Косички

— Ты с этими косичками на бабу похож, — с тоном «лишь бы подколоть» сказал Святогор, демонстративно покручивая в руке недлинный ручной ножик, сверкающего в лучах дневного солнца. Собеседник кинул раздражённый взгляд стальных глаз на него и пнул его в лодыжку, не намереваясь терпеть такие оскорбительные слова, но такое действие вызвало ещё большую усмешку. — Сам ты баба, русс, — ядовито ответил швед, шипя подобно гремучей змее, а меч, подвешенный на чёрном кожаном поясе, опасно бряцкнул о бедро, когда олицетворение сделало шаг к другому, который спокойно наблюдал. После нескольких войн такой хрупкий мир между ними лишь доказывал, что эти двое слишком хорошо знают друг друга. — Я видел, как ты раньше ходил с косами не хуже моих. — Но в отличие от кое-кого я подстригся и теперь как настоящий мужчина, — новгородец поддевает одну из рыжих косичек, с умилением осматривая, что за руны и другие скандинавские украшения в неё вплетены. Стоило признать, выглядело очень красиво в сочетании с тёмной одеждой шведа и его серыми словно самое чистое серебро глазами. Тот схватил его за запястье, довольно крепко сжимая, нахмурился и стал ждать, что русский будет делать. — Ты красив, не спорю. Такую красу ещё поискать надо, да и то вряд ли сыщешь. — Не для тебя такая красота, русс, — начал Сигизмунд, дёрнув верхней губой, и Волхов с обречённым вздохом опустил руку, разочарованный словами собеседника, и с удивлением заметил, что его руку отпускать не собираются. Сильные длинные пальцы удерживали запястье, но не так сильно, если бы это было желание навредить, а просто, чтобы удержать. — Пока не для тебя. Словен немного опешил от слов, ошеломлённо смотря на зарумяненные, немного впалые щёки шведа, и замотал головой. Наверное, покраснели от холодного воздуха, завывающего с фьорда, где они решили встретиться. Тот стоял молча, смотря куда-то в сторону, и корил себя за то, как и что сказал. Святогор всё понял и понимающе, даже торжествующе улыбнулся. — Я польщён, Сигтунушка, — русский чуть огрубевшими кончиками пальцев провёл по щеке шведа, а тот напряг все черты лица, осознавая ситуацию. — А примешь ли ты в жизнь русского варвара, м-м? — Не зазнавайся, русс, — рыжий отпустил его руку и несильно ударил руку на своей щеке, после чего отвернулся, чуть взмахнув волосами. И как же он мог так сильно раскрыться? Весь холодный, неприступный, насмехающийся над слабыми Сигтуна почувствовал странное чувство по отношению к новгородцу. Расскажи остальным, не поверят. Волны мерно бились о камень под голоса крачек, летающих недалеко от парочки, ветер не был таким сильным, как обычно, а лишь легонько завывал между небольших скал, и даже редкие облака не закрывали зимнего солнца. Слишком мирно для времени, в котором текла их бессмертная жизнь, или это просто они нашли место, где можно не воевать за право существовать и быть самими собой. Сигизмунд молча наблюдал за пейзажем вокруг, и Новгород лишь поддержал его молчание своим. Единственное, его взгляд был прикован не к холодной природе вокруг, а к шведу, к его бледной, немного фарфоровой коже, огненно-рыжим волосам, из передних прядей которых были заплетены две косички с металлическими бусинами, камешками с еле заметными рисунками рун, и к красивой крепкой фигуре, закрытой тёмной одеждой и серой волчьей шкурой. Может однажды они окажутся в более тёплой во всех смыслах атмосфере, и русский сам начнёт снимать с другого слой за слоем этой одежды, а тот, не отставая, его сине-золотой ферязь, пояс, кафтан… — Вы, руссы, все такие тупоголовые или ты один такой? — Святогор вздрогнул, проморгавшись, и глупо улыбнулся, поправляя воротник своего ферезя, но ничего не ответил на вопрос Сегерсэлля. — Видимо, ты