадства, хоть каплю победного торжества над проблемой соперника и… не смог. По спине пробежал холодок. Неужели он сочувствовал своему врагу?              Что это за странное чувство? Почему, когда жюри ткнула в Дазая длинным кривым пальцем с облезшим маникюром, крича, что такие как он не имеют права выступать, внутри что-то щёлкнуло, а в груди стало так жарко, будто внутрь влили раскалённое железо?              Чуя надеется, что одно лишь обострённое чувство справедливости, будь оно проклято, управляет им, когда он перестаёт прятаться за углом, когда подходит к разъярённой женщине и говорит ей следующее, уже не контролируя свой разум:              — Вас в детстве не учили хорошим манерам?              Три пары глаз замерли на нём.              — Я подозреваю, что ваше начальство не позволяет вам так разговаривать с фигуристами — не прав ли я? — начал Чуя, с вызовом подняв брови. Лицо женщины побледнело. Накахара облизнул губы, превратившиеся в улыбку, словно совершенно безобидную, но на самом деле опасную и угрожающую — юноше было, с кого перенимать мимику. — Судя по вашей реакции, я, видимо, не ошибся. Так давайте вместе подумаем логически, уважаемая… — прищурившись, Чуя прочитал фамилию женщины на прикреплённом к её пиджаку бейджике, — Сато-сан. Будут ли у вас проблемы, если вы продолжите вести себя подобным образом?              Глаза представительницы жюри запылали бессильной злобой вперемешку со страхом. Сато-сан открыла рот, но в ту же секунду закрыла его, так и не найдя слов для оправдания.              А Чуя тем временем подступил ближе, почти вплотную.              — Вы, видимо, ни имеете ни малейшего понятия о спорте, в сфере которого работаете, — тихо, так, чтобы слышала только судья, проговорил Чуя, глядя ей прямо в глаза. — Вы даже не представляете, какой это тяжкий, нечеловеческий труд — фигурное катание. Целью всей нашей жизни является призрачная победа на одном единственном соревновании, и за неё мы готовы отдать всё — молодость, здоровье, рассудок. Не думаю, что вы вправе отнимать у него то, к чему он так долго стремился. Вы не знаете, чего ему стоило быть на этом Гран-при.              Затем, уже повысив голос и отступив на шаг, но продолжая сверлить жюри таким же ледяным взглядом, Чуя закончил:              — Если ему некомфортно выступать без бинтов, пусть выступает в бинтах.              Сказать, что у Сакуноске отвисла челюсть — значит ничего не сказать. Дазай же уставился на Чую так, будто тот только что отрастил дополнительную пару рук. Накахара поймал этот взгляд и усмехнулся краешком губ. Что за чудно́й то был взгляд! Дазай смотрел на Накахару почти с нескрываемым восхищением. Впервые за всё их знакомство в глазах забинтованного самоубийцы не было насмешливого пренебрежения. Ставшие от удивления огромными, они выражали искреннее, неподдельное удивление, которое теперь не было скрыто ни за какой маской. А ещё без язвительных искр они казались гораздо красивее.              Как это вышло? Юноша и сам не знает. Он и сам не понимает, что только что произошло. Но времени на любование у него нет — всё внимание Чуи сосредоточено на стоящей перед ним женщине.              Вполне довольный получившейся сценой, Чуя развернулся и зашагал прочь, небрежно взмахнув рукой.              — Ах да, и ещё кое-что. Научитесь делать себе нормальный маникюр — на ваши ногти смотреть противно.              Как жаль, что Чуя повёрнут к Дазаю спиной и не видит, как губы неудавшегося самоубийцы беззвучно шепчут «спасибо».              

