Непостоянство безвременья

Ты знаком с чувством, когда всё меняется в одночасье? Когда происходит нечто, отчего ты внезапно переосмысливаешь свою жизнь, и она переворачивается с ног на голову?

             Открывать диалог с ним невероятно мучительно, сравнимо с медленной пыткой, растянутой на столетия и с каждым разом приносящей всё больше моральных терзаний. И всё равно Дань Хэн прекратил бы эту переписку разве что по причине забвения или смерти, несмотря на то, что неизвестный собеседник – словно яд, отравляющий всю его жизнь.              Sin       Знаком              Его ответы постоянно выходят односложными, порой даже излишне