Цвет моей одержимости

Как бы не сойти с ума в этой комнате, Как бы не сойти с ума в полной темноте…       Открываю глаза и вижу только обволакивающую темноту без единого проблеска света. Все, как я люблю. Потому что только в темноте и без людей вокруг я чувствую себя расслабленно и спокойно. Тихо. Нет необходимости подстраиваться под кого-то и носить маску, хотя, кажется, она уже срослась со мной. Стала мной или это я стал ей.       В этом году декабрь выдался слишком серым. Будто у жизни закончились краски и она размазывала дождь, сырость и грязь каждый день буквально по мне. Потому что сейчас я ощущал себя примерно так же: запятнанным и безнадежным. Запятнанным неуместными чувствами и безнадежно одержимым ими же. Темнота больше не приносила облегчения и умиротворенности, а тишина не давала покоя мыслям.       Каждый мой день был четким и выверенным до мелочей, продуманным и спланированным. Я не люблю внезапных отклонений, пустой траты времени и, тем более, не переношу влияния извне на мою жизнь. Во всем должен быть порядок. Порядок и контроль.       Когда долго не можешь что-то изменить, то начинаешь приспосабливаться и делать лучшее из того, что есть. Подстраивать под себя. В моем детстве было много отвлекающих и неприятных факторов, но я сконцентрировался на порядке, начиная со своих вещей, которых пусть и было немного, но каждая из них была всегда в идеальном состоянии и имела свое место вплоть до миллиметра, и заканчивая людьми. Я научился тихо наблюдать в стороне, подмечать малейшие детали и подробности, что давало возможность предугадывать желания, поведение, реакции, поступки, поворачивать их бестолковые головы и мысли туда, куда нужно мне. И вот куда меня это привело.       К одержимости.       Одержимость — страшное слово, но одно дело быть одержимым, например, сигаретами, так приятно тлеющими на губах и оставляющими привкус горечи и освобождения, и совсем другое — быть одержимым человеком.  Нет, не так. Он не был просто человеком. Он был моим соперником, зудящей занозой в моем идеальном пузыре контроля, но в последнее время как-то слишком стремительно и почти незаметно для меня он стал моей тайной, моим смыслом и моим падением.       Изначально я хотел понаблюдать за ним, чтобы точно так же вычислить его слабые места, надавить и размазать, как жалкое насекомое.       Слабых мест оказалось предостаточно, я ликовал. Разбалованный, выращенный в тепле, наивный мальчишка, который не знал настоящую цену влияния и власти, верил в доброту и порядочность окружающих его людей, не беспокоился о деньгах, привыкший к комфорту, лени и поблажкам почти во всем, благодаря высокому положению в обществе своих родителей.       Но было в этой мешанине и хаосе что-то притягательное и завораживающее. Например, то, как к нему тянулись люди, как хорошо он чувствовал себя среди них, не изображая доброту и улыбки, а раздаривая какое-то искреннее тепло, стремление помочь и поддержать всех и каждого, какая-то мягкая беспечность, с которой он относился к своей жизни, будто она не важна, а важны только все остальные, кроме него самого. Даже  то, каким задирой он мог быть с теми, кто ему не нравился, не продумывая в голове реплики, а просто яростно бросая то, что думает в лицо с таким жаром, будто всегда был готов броситься в бой. Его ловкость, выносливость и достижения в спорте, которые,  как многие думали, унаследованы им от отца, но на самом деле — плоды упорного труда, ведь спорт — это едва ли не единственное к чему он относился серьезно и ответственно.       Никто не видел, как ночами он загонял себя по полю изматывающими тренировками вместо сна, как в отчаянии и бессилии падал на траву, раскинув руки, и смотрел в небо, окрашенное мягкими бликами рассвета, а потом, спустя несколько часов отдыха и сна, снова был самым энергичным и беззаботным среди своих друзей, смеялся над их шутками о том, как же ему повезло, что он весь в отца.       Никто не видел, как он таскал домой книги, которые были гораздо сложнее, чем те, что мы проходим в Академии, проводил вечера читая их, изобретая новые зелья, финты и движения, а потом на занятиях, просто говорил "Я не знаю, сэр", хотя мог бы выучить тему досконально, просто слушая лекции, но ему это было неинтересно.       Никто не видел, как после очередной вечеринки, он сначала убеждался, что все его друзья попали домой, и только потом возвращался сам.       Никто не видел, кроме меня...       И все это открылось мне в эти часы наблюдений, увлекло и втянуло. Эти часы стали такой же частью моего распорядка, как и прием пищи или чтение книг. Они стали постоянными и неотъемлемыми.       Каждое утро в половине шестого я стоял напротив его дома в Годриковой впадине и ждал, пока окна озарит мягкий свет. Этот человек мог проспать экзамен, прием у колдомека, и скорее всего, даже взрыв десятка бомбард, но не свои тренировки. Это означало, что через пятнадцать минут он выйдет на улицу в серых спортивных штанах и черной футболке и начнет свою пробежку. И, если быть честным, это один из многих моментов рядом с ним, когда я был на грани.       