такой. — Хоть бы раз назвал по имени. Я тебе не раз говорил его, — Рюрикович тихо рассмеялся, качая головой. Попытка просьбы называть его по имени, а не этим треклятым «руссом», уже казалась традицией при каждой их встречи и каждый раз Сигтуна будто назло делал это, а когда словен злился, усмехался во все 32. — Когда заслужишь, тогда и услышишь. *** — И всё же, ты тупоголовый, — Сигтуна снял изорванный мятель с плеч русского, сидя за ним. Сидели оба у русского в избе, пока за окном злобно завывала метель, а в печи трещали горевшие дрова. — Соберись и разбей уже этот Владимир. Люди твои скоро падать замертво начнут от голода, а ты уже стал легче, чем обычно. Святогор молчал. Владимир и Суздаль сговорились против него, и выбора особо не было. Он на время установил мир и восстановил поставки хлеба в город, отбив владимирцев из Торжка, но сам немного пострадал. К его удивлению, швед каким-то образом узнал об этой ситуации и привёз с собой несколько обозов с едой для жителей и самого олицетворения, несмотря на их вражду в прошлом и скверный, по мнению многих, включая самого Волхова, характер. Надо будет как-то поблагодарить. — Ты говорил, что любишь зиму, особенно зимнюю рыбалку, — продолжил рыжий, не получив никакого ответа. Новгородцу было тяжело за страдания людей, и Сигтуна чувствовал это по всему нему, начиная от слов, заканчивая выражением лица. Каким бы козлом его не считали, но ради именно этого русского, который смог прорубить дорогу к его казалось бы ледяному сердцу и расположиться глубоко в нём, он готов был в одиночку напасть на Владимиро-Суздальское княжество, но здесь он был нужнее. Намного нужнее. — Я поймал щуку в Альхаве. Приготовлю её, когда ляжешь отдыхать. — Мило с твоей стороны, — совсем тихо сказал словен, но даже так в голосе была слышна улыбка. Этот рыжий чёрт всё-таки помнит. Помнит и про рыбалку, и про щуку у него в реке, и про способ готовки, скорее всего, тоже. — Я люблю… — Запечённую, знаю, — закончил за него Сегерсэлль, снимая повреждённую кольчугу, за ней порванную и чуть красную от крови рубаху, и поджал губы от увиденного шрама от ожога, до ужаса большого. — Про него ты не рассказывал. — Не люблю рассказывать про шрамы. Обычно всё заживает, а этот остался, зараза этакая, — небрежно сказал русский, махнув рукой, пока швед осматривал чуть исхудавшую, но довольно атлетичную фигуру. Рука сама потянулась к шраму, обводя его почти ровные контуры, после чего остановилась на рёбрах, а взгляд поднялся на чужой затылок спереди. — Спасибо, Сигизмунд. За всё. Хах, я теперь твой должник. — Люблю должников. Они должны делать то, что нужно тебе, и никак не могут возразить тебе, иначе ты вправе их наказывать, — слишком мягко для таких слов сказал швед, надавливая на рёбра русского, чем вызвал мурашки у последнего и удивлённые звуки. Чем не момент, чтобы наконец отомстить русскому за все издевательства и оказаться сверху? Он был бы дураком, не воспользовавшись этим. — Давай сочтёмся на том, что я сделал это ради своей любви к тебе, а ты просто поблагодаришь меня. — А когда мы успели завести такие странные отношения? — голос Святогора звучал очень растерянно и смущённо, на что Сигизмунд закатил глаза с фирменной усмешкой. Неужели словен полагал, что его жадный взгляд, буквально раздевающий его на том фьорде не был замечен? — М-м, давай предположим, что это началось тогда на фьорде, десять лет назад, — рука скользнула к крепким плечам, и рыжий наклонился к загривку так, что одна из кос упала на грудь русского, который остолбенел от тёплого дыхания на его коже. Чего-чего, а он планировал уложить кого-то на лопатки, а не наоборот. Шатен напряжённо посмотрел через плечо на довольное лицо. — Jag älskar