Трижды

Его любовь на пятом этаже — почти где луна. Его любовь, Конечно лежит сейчас в пьяном угаре, рядом, как всегда, раздетая девчушка, что жмет к себе меховую ушанку; а вечерами жмется к нему в подсобке. Но, стоит отдать должное Кащею, девчушки всегда разные. Рядом с обиталищем Кащея — кладбище. Он как-то зарекается, что если склеит ласты — далеко везти не надо будет. А Вова тогда трижды сплюнул через левое плечо, ну, на всякий. Адидас, когда возвращается с графитных могил, бредет вдоль бетонной панельной коробки, и мимолетно старается выглядеть в подсвеченных решетках окон кудрявую бедовую голову. Но пока что ни разу не получилось. И он сплевывает через правое плечо — на удачу. И чтобы ненароком все-таки не увидеть Кащея в окне. На кладбище тяжко, и рвать волосы на голове хочется. Даже слезы уже не льют — высыхают внутри на пепелище чертовщины, что скручивается комком. На могилках Вова дерет одеколон — плюется, но водка смягчает; а тут хочется как по-настоящему; как на Афгане. Чтобы ноги дробило от осколков рядом, чтобы оглушило, чтобы молоденькая медсестра залатала ту пробоину, что саднит под истлевшим углем сердца. Суворов исподлобья косит на гранитную гравировку, все плывет, но это лицо он не выжжет даже если окурок в глаз запихает. На подкорке выбило; ни наружу не выгноится, ни внутри не упокоится. Кащей перебрасывает голову через перила отсыревшего балкона, сплевывая желчную слюну. Всматривается в чернющий мазут неба. Как прогнившие вены сокамерников; как огрызки когда-то ровного ряда зубов; как их плечи, синеющие наколками, будто сажей вымазали. Он помнит, как прогибался, но полз, будто уж, пресмыкался. Вышедши, петушится на каждого, чтобы не лизать больше землю. Кащей всегда любил прикидываться дурачком, но за такое на зоне морду чешут. Единственной теперь отдушиной и остается — притворяться, что не догоняешь. Где-то он услышал, что быть умным — это вовремя прикинуться тупым. И сейчас ему нравилось выебываться тем, что это он просто дохуя умный. Как-то у Суворова сносит крышу, и он стучится во все двери подряд, рыская в поисках щербатой рожи. Эта рожа предсказуемо кривится и вытягивается; а Вова просто хватает его за ворот и тащит на кладбище. Потому что знает, что тот сейчас не будет сопротивляться — слишком много выжрал — идет, вон, шатается, как рогоз. Вова усаживается прямо на талый снег, пахнущий прелой травой, холодной выжранной червями землей и застоявшейся мочой. Будто в банку с окурками нассали — так однажды описывает неясный флер этого снега Кащей. И Суворов запоминает навсегда. Вова усаживает рядом Кащея, пихает ему полупустую склянку «тройного» и запрокидывает голову. Мужчина лишь вздыхает. Молчит. Когда они по очереди глотают жгущую носоглотку бурду, Кащей опирается на плечо Вовы, хватает за загривок, больно царапая, и с силой склоняет вниз, в воронку его собственных рук. Словно прячет, как шелуха — бычки; жрут с краснеющими мордами, пытаясь состроить невозмутимость. А лицо Володи будто судорогой перекашивает, и из груди вдруг прорывается. Он хрипит, как болтающаяся на петле синюшная туша. Как птенец в гнезде, ворочается, жмурится и отпихивает Кащея, раздербанящего его нутро. И трижды сплевывает — чтобы не сглазил, чтобы больше не выворачивал, чтобы не бил так точно, как автоматная очередь.