Я не должен был становиться таким, но темными холодными вечерами, когда я возвращался домой и думал, что медленно схожу с ума, нетерпеливо сбрасывая одежду и направляясь в душ, его имя срывалось с моих губ хриплым стоном под шум воды, как самая тихая, но постоянная мантра. Сколько раз я повторял его с ненавистью при остальных, сколько раз я кричал его ему в лицо во время наших ссор в академии, столько же раз я шептал его имя в подушку, сжимая себя рукой, столько же раз я повторял его, просыпаясь посреди ночи в ужасе. Гарри Поттер — мое падение, и если я буду гореть в аду, то он будет смотреть на меня сверху вниз своими пронизывающими зелеными глазами. Стоит ли говорить, что зеленый — это мой любимый цвет. Цвет моего первого и последнего яркого воспоминания.       Я дожидался, пока Поттер вернется с пробежки и наслаждался издалека тем, как мокрая от пота футболка обтягивает его тело, испытывая грубую потребность в том, что мне еще неведомо. Ощущение того, что я безнадежно болен, медленно просачивалось в меня черными щупальцами, выворачивая мою жизнь наизнанку, зудя где-то глубоко внутри и не давая покоя.       Сегодня я снова смотрел, как он вернулся, подождал пару минут и пошел в академию самым длинным путем. По дороге я купил себе кофе и закурил сигарету, заменяя одну болезненную одержимость другими, в надежде, что они погубят меня раньше, чем я себя сам.       В академии Авроров все знают, что Том Реддл и Гарри Поттер – враги и соперники. Я всегда был лучшим на курсе по всем дисциплинам, которые изучали в стенах наших аудиторий, а он был лучше по всем занятиям, где была задействована физическая подготовка. И если кто-то из нас не мог победить в определенном виде соревнований другого, то хотя бы мог помешать другому насладиться вкусом победы. Доходило до воровства сдаваемых работ, мелких заклинаний с порчей инвентаря и всего на что хватало фантазии. К тому же, Поттеру каждый раз хватало наглости бросить мне вызов, попытаться высмеять мои идеи на всю аудиторию или просто задеть, чтобы повеселить своих дружков. Все началось с занятий по заклинаниям, когда он всего лишь неправильно произнес часть, а я поправил его. С тех пор это почти переросло в нездоровую конкуренцию, хотя начиналось с безобидных подтруниваний.       Когда я наконец захожу в Академию, я чувствую на себе все эти раздражающие взгляды. Они будто облизывают меня. Я слышу все эти перешептывания и заигрывающий смех с разных сторон. Это только злит меня каждый раз. Слишком скучно. Большая часть людей вокруг — всего лишь маленькие глупые марионетки, пустые внутри, они видят лишь то, что лежит на поверхности, и я мог бы собрать их в целую армию и быть их кукловодом, просто чтобы развлечься, но это не то, что мне интересно. Меня занимают более важные вещи. Как только я думаю об этом, слышу этот насмешливый голос:       — Реддл, ты снова летаешь в облаках? Будь осторожен, а то будет как в тот раз, когда ты чуть не свалился с метлы на прошлой неделе. — Поттер смеется прямо перед моим лицом, а по бокам хихикают его недалекие друзья. Желание раздавить каждого из них одним щелчком пальцев за то, что позволили себе стоять так близко к нему, появляется слишком внезапно, но меня отвлекают ямочки на щеках Гарри, когда он улыбается, и мне хочется сбежать отсюда и биться головой об стену, чтобы вытравить эти мысли и все отвлекающие факторы из себя раз и навсегда, как что-то инородное и чужое. Чувствую, как постепенно мой контроль слабеет, но я не позволяю себе поддаваться эмоциям. Через долю секунды я уже использую окклюменцию.       — Думаю ты просто забыл протереть очки и тебе показалось то, чего не было, Поттер. К тому же я считаю, что метлы — это слишком жалко для тех, кто по-настоящему владеет магией. Ведь есть столько способов перемещения без необходимости прикасаться к какому-то венику. — Я наклоняюсь чуть ближе к Поттеру, медленно вдыхая его запах, скармливая своим демонам эту близость в жалкой попытке насытить странную, непривычную мне необходимость, и говорю слишком тихо, будто раскрываю ему большую тайну. — В следующий раз свалиться с метлы можешь и ты. К тому же я знаю еще очень много способов, как переломать кому-то кости всего лишь одним словом. Будь осторожен, Гарри. — Это имя соскальзывает с моих губ будто яд, почти шепотом и слишком близко к нему, лаская его кожу моим теплым дыханием. Скорее всего, я слишком давно отравлен им, но я не могу позволить себе так просто быть пораженным. Все чувства — всего лишь выдумка для жалких людей, надеющихся на сказки в реальной жизни.       Обхожу его, задевая плечом со всей силы и слышу громкое «придурок» в спину. Это первый раз за утро, когда я искренне улыбаюсь. Ненависть и одержимость во мне ликуют черными красками, разрываясь почти фейерверком в груди. Такое сильное чувство. Этот черный снова дарит привычные умиротворение и покой.