dig, Святогор. — Напомни, это как… — его прервали крепкой хваткой на подбородке и требовательным поцелуем в губы. Рыжий закатил глаза, потому что ему пришлось перегибаться через плечо русского, чтобы заткнуть того. Не то что бы голос был неприятным, просто его тупоголовый русский не знал, когда вовремя заткнуться и приступить к делу. Как сейчас. Сегерсэлль усмехнулся в поцелуй, когда Святогор взял в руку одну из косичек, и положил свою руку на его, кусая губы того до того момента, пока они не раскрылись и не дали проникнуть языку внутрь. Русский закашлял от такого, и раздосадованно швед прервал поцелуй. — Ты назвал меня по имени, — радостный голос обрадовал. Уже не такой уставший, более светлый, лучезарный. — Можешь отблагодарить здесь на лавочке или в кровати, русс. Я не привередлив, — Новгород смущённо рассмеялся на такие слова. Сам хотел отблагодарить ведь. Да и большую часть одежды сняли с него. — Или твоя гордость не позволяет? — Сигтунушка, что ты такой вредный? Господин Великий Новгород может уважить своего соколика, если он этого хочет, — мозолистая руку плавным движением проскользнула по щеке шведа, по немного влажным губам, а после обхватила подбородок. — Слишком уж у тебя изящные черты лица для такого вреднули. — Не влюбись я в тебя, такого тупоголового, врезал бы, — он взял его руку в свою и снова поцеловал, но более настойчиво. Не собирается он терять возможность. На этот раз русский сам потянул его к себе, обхватывая за шею, и приглашающе приоткрыл рот. Смог ведь соблазнить. Сигтуна встал, подтягивая того за собой, и чуть толкнул его в сторону стола, и Святогор лишь успел схватиться за край. Бедная мебель только и успела скрипнуть, прежде чем на неё налёг второй участник процесса. — Я старше тебя! Имей уважение, — возмутился Рюрикович, тяжело дыша, на что другой лишь схватил его за тёмные пряди, задирая подбородок, и укусил за плечо возле шеи. Ох, сколько же эмоций этим вызвал: всё от возмущения и проклятий до смущения и крепкой хватки на плечах. Такое не могло остаться без улыбки. — Вот ты чёрт рыжий, покажу тебе… — Успокойся, Господин Великий Новгород, — дразняще протянул Сегерсэлль, с чёртиками в глазах заглядывая в синие перед собой, другой рукой впиваясь в талию. — Один раз можно и лечь под кого-нибудь. Как можно спокойно слушать, когда тебя так называют? Никак. По крайней мере, Святогор готов наступить на свою гордость и слушать, как произносят его имя, да и таким будоражащим всё нутро голосом. Он смиренно вздохнул. Один раз. Один раз потерпит, а потом вдолбит треклятого шведа в кровать. Непривычно. Волосы у последнего длинные, мягкие словно у заморской красавицы, падают на оголённую грудь и своей невесомостью возбуждают. Так и хочется зарыться в них пальцами, а косы расплести, да вот только упадёт от такого напора со стороны «девицы», если не будет держаться о стол. Пока Волхов любовался Сигизмундом, тот начал действовать и очень настырно. Оставил укус чуть выше ключицы, да такой сильный, что кровь хлынула, и решил не трогать его. Уж очень понравилось как красная струйка изгибы ключицы да мышц огибала, поэтому перешёл на другую сторону, покусывая, но послабее, чтобы потом от русского не получить по шее за излишнюю смелость и неосторожность. А когда под кадык поцеловал, то услышал, как партнёр испускает довольный вздох. Не то что бы прям удивительно, что шея — место чувствительное, но Сигтуна обнаружил, насколько нежное место у шатена. Поцеловал раз, поцеловал два и поместил засос на боковой части, а Волхов уже глаза закатил. Стыдно ему будет потом, потом прибьёт наглого чертёнка за то, как шею ему разукрасил, сейчас лишь мог принимать и тихо, сдерживаясь, дышать. Сегерсэлль руку с талии не стал