Выцветшие простыни с Оптимусом Праймом

      Шёл уже второй или третий час ночи и вторая серия «С легким паром». Свет по всей квартире выключен, только отблески гирлянды на ёлке бросают вспышки разноцветного света огоньками на стены и щёки, пока они все сидят на диване, всместившись и наблюдая уже не первый час за несчастным главным героем. Чифую сидит  в середине между Баджи и собственной мамой, подобрав под себя ноги и осторожно растягивая уже целый час второй бакал шампанского — мама разрешила, в конце концов ему уже исполнилось семнадцать, можно немного. Щёки с непривычки красные, жарко, Баджи дышит ему куда-то в шею, незаметно от их мам, и это нисколько не улучшает ситуацию. Его собственная мать и Рёко-сан уже достаточно пьяные, но затихшие, с интересом внимающие фильму своей молодости чуть ли не обнявшись и зевая. Тишина. Баджи прикусывает мочку его уха, и Чифую вздрагивает, моргнув. Он мягко выбирается из его рук, осторожно привстав и тихо сказав, чтобы не сильно отвлекать от фильма:          — Мам, мы ко мне в комнату, поздно уже.       Мама кивает, не отрывая взгляда от экрана, а Баджи Рёко в своей манере даёт им этакую отмашку, как бы говоря "делайте, что хотите, взрослые уже мальчики".          Чифую с Баджи тихонько выходят из полумрачной гостиной, оставляя их одних. Пробираются по тёмному коридору, свет по всей квартире выключен, только в его комнате перемигиваются огоньки синей гирлянды, развешанной у окна. Они неслышно прикрывают дверь, а Кейске чуть не запинается о валяющиеся на полу гантели. Из гостиной даже так долетают тихие слова главных героев фильма. Чифую поднимает взгляд на Баджи и просто на ногах держаться вряд ли может, когда во мраке синий свет гирлянд красиво ложится на его лицо, очерчивая скулы и нос, но скрадывая многое, в том числе и мирок маленькой комнатки Чифую, потому что он выпадывает от всего этого. В молчании сквозит какое-то напряжение, заставляющее поджимает губы и нервно сжимать кулаки.          За окном раздаются неожиданные хлопки позднего фейерверка, и Чифую бросает взгляд на часы, с шумом выдыхая — почти три. Он думает о том, какому придурку пришло в голову запустить именно сейчас фейерверки, а потом и вовсе ни о чём думать не может, когда Баджи склоняется, мягко ловя его лицо в свои ладони и целуя. Его тёмные мягкие волосы приятно скользят по щекам, закрывая обзор, и Чифую прикрывает глаза, позволяя себе погрузиться в это тихое болото нежности, которое сейчас неумолимо затапливало, затягивало его вглубь. От Кейске пахнет алкоголем, и на языке до сих пор ощущаются отголоски всех тех салатов, которыми они набили животы. Мацуно проклинает грёбаное оливье.          Сердце бьётся слишком волнительно, слишком громко в этой сжимающейся тишине, где-то на заднем фоне главный герой фильма в очередной раз тяжело вздыхает.       Но всё это уже не имеет значения, когда поцелуи и вздохи переходят во что-то большее, и Чифую выпутывается из объятий Баджи стаскивая с себя душащий свитер и откидывая его куда-то на стул. Чифую поднимает на Баджи взгляд и синие огоньки причудливо оттеняют его светлые глаза, подчёркивая их цвет, щёки от духоты и шампанского красные, волосы, пока он снимал свитер, все перепутались и вспушились. Кейске на секунду жмурится, не особо веря в реальность хоть чего-нибудь сейчас. Ёбаное произведение искусства, хотя он никогда не был эстетом.          Мацуно с громким вздохом приземляется спиной на свою кровать, когда Баджи нависает сверху, целуя его в шею, пятная, прикусывая кожу, осторожно забираясь ладонями под футболку, как бы спрашивая разрешение. Он сам лишь неловко обнимает его за спину, нервно вцепляясь пальцами.       В новогоднюю ночь их близость переходит на какой-то другой, запретный ранее уровень, обжигая. Чифую думает о том, что ещё наверно никогда его желания не сбывались так быстро, когда он под залпы фейерверков и бой курант под бурлящее раздирающее грудь волнение и счастье, под шипение в бокалах шампанского пожелал стать с Кейске ещё ближе.          Он думает об этом уже лёжа на животе и цепляя за простыни, сорванно дыша, чуть мыча и прикусывая губу. Жмурится, а потом, проморгавшись, смотрит на простыни на собственной кровати, которые так отчаянно комкает в ладонях. Простыни с трансформерами, о которых он мечтал лет в десять, но сейчас просто сгорая от того уничтожающего чувства, которые эти застиранные трансформеры оказывают на него, покалывая в груди горько-сладкой ностальгией. Гирлянды отбрасывают на них синий цвет, чуть смазывая картинку, но Чифую может с закрытыми глазами повторить контуры рисунка на простыни, вывести их пальцем, как делал это семь лет назад, будучи мальчишкой от скуки перед сном, и как делает сейчас, дрожащими пальцами выводя корпус за всё это время выцветшего Оптимуса Прайма, пока Баджи осторожно входит в него, с шумом выдохнув и цепляясь за тазобедренные косточки почти грубо.          Чифую как-то болезненно понимает, что с тех пор, как он радовался этим простыням, прошло уже слишком много времени, утекло немало воды, и он уже далеко не десятилетний мальчишка, который не может заснуть, потому что мама слишком рано отправила его в постель, и теперь со скукой рассматривающий узор. Он стал старше, он вырос из этого ребёнка, теперь бесстыдно сжимаясь на горячие движения чужих бёдер. У Чифую крепко отпечатывается на подкорке вспышки мигающих синим огоньков гирлянды, эти глупые трансформеры на простынях, полумрак и превратности судьбы главных героев фильма, доносящиеся тихо из гостиной.          Он жмурится, вспоминая слова матери, которые она ему сказала ещё в самом начале старшей школы на линейке: «Совсем уже взрослый», и потрепала по волосам. А Чифую дурак, не поверил, сказал ей, что почти и не вырос, всё такой же мелкий.          Тупой, какой же он тупой.