***

      Я проспал второй раз за неделю. Ничего нового. Главное, что сегодня у меня нет тренировки. Мы с Седриком (этот засранец мой лучший друг) несемся по коридорам Академии, потому что первой парой у нас стоит изучение темных искусств.       Если в Хогвартсе мы изучали защиту от темных искусств, то здесь мы изучаем саму их суть. Ведь как авроры могут бороться с тем, чего не знают. Именно так говорит наш преподаватель по этому предмету — Беллатриса Лестрейнж. Если честно, то она бывает немного пугающей большую часть времени и весьма одержимой этими самыми темными искусствами, но преподаватель она хороший. Нет ничего, чего бы она не знала по своему предмету. Просто немного импульсивная личность и категоричная в некоторых вопросах. О, ну и, конечно, не составит труда угадать, кто ее любимчик. Не я.       Когда мы залетаем в класс, Беллатриса замолкает на полуслове. Ее темные, почти черные глаза, устремляются к нам.       — Ох, это так мило, мистер Поттер и мистер Диггори. Я так рада, что вы наконец смогли поднять свои жалкие туши с кровати и почтить нас своим присутствием, — почти нараспев произносит Лестрейнж и крутит в руках свою пугающе изогнутую палочку. Мне кажется, что в ее голове мелькают сотни картинок, где я истекаю кровью, разорванный на куски.       — Нам очень жаль, мы не… — она обрывает меня на полуслове громким, почти истеричным смехом.       — Это мне будет очень жаль, когда вы погибнете на первой же вылазке, как никчемные отродья. Темные искусства это вам не шутки, мистер Поттер. Они не терпят ошибок и пренебрежительного отношения. Понятия самодисциплины и ответственности для вас пустой звук, как я уже давно поняла. Но знаете, именно сегодня ваша, с мистером Диггори, бестолковость как раз мне на руку. Я только что искала несколько пар бесполезных грязных рук, чтобы отмыть и украсить подземелье к празднику Рождества, и знаете добровольцев совсем не нашлось. — Ее губы изгибаются в хищной улыбке. — Надеюсь, с этим вы справитесь. Том, проследите за ними, пожалуйста, сегодня. Будем считать, что они ваши подчиненные на этот вечер.       Реддл отрывается от книги, которую читал все это время. Ну, конечно же, все, что происходит вокруг слишком незначительно и недостойно его внимания. Взгляд темных глаз останавливается на мне и его губы чуть изгибаются в отвращении.       — Да, мэм. Правда, это больше похоже на наказание для меня, чем для этих двоих.       Беллатриса снова разражается громким, почти диким смехом. Меня тошнит от того насколько сильно она обожает Тома — «своего лучшего ученика».       Остаток дня проходит достаточно спокойно. Не считая того, что на занятиях по самообороне, где мы изучали различные способы окружения преступников во время погони, Диггори на целый час заблудился в имитированном лабиринте городских переулков. Я уже начал думать, что он не вернется.       После обеда мы с Седриком спускаемся в подземелье, но Реддла, как ни странно, еще нигде нет. На него не похоже.       — Эй, смотри здесь полные ящики закусок, осталось только принести немножечко алкоголя, чтобы разжечь дух Рождества в каждом из нас. — Диггори присвистывает и смеется, почти как ребенок, который обнаружил под елкой подарки. Он так радуется праздникам, что мне тоже хочется смеяться и дурачиться вместе с ним.       Вместо этого я просто улыбаюсь, поднимаю вверх указательный палец и говорю профессорским тоном:       — Ты же знаешь, что авроры должны быть всегда на чеку, вести здоровый образ жизни и … — замолкаю на полуслове, так как вижу, как в меня летит огромный апельсин и быстро приседаю, тут же слыша сзади глухой удар и громкий вздох, следом за которым по подземелью раздается недовольный крик Реддла:       — Гребанные имбецилы. Вы совсем спятили! Сейчас же берите тряпки в руки и начинайте наводить порядок. Ведете себя, как дети. — Он недовольно растирает ладонью место на животе, куда, судя по всему, прилетел апельсин, а мы с Седриком тихо посмеиваемся, направляясь к ведрам.       Спустя час мы едва вымыли пол и поснимали паутину, и все это под постоянные недовольные вздохи и причитания Тома. Если честно, не знаю, что больше подняло нам настроение, ожидание близкой попойки и выходных праздничных дней или его разъяренный вид на фоне, но мы постоянно смеялись и даже напевали песни.       Под ласт кристмас я ждал, что у Реддла начнет дергаться глаз, но он снова проявил невиданное терпение и лишь изредка рявкал на нас, чтобы мы шевелились побыстрее.       — Не думаю, что еще долго смогу терпеть эту пытку, поэтому я иду за кофе, а когда вернусь, вам же лучше, чтобы здесь уже стояла наряженная елка. Я не собираюсь наблюдать за этой комедией до ночи. — Том вышел из подземелья резким шагом, будучи видимо на грани нервного срыва, потому что даже не заикнулся о запрете использования магии в целях нашего наказания.       