***

      Чуя вернулся как раз тогда, когда подошла его очередь выходить на лёд. Таблетки были успешно приняты, и тяжесть в груди, мешающая дышать, исчезла, оставив после себя лишь слегка взмокшую спину.              Чувствуя, что теперь объективы всех камер были направлены на него, Чуя уверенно стягивает спортивную куртку, обнажая белый расшитый стразами костюм с жабо и манжетами на рукавах, про себя удовлетворённо отметив, как трибуны взорвались аплодисментами. Юноша чувствовал какое-то необыкновенное воодушевление и решимость — возможно, это было потому, что некоторое время назад он осознал, что его главный конкурент — не идеальное богоподобное существо, а такой же живой человек, как и сам Накахара, имеющий свои уязвимости и слабости. В тот момент, когда ему удалось пресечь накаляющийся конфликт, он мыслил себя едва ли не на вершине мира — наконец Чуя смог ощутить хоть какое-то превосходство над человеком, которого так ненавидел и пред которым, хотя и унесёт данное признание в могилу, преклонялся.              Перед тем, как протолкнуть своего воспитанника на лёд, Мори лишь слегка касается его плеча — жест исключительно формальный, для убеждения чужих глаз в том, что в их отношениях всё прекрасно. До ободряющего сжатия рук, дружеского похлопывания по спине или объятия Огай никогда не опускался — не по его части эти нежности, а для успокоения общественности и одного прикосновения достаточно. Нехорошие слухи иногда всплывали, и, пусть они почти всегда и тонули в море других сплетен, не нанося никакого вреда, следовало не давать людям лишних поводов для обсуждений.              Ощущение льда под лезвиями коньков будоражит кровь. Боковым зрением Накахара улавливает силуэт Дазая, подошедшего сзади к борту катка — он выступает следующим, сразу после Чуи, практически закрывая прокат коротких программ. Их глаза на мгновение пересекаются. Взгляды обоих фигуристов зеркалят одинаковое вызывающее выражение.              Осаму в своей извечной насмешливой манере приподнимает бровь. И (что за бред?) Накахаре кажется, что соперник подмигивает ему.              Что ж, Чуя докажет, что недооценивать его было фатальной ошибкой.              Всё погружается в тишину. Чуя делает вдох.              Когда музыка начинается, всё, когда-либо тревожившее юношу, отступает — кроме него и льда, в мире сейчас не существует ничего. Мелодия для выступления — одна из немногих вещей, которую Накахаре дозволено подбирать для себя самому, и фигурист жадно пользуется этой возможностью, каждый раз подбирая безупречную композицию, что смогла бы отразить его характер и выразить то, что не может в обычной жизни. На льду он абсолютно свободен, здесь нет никого, кто способен бы был его ограничить.              От своих поклонников Накахара Чуя не просто так заслужил звание «повелителя гравитации». Юноша взмывает в воздух, исполняя четвертной тулуп, — и по зрительским рядам проносится волна восхищённых вздохов, — настолько высоко Чуя находится. Приземляется безукоризненно, не один мускул не вздрагивает в теле. Отчётливое движение рукой в одну сторону, небольшой откат вправо, и вот Накахара крутится на одной ноге, вытягивая идеально прямую вторую прямо. Разгоняется, потом слегка сбавляет, потом снова становится подобным неуловимому ветру, а затем замедляется и скользит почти невесомо, завораживая грацией.              Накахара Чуя заставляет фигурное катание выглядеть лёгким.              Чтобы люди, наблюдающие за ним сейчас, не могли и заподозрить, какие усилия на самом деле нужно приложить, чтобы добиться этой эфемерной красоты. Сейчас, под светом прожекторов, Чуя подобен ангелу, на которого хочется смотреть вечно, пока не ослепнешь. Но у этого ангела крылья жестоко вырваны, а под белоснежным костюмом скрывается изуродованное тело и выпирающие рёбра.              Но кого интересует внутреннее, когда оболочка так привлекательна?              Именно, что никого, поэтому для всех присутствующих Чуя — прелестное дарование фигурного катания.              Начавший безупречно безупречно и заканчивает — программа откатана без малейшей ошибки. Чуя знает это и позволяет себе счастливую улыбку, поднимая руки и кланяясь ревущим от восторга трибунам, пока со лба течёт пот. Ему жарко, всё тело болит, но эти мелочи — ничто по сравнению с трепещущим в груди чувством возбуждения.              На каток сыплется град мягких игрушек, и большую часть из них составляют собачки — поскольку Накахара однажды на интервью упомянул, что его любимым животным является четвероногий друг человека.              Юноша поднимает одну и, сделав ещё пару поклонов и помахав аудитории на прощанье рукой, неспеша едет к выходу с катка.              — Весьма неплохо, — говорит ему Мори.              Возможно, кому-то такая похвала покажется сухой, но для Чуи услышать от тренера даже пару слов — уже высшая награда. Мори редко комментирует его выступление сразу после проката, предпочитая обсуждать все детали наедине с учеником.              Вместе с наставником Накахара следует в комнату ожидания и садится на диванчик. Рядом стоят ещё два кресла, а стол впереди украшен вазой с цветами, но юношу вся эта обстановка не волнует — он устремил глаза на экран, ожидая результатов.              Сто тридцать восемь баллов. Да, он и вправду постарался на славу. Он первый. Отрыв от второго места внушителен — целых двадцать баллов. Вряд-ли Тачихаре Мичидзу, чьё имя указано в списке сразу после Чуи, сможет догнать Накахару даже с учётом предстоящей произвольной. Прокручивая это в мыслях, юноша не может не ухмыльнуться.              Следующим выступает Дазай. Чуя не будет выходить наружу — много чести — но не может отрицать, что смотрит на большой экран, транслирующий происходящее на льду, с большим нетерпением.              Накахара едва останавливает себя от того, чтобы не закатить глаза. У Дазая костюм полностью чёрный, будто он не кататься собрался, а на похороны пришёл. Так безвкусно. Чуя почти не удивляется тому, что скорбный цвет смерти у неудавшегося самоубийцы, видимо, любимый. Бинтов на запястьях не видно, так как руки затянуты чёрными перчатками, однако слой марли на шее отчётливо виден — её одеждой не скроешь. Несмотря на это, Дазай, кажется, был в отличном расположении духа — он энергично выехал на лёд и приготовился к выступлению.              Словно это не он полчаса назад стоял и трясся при мысли о том, что ему, возможно, придётся выступать без бинтов.              Чуя сузил глаза и непроизвольно подался вперёд, не заметив, как Мори послал в его сторону недоумённый взгляд.              Накахара едва дышал.              «Докажи, что я не зря за тебя вступился».              И юноше почудилось, будто Осаму его услышал, потому что горе-суицидник начал кататься с утроенным рвением. Сначала Дазай немного пригнулся, затем резко выпрямился, вытянув руки вверх. Забинтованная королева драмы заскользила спиной вперёд, заложив руки за голову — прямо перед самыми многолюдными рядами, на радость девушек-фанаток. Чуя искривился в гримасе неприязни, однако, по мере того, как он продолжил наблюдать за Дазаем, это выражение сгладилось, через пару секунд полностью исчезнув.              Потому что Дазай катался не просто умело, отлично или восхитительно — он катался нереально. Так, словно не был человеком, раздвигая все общеизвестные пределы возможностей тела. Каждый выполненный прыжок — идеален, каждое движение — за пределами совершенства.              Вот Дазай наклонился низко-низко, подавшись вбок, едва ли не лёг на лёд, и, склонив голову и прижав подбородок к груди, заскользил на одной ноге, проведя пальцами руки по льду.              Это выглядело волшебно красиво. Весь стадион перестал дышать. Чуя в момент забыл обо всём — о своей ненависти, о собственных результатах и тревогах — осталась лишь фигура в чёрном, на которую он смотрел через экран телевизора, но ему казалось, что она была прямо перед ним.              Всем своим видом Дазай говорил: «Вот она, та красота, которую ты не можешь достичь».              Чуя задыхался. Эта красота душила его, отравляла кровь подобно жестокому проклятию — и самое страшное — он не мог отвернуться. Как безумный мазохист, Накахара продолжал смотреть, с жадностью ловя каждое движение своего главного конкурента, боясь пропустить хоть секунду этого сладостного яда, упиваясь отравой.              За эту красоту он готов был отдать что угодно.              Чуя приходит в себя лишь тогда, когда Дазай заканчивает кататься. И обнаруживает, что смотрит не на экран, а на свои колени. Вздрогнув и моргнув пару раз, Накахара снова переводит глаза к телевизионному экрану.              И тут же теряет дар речи.              Каток утопает в красных маргаритках. С трибун льётся настоящий цветочный дождь — люди сыплют их охапками.              И все они предназначены только одному человеку.              Улыбаясь, Дазай подбирает одну маргаритку и подносит к губам. Затем, явно наслаждаясь происходящим, галантно убирает одну руку за спину и кланяется публике.              Просматривая повторы, Чуя почти физически ощущает, как резко напрягается Мори рядом с ним. Предчувствие нехорошего холодком бежит по спине.              Чуя смотрит на таблицу результатов, и тело юноши становится ватным.              Он отстаёт от Дазая Осаму ровно на полтора балла.