убирать, всё также держа её, другой провёл по покрасневшей щеке, чуть наклоняя его к себе, и с искрами в серых глазах с лаской улыбнулся тому. Бабой обзывал, а сейчас сам весь краснеет под ним. — С тобой я буду мягким, не волнуйся, älskling, — парень не сдержался от лёгкого поцелуя в нос, вызвав этим тихий смех, а свободная рука уже гладила плечи, грудь, заметный пресс, обводя каждый шрам то тут, то там. Новгород воспользовался моментом и стал исправлять единственный недостаток в шведе — одежду. Как можно в такой-то момент быть в одежде? Руками он стал расстёгивать сначала ремешок от тёплой накидки, после перешёл на ремни, снимая их и откидывая на пол, следом пошла тёплая кофта из чьей-то кожи, ремень с мечом брякнул о пол и, наконец, самая первая рубаха полетела следом, вызывая довольный вздох со стороны обоих. Чёрт возьми, увидь он такой вид раньше, то нагнул бы сразу. Рыжий самодовольно осклабился, поправляя тёмную прядь, и положил руку на ещё закрытое портками бедро, начиная грубовато потирать его. — Чёрт возьми, теперь я понял, что ты не лукавил, говоря про свою красоту, — выдохнул словен, когда портки спустились, а следом за ними и подштанники. Рыжеволосый погладил его по бедру и крепко схватил двумя руками, помогая тому усесться на стол. — Будь я в форме, то затащил бы тебя в постель уже тогда. — Ты всегда в форме. На удивление, ты слишком живуч, — он провёл по стоящему колом органу, вызывая довольный вздох, и поцеловал в грудь, оставляя очередное расцветающее пятно. — Поэтому не оправдывайся. Ты выглядишь жалким, когда делаешь это. Прежде чем новгородец успел хоть каким-либо образом проявить возмущение, Сигтуна вставил указательный и средний пальцы в него и поцеловал, ловя сорвавшийся стон. Святогор схватил его за плечи, жмурясь, закинул голову назад с протяжным звуком удовольствия и поджал пальцы на ногах, выдавая стон с каждым движение внутри. Было слишком хорошо. Третий палец, четвёртый. — Могу лишь похвалить за такое прекрасное тело, — поцелуй на середине рёберной дуги, — не зря говорили, что ты Перунов сын. "Такую красу надо поискать, и то не сыщешь", — чуть выше пупка, — и принадлежит теперь только мне, — в губы. «Какой же ты подхалим» — промелькнуло в голове Рюриковича, сжимая плечи партнёра до побеления костяшек и красных царапин. Не слишком уж швед уступал ему в росте, а телосложением тем более. Одна из рук сняла мешающую ткань на бёдрах сероглазого, пока другая придерживала ногу русского в отведённом состоянии. Вошёл Сигтуна бесцеремонно, грубовато, но почти сразу остановился, расцеловывая красные щёки и уши Волхова, его закрытые веки с тёмными ресницами, покрасневшие губы, искусанные плечи и шею, каждый шрам в зоне досягаемости, а по огромному шраму на спине провёл освободившейся рукой. Да даже сейчас он не проронил и слезинки, удивляя шведа очередной раз. Любой другой сморгнул бы водопад слёз, а он лишь приглушённо застонал в грудь любимого. — Продолжай, рыжий чёрт… — тихо и хрипло просипел шатен, и тот дёрнул бёдрами, наращивая темп. С более громким чем обычно стоном словен подался к телу Сегерсэлля, тому лишь оставалось подхватить его под накаченные бёдра, направляя член к нужной точке внутри. Толчок за толчком, стон за стоном, поцелуй за поцелуем. Всё было прекрасно. Они больше не должны скрывать истинные лица и характеры перед друг другом, не должны колоть друг друга мечами и ножами, не должны стараться скрыть настоящие эмоции и чувства. Больше не надо. Всё стало проще. Смириться с присутствием чужого в своей жизни — другое дело, но они-то точно смогут. Первым кончил Волхов, который выглядел измученным, но не очень уставшим, за ним почти сразу и Сигтуна, впиваясь в кожу ног первого до синяков. Не