Я переглянулся с Седриком, и мы разразились диким смехом. Он вытащил сундук с елочными игрушками на середину комнаты, и взмахнул рукой, наложив невербальное. Весь яркий дождик и гирлянды начали вылетать из сундука, нацеливаясь на меня, в попытке сбить с ног или обмотать, но я сразу раскусил этот замысел и быстро выхватил палочку из кармана, поднимая игрушечные разноцветные шарики в воздух, словно снаряды, и посылая одного за другим в Диггори.       Как раз в этот момент огромный моток гирлянды летел мне прямо под ноги, но, почти как прирожденный Аврор, я ловко сгруппировался и перекувыркнулся в сторону. Я поднялся на ноги с чувством полного превосходства и улыбкой до ушей, направляя Седрику прямо в лоб огромный зеленый шар. Он не успел отскочить и я попал прямо в цель. Я засмеялся, как ненормальный, хватаясь за живот, потому что сил уже просто не было.       В это время мы услышали шаги, спускающиеся в подземелье, пора было делать серьезный вид. Я схватил дождик, который валялся рядом с моими ногами после нашей битвы и направился к елке. Показался Том со стаканчиком кофе.       Это произошло в долю секунды: на самой нижней ступеньке Реддл зацепился за ту самую гирлянду, которая минутами ранее летела в меня, и плашмя повалился на пол. Стакан с кофе вылетел из его руки и валялся рядом, а сам ароматный напиток был разлит вокруг. Это было плохо, очень плохо и я знаю, что во мне должен был быть заложен инстинкт самосохранения, да и в Диггори тоже, но в тот момент мы оба снова засмеялись. Том приподнялся на руках, его лицо буквально пылало, он смотрел прямо на меня. Реддл медленно поднялся и принялся очищать себя с помощью заклинаний. Любой нормальный человек просто отряхнул бы брюки и все, но не он.       — Что ж, Поттер, ничего другого я от вас двоих и не ожидал, но надеялся, что твоя грязнокровная мамаша хотя бы научила тебя работать руками.       — Заткнись, Реддл. Лучше быть нечистокровной волшебницей, чем умалишенной местной знаменитостью. — Я не успел даже показать ему средний палец, как планировал. Том сорвался с места и в долю секунды налетел на меня, хватая за ворот рубашки. Он с такой силой врезал меня в стену позади нас, что я увидел белые пятна перед глазами.       Боль, уязвимость и злость — вот, что я вижу во взгляде, направленном на меня. Мы смотрели друг на друга и никто не собирался отводить взгляд.       — Еще раз Поттер ты посмеешь сказать хоть слово о моей матери, и будешь собирать ошметки всей своей семьи по запретному лесу. — Он подкрепляет эту фразу еще одним ударом меня об стену. Седрик стоит рядом с нами в недоумении.       — Прекратите, мы не за этим здесь собрались. Гарри, идем.       Я решил, что это знак и быстро вывернулся из хватки Реддла, грубо отталкивая его от себя. Мы с Седриком рванули прямо к выходу, я даже не потрудился собрать вещи. Том Реддл был определенно зол и ни к чему хорошему это не приведет. Мы с Диггори вышли на улицу. Сумерки уже плавно опускались на город, прошло больше времени, чем мне казалось. Настроение было безвозвратно испорчено, и мы решили просто пойти домой. Так хотя бы есть шанс, что злость Реддла немного утихнет до следующей встречи — это конечно слишком оптимистичный прогноз, но я до последнего буду верить в рождественское чудо. Тем более он первый оскорбил мою мать.       Реддл был загадкой. Один из самых опасных учеников Академии, который никогда не церемонился ни с кем, применял редкие, а иногда совсем неизвестные, темные заклинания, и которому все сходило с рук благодаря умению убеждать и манипулировать казалось всеми вокруг, благодаря невероятному уму и наблюдательности.       Я видел, как он создавал самые необычные темные сущности на дополнительных занятиях и развеивал их в прах, как мог подчинить своей воле любого человека, слышал, как он применял круцио направо и налево, особо не церемонясь с другими учениками, которые ему мешали в чем-либо или относились к нему не так, как он хотел.       Но он никогда не причинял мне настоящего вреда. Всего лишь мелкие шалости, так бы я это назвал. Это было странное ощущение. Мне казалось, что он может уничтожить любого, но не тронет меня. Я чувствовал это на каком-то интуитивном уровне. Хотя мне казалось, что гениальность тесно граничила в его голове с безумием, и вопрос только лишь времени, когда он сорвется.       После уборки я вернулся домой слишком поздно, горячий душ — единственное, чего мне сейчас хотелось. Я разделся, встал под теплую воду и закрыл глаза. Сам по себе передо мной снова материализовался образ Тома. Он был так зол после моих слов, что на секунду мне показалось, будто его глаза буквально становятся красными от ярости, наливаются кровью, и все же, он даже не ударил меня. Очередное предупреждение. Интересно.       Я вылез из душа, обернул полотенце вокруг бедер и вышел из ванной. Подходя к окну, чтобы задернуть шторы, на секунду мне показалось, что я увидел маленький красный огонек прямо напротив меня, но он пропал в ту же секунду. Задернув шторы, я повалился на кровать и так и заснул.

***

      Утром мы с Седриком договорились встретиться на Косой аллее, чтобы купить все необходимое для вечеринки. Не мне. Потому что серьезно, ну что может понадобиться парням перед вечеринкой? А вот Диггори, как полный придурок, бегал за самой лучшей ученицей параллельного курса по уничтожению темных артефактов — Гермионой Грейнджер, и намеревался завтра сразить ее наповал. Он решил, что в этом ему поможет новый костюм. Костюм, Годрик мне помоги. Я планировал просто натянуть первые джинсы, которые выпадут из шкафа.       И вообще я даже не знаю, как мягко намекнуть Седрику, что у него почти нет шансов, потому что на прошлой неделе я застал Грейнджер в пустой аудитории, целующейся с нашим однокурсником — Драко Малфоем.       Я проснулся под звон будильника, еле разлепляя глаза. Казалось, что утро наступило слишком быстро. Мне снова почудился этот легкий знакомый запах сигарет и улиц после дождя. Такой легкий неуловимый шлейф, я чувствую его уже не впервые, но дома никто не курит, а на улице сегодня нет и следа дождя. Раскрыл шторы и побрел в ванную комнату. Может, это какая-то моя навязчивая идея и мне кажется то, чего нет.       После небольшой пробежки, я трансгрессирую на Косую аллею, как и договорился с Седриком. Жутко хочу есть и выпить наконец кружку чая. Когда дома я спустился на кухню, мама с папой кружились в каком-то незатейливом танце, тихо смеясь. Мне не захотелось разрушать эту магию и я просто улизнул из дома. Прошло столько лет, а они все так же любят друг друга, как и раньше.       Прохожу мимо десятков витрин. Трудно не залюбоваться пестрящими вокруг украшениями, дух волшебства будто парит вокруг, смешиваясь с запахами елочных ветвей, мандаринов и терпкого глинтвейна. Легкое тепло разливается в груди, напоминая о скорых праздниках и времени в кругу близких людей.       Слышу, как сзади громко хрустит снег, оборачиваюсь и вижу нагоняющего меня Седрика.       — О, ну наконец-то. Кто-то снова слишком долго нежился в постельке. — Диггори толкает меня в плечо.       — Прости не было большой мотивации вставать. Попросил бы лучше кого-то из девчонок походить с тобой по магазинам. Это не по моей части. К тому же я хочу есть.       — Идем. Обещаю мы зайдем только в одно ателье и потом я угощу тебя всем, что захочешь в Трех Метлах. — Он в таком радостном предвкушении, что мне становится даже немного грустно за друга, но как знать, может шанс у него все-таки есть.       Спустя пол часа мы уже сидели в Трех Метлах с другими студентами Академии. Седрик действительно справился очень быстро. Он просто выбрал смокинг. Не думаю, что это действительно подходящая одежда для Рождественской вечеринки, но кто я такой, чтобы сказать это вслух. Хотя на самом деле, я говорил, но его уже было не остановить.       Рядом с ателье я купил два красивых дневника в переплете из черной кожи. Один из них нужно отдать другому человеку и все, что ты напишешь в своем, будет впитано чарами дневника и отобразится сообщением у него. Еще консультант сказал, что на первой странице нужно написать имя владельца, и на обложке появится гравировка. Думаю это будет красиво, но я пока не решил, кому подарить второй.       Пока я думал о дневниках, на мое колено под столом опустилась чья-то рука и легонько сжала его, я резко повернулся и встретился с улыбающимся лицом Джинни Уизли в сантиметрах от меня. Я уже ни один раз говорил ей, что между нами ничего не может быть, замечая ее явные знаки внимания, но все же, иногда она снова пыталась.       — Ты сегодня какой-то молчаливый. Все в порядке? — Тихо прошептала она, наклоняясь еще ближе к моему уху. Джинни была очень красивой девушкой и моим хорошим другом, и я был бы рад, если бы все могло сложиться так просто, но увы, это не для меня.       — Да, все хорошо. Просто знаешь, Седрик загонял меня по магазинам, стараясь видимо завтра выиграть звание "Первой красавицы курса" — все за столом засмеялись, а Седрик кинул в меня круассаном, с криком "Заткнись".       Я специально сказал это громко, чтобы привлечь остальных к нашему разговору и прекратить эту неловкость в уединении, которую так старалась создать Уизли. Сама по себе на моих губах заиграла улыбка под дружные подшучивания над Седриком, я повернулся к Джинни, чтобы как-то завершить этот разговор и отойти к стойке за чаем, но не успел сказать и слова. Она приподнялась и положила руку мне на затылок, притягивая к себе. Я еще не успел понять, что происходит, как ее губы уже оказались на моих. Затылок будто жгло адским огнем. Я аккуратно отстранился и убрал ее руки с себя. Джинни покраснела и смотрела в сторону. Не хотелось делать ей больно или обижать, но я чертовски устал и не хотел еще больших проблем или недопонимания, тех самых болезненных ложных надежд.       — Прости, я... Мне надо отойти — Она вскочила из-за стола и унеслась в уборную, все так же не решаясь посмотреть на меня.       Когда я развернулся к столу, там повисло неловкое молчание, а дверь в паб громко хлопнула и я увидел в окно Тома Реддла. На полу недалеко от нашего стола лежал его шарф.