мог ведь он и тут не оставить своего следа, пусть любимый разбирается с последствиями сам. — Ты хоть притворись, что устал, — заворчал швед, хватая первое попавшееся полотно ткани, накрыл словена и подхватил его на руки под колени и плечи, а тот лишь хрипло рассмеялся, потянув руки за шею своего чертёнка. — Я устал, правда, — голова сама опустилась на грудь, а глаза слегка закрылись. — Просто боль с непривычки не даёт уснуть прямо на твоих руках, Сигтунушка. Поэтому несёшь в баню ты. В следующий раз отомщу. *** — Кто бы знал, что есть швед, которого я лично не хочу придушить, — император с нескрываемым интересом наблюдал за мальчишкой, очень похожего на его сынишку. Будь у того причёска похожей на причёску Петербурга, спутал бы точно. Мальчик лет 10 лежал на ковре рядом с маленьким воплощением будущей столицы и рисовал на листке, подложив под него книжку. Каштановые волосы взметнулись, когда он поднял взгляд серебряных глаз на Петра Алексеевича и улыбнулся, после чего возвратился к бурному обсуждению с Александром, какого цвета должны быть стены дворца снаружи. Очень уж ему нравился красный, а младшему Романову голубой. — Я Вам сразу говорил, Пётр Алексеевич, что не надо всех стричь под одну гребёнку, — Волхов, сидевший поодаль старшего Романова, многозначительно провёл пальцами по своему подбородку. Чёртов закон, ребёнку пришлось долго объяснять, что перед ним один и тот же родитель. — Кто ж знал, что такая язва, как он окажется вполне себе сговорчивым, — усмешка расцвела на лице Петра. Как же Волхов ругался на него, когда последний лично подстриг шведа ночью, чтобы тот «больше походил на мужчину, а не бабу». Что скрывать, его национальность сыграла свою роль в решении ходить до ужаса красивыми, но длинными волосами. После тому пришлось уехать на родину за новыми украшениями и волосами, лишь пообещал, что не будет заплетать косы и даст это сделать Святогору. — Я знал и не раз говорил, что маленькой столице он станет хорошим учителем, — ласковый взгляд Новгорода устремился на Петербург, который услышал его слова и неловко заулыбался взрослым. В отличие от отца он радостно встретил их семью, когда ему искали учителей. Появилось два новых учителя, с которыми он много говорит в свободное время, особенно с Волховым, ведь говорить со шведом немного побаивался по большей части из-за характера того, и друг, почти его ровесник. Они были добрыми по отношению к нему, вкусно готовили и заговаривали часто его отца, даря минутку-другую отдыха. Мальчишка же был солнечным лучиком во всех отношениях для маленького Александра. То конфет спрячет под рубаху и принесёт ему, когда накажут, то погулять сбегут, то Михаила Юрьевича подразнят иногда просто так, иногда мстя за предвзятое отношение к младшей столице, то взберётся на яблоню за свежими фруктами, потому что Саша хочет, но боится лезть. Один раз Москва спутал их и максимально небрежно бросил в их сторону что-то вроде «ещё одно петрово отродье мне на голову», после чего друг друга называют только братьями. Даже Пётр назло москвичу называет мальчика сынишкой и разрешает ему быть на уроках с родным. Сигтуна раздражается по этому поводу тоже, но ничего не говорит. Ему главное, что бы у его семьи всё было хорошо, остальное он потерпит. Даже императора. Обоим олицетворениям досталось от его рук, только вот шведу волосы неофициально «разрешили» отрастить, а Рюриковичу нет, закон. — Когда-нибудь он прекратит на Вас злиться, но а сейчас ему надо восстановиться, — Волхов упёрся щекой о кулак, с весёлой улыбкой взглянув на императора, а тот закатил тёмные глаза, покачав головой. — Иначе из чего ты ему косы будешь плести, — прыснул тот со смеху, на что олицетворение смиренно кивнуло.