***

      Очередное блядски серое утро. Серый. Серый. Серый. Я люблю темноту и серость, но во всем нужен баланс.       Слишком сложно, когда серая погода сочетается с подавленным серым ощущением в душе, будто в жизни больше ничего нет, будто что-то важное ускользает мимо тебя, вокруг тебя, а ты один, отдельно ото всех, просто стоишь посреди в пустоте и одиночестве.       Интересно сколько кофе необходимо выпить, чтобы почувствовать хоть какое-то желание жить. Я не даю себе времени на эти унылые размышления, натягиваю черные джинсы и надеваю такой же черный свитер, хватаю пальто, шарф и выхожу за дверь.       Меропа всю ночь боролась с невидимыми демонами, выкрикивая имя отца, так что раньше обеда она не проснется. На улице снова дождь и я ненадолго задерживаюсь в точке аппарации, вдыхая запах мокрых улиц и слушая этот тихий совершенный ритм. Через несколько минут я все же трансгрессирую на Косую аллею и, только что обретенное, чувство покоя внутри рассеивается легкой дымкой. Здесь, несмотря на серость города вокруг, все пестрит красками. Каждый магазин пытался сделать фасад ярче и лучше, чем у конкурента. У меня почти сразу начинает болеть голова от переизбытка цветов и шума вокруг. Жуткая безвкусица.       Мне нужно то единственное, ради чего я здесь. Я направляюсь прямиком в Три Метлы — его любимое место. Захожу внутрь, распутывая шарф, и в это же время болезненная агония сжимает что-то в груди с такой силой, что воздух с шумом покидает легкие. Боль медленно спускается комком прямо к животу, кажется, будто жалкая часть души вытекает из меня, вырывается кровавыми ошметками, устремляясь вниз, через все тело. Только я не верю, что у меня есть душа. Тогда что еще может так болеть?       Джинни Уизли целует Поттера прямо за столом напротив входа. Его руки висят по бокам, он не обнимает ее в ответ, но это не мешает бешенству плясать красными пятнами перед моими глазами. Я готов бросить аваду прямо ей в спину. Но Гарри отталкивает ее быстрее, чем я успеваю достать свою палочку. Я прохожу к барной стойке и заказываю огневиски, только потом вспоминая, что еще даже не полдень. Слышу мерзкий писклявый голос, который говорит «прости». Я бы сломал ее шею одной рукой. Девчонка убивается за Поттером с самого первого курса. Жалкое зрелище. Хотя в данный момент жалким чувствую себя я. Выпиваю залпом свой напиток, так и не сняв пальто, разворачиваюсь и быстрым шагом выхожу обратно на улицу.       Все кажется ненастоящим, будто пролетающий просто на фоне калейдоскоп картинок, я не могу сконцентрироваться и ничего толком не замечаю. Я никогда не смогу признаться, не только ему, но, наверное, и самому себе. Мне просто необходимо взять себя в руки, может быть уехать куда-нибудь, например, в Албанию, там как раз остался дом от жалкой части моей родословной, которую другие называют отцом.       Я закрываю глаза, стоя прямо посреди улицы, чтобы справиться с раздражением и успокоиться хоть немного. Легкое теплое прикосновение оседает на моем плече несмелыми пальцами. Стремительно разворачиваюсь и вижу перед собой эти зеленые глаза цвета авады.       — С тобой все в порядке? Я видел тебя ээээ в трех метлах и… — но Поттер не успевает договорить. Я наклоняюсь и прижимаюсь к его губам.       Слишком теплое, мягкое ощущение разливается маленькими искрящимися огоньками с моих губ прямо вниз по всему телу, когда он несмело отвечает на мой поцелуй. Мне кажется, что я весь дрожу, что мир исчез, что есть только это тепло, пробирающееся в самую душу и взрывающееся калейдоскопом красок во мне. В моей голове всплывает картинка с прижимающейся к нему Джинни Уизли. Я быстро отшатываюсь, Гарри выглядит потрясенным. В его руке мой шарф, который я видимо оставил в Трех Метлах.       Секунда, внутренности выворачивает наизнанку от трансгрессии. Я никогда не был трусом, но я сбежал.

***

Не чувствую боли там внутри. Убитый ребенок, посмотри — Истерзано сердце на куски Словами из детской памяти. Когда все смеются над тобой, Когда все похожи, а ты другой… Так сложно остаться и сохранить Огонь, что внутри горит. R.A.SVET feat TMNV       Вечеринку я пропустил. Для меня нет разницы — находиться в комнате полной людей или сидеть запертым дома, я все-равно по-прежнему буду один. Сам по себе. Я так привык.       Конец декабря для меня всегда самое сложное время, когда одиночество выбирается из самых потаенных уголков, и пытается поглотить меня полностью. Я бы сказал, что испытываю чувство вины, но ощущается это совсем по-другому — как чувство безысходности, смешанное с яростью, в порывах которой хочется лезть на стены, царапать их изо всех сил, чтобы выбраться, а когда увидишь свет, все-равно вернуться обратно в свою темноту. Потому что я не оставлю ее, когда только вернул.       Несколько лет назад я убил своего отца. Когда я рос в приюте, мне всегда говорили, что моя мать умерла почти сразу, как только родила меня, но как оказалось она была жива и даже обращалась к Реддлу и его семье за помощью, а они лишь упекли ее в психбольницу. Отец считал меня порождением какого-то ужаса, ненавидел меня, не признавал, боялся, что я буду такой же, как и Меропа, и просто оставил меня, когда мать забрали. Мне повезло, что меня определили снова в приют, а не бросили медленно умирать в пустой комнате.       В приюте были десятки таких же детей, как и я, а миссис Коул со временем было глубоко плевать на каждого из нас. Нас содержали на благотворительные взносы богатых людей, и Дамблдор был далеко не первый, с кем меня отпустили из приюта. Нас забирали под видом знакомства и прочей чепухи и делали, что хотели. Мы были всего лишь никому ненужными детьми. Если кто-то не возвращался, то становилось всего лишь на одну обузу меньше, не более того.       Да, таких случаев было немного, но они были. После них я возвращался в приют, но уже никогда не возвращался к себе прежнему, к тому, кем я был.       В один из таких дней, темнота впервые захватила меня. Я пытался закрыть свои глаза, зажмуриваясь так сильно, в надежде, что сейчас просто проснусь в своей кровати, и все это окажется всего лишь глупым кошмаром, плодом моего воображения, что казалось ничего нет, кроме меня и, пульсирующего болью под веками, черного цвета. Тогда я впервые понял, что не бессилен. Мужчина, который был на мне, начал задыхаться. Красный пришел на смену черному, а я понял, что по-прежнему могу бороться, как и хотел.       Я обрел силу, которую всегда чувствовал внутри. Это помогло мне выживать, как в стенах приюта, так и вне его.       В приюте часто случались стычки и, когда я, наконец, смог давать хоть какой-то отпор, слухи дошли и до миссис Коул. Она была в ужасе, говорила, что я странный и ненормальный. Вот тогда и начались мои любимые игры на выживание, сделки на выносливость, заключенные с самим с собой, чтобы не расклеиться, потому что свою силу я еще до конца не познал и приходилось защищать себя по-другому: терпеть и выносить все, контролировать себя, свои чувства.       Я говорил себе «проведи три дня в этой темной комнате один, без единого лучика света или стакана воды, и ты станешь сильнее» или «сможешь четыре дня не есть и выиграешь в этой игре, а она проиграет». Я превращал все наказания миссис Коул в просто маленькие испытания, которые закаляли меня, но я никогда не переставал бороться с ними.       Со временем другие дети начали специально меня подставлять, чтобы я побольше был изолирован от них. Я чувствовал, буквально осязал их страх, и это чувство наполняло меня силой, пьянило и вселяло веру в себя, веру в то, что я действительно не такой, как они. Только они говорили, что я ужасен, что я хуже, а я говорил себе, что я лучше, что я сильнее, что я справлюсь.       Странно, как сталкиваясь с жестокостью, некоторые из нас сдаются и становятся мягкими, а некоторые грубеют, приспосабливаются и сами становятся той самой разрушительной силой, которая пыталась разбить и сломать тебя самого. Дамблдор всегда говорил мне, что я рано призвал свою магию, но старик никогда не упоминал причин, что пробудила во мне ее, хотя я уверен, он знал их все.       Когда к концу школы я узнал правду о матери, об отце и его семье, сомнений не было ни секунды, я не дал себе времени думать, все сложилось на ходу идеальным пазлом. Я убил всех их.       Зеленая вспышка была завораживающей. Это был первый раз, когда я увидел настолько яркий идеальный цвет. И создал его я.       Они узнали меня сразу, ведь я был так похож на отца, трусились и молили о пощаде, выглядя еще более жалкими. Заклинание соскользнуло с моей палочки с улыбкой на губах. Я чувствовал облегчение, адрелин и снова пьянящую душу власть. Они были недостойны произносить мое имя или имя моей матери, и я убрал это пятно из своей жизни. И так удачно мне подвернулся мой жалкий дядя. Труда не составило повесить всю вину на него.       Морфин был, как обычно пьян, он даже не думал столько лет о сестре или племяннике, просто существовал и позорил великое наследие. Нужные воспоминания, как легкая паутина вплелись в его мозг моей тонкой и изящной магией. Слишком просто.       Я столько раз прокручивал в голове эти моменты, столько раз думал о том, что было бы, если бы я сдержался, но каждый раз ненависть черными вспышками пульсировала во мне. Я ненавидел их за свое детство, за все, что пришлось пережить, за судьбу своей матери, за то, что отец считал ее недостойной себя.       В скором времени, уже как совершеннолетний, я забрал мать из больницы и заботился, как мог.       Меропа единственная, кому я рассказал о смерти отца. Я надеялся, что ей станет легче, что груз упадет с ее плеч, ведь она получила отмщение, которое заслужила, но казалось это только еще больше подкосило ее. Мама стала уходить в свой мир все чаще, но все же изредка возвращалась ко мне, как далекое видение, говорила, как я похож на отца. В такие моменты перед глазами снова мелькали черные пятна боли. Каким бы могло быть мое детство будь у меня другой отец, будь у меня его любовь, останься мать всегда рядом, но потом я думал, что это и хорошо, что все так. Так я познал настоящую силу, магию в себе, примкнул к роду, который стоял у истоков и хотел прославить его по достоинству.       Каждый год в этот день я все еще позволяю чувствовать себе эту глухую боль в груди. В этот день началось все это. Это день моего рождения и я снова один, как и каждый год до этого. Дома никогда не бывает украшений, подарков и елки, ни на Рождество, ни на Новый год, ни на дни рождения и другие праздники. Никакого праздничного настроения, ничего лишнего. Меропа даже не помнит какой сейчас год, а я не помню, когда мне хотелось чего-то праздничного и веселого.       Я просто лежу на кровати и смотрю в потолок, серый успокаивает меня. Я думаю о том, что надо сделать себе чай и почитать, как вдруг слышу негромкий стук в дверь.

***

      Дверь выглядит потертой и серой. Я нервно хихикаю, запуская руку в свои волосы и еще сильнее взъерошивая их. Что ж, я не должен так нервничать, но, когда эти мысли помогали мне успокоиться. Делаю глубокий вдох, и снова, кажется в сотый раз, подношу кулак к двери, замечая, как дрожит моя рука. Кажется, что все во мне будто натянуто перед взрывом. Я не ошибся, мне не могло показаться столько всего. Не даю себе шанса передумать и стучу в дверь.       Спустя несколько минут она открывается и передо мной стоит Реддл. Он одет в белую майку и синие пижамные штаны. Черт. Я никогда не видел его таким, думал он навсегда сросся со своими костюмами и мантией. Его тяжелый взгляд оседает на мне, не оставляя и шанса набрать воздуха в легкие.       — С днем рождения, Том. — протягиваю ему маленькую черную коробку с зеленым бантом сверху. Реддл выглядит удивленным, его кадык дергается, а рот слегка приоткрывается.       Я никогда не видел его 31 декабря, говорили, что он всегда проводил день рождения и Новый год один, и я думаю это слишком несправедливо. Никто не заслуживает такого. Том отходит в сторону, освобождая проход и говорит еле слышным хриплым голосом:       — Войдешь? — все это время он не смотрит на меня, его взгляд устремлен вниз, и я знаю, что он прячет от меня свои эмоции, свою уязвимость, которую никому не показывал. Я делаю шаг.

***

      Я открываю глаза и зажмуриваюсь. Первое снежное утро за эту зиму. Первое светлое утро в моей жизни. Оказывается, — в жизни столько ярких цветов. Например, все тот же зеленый, который сонно хмурясь, смотрит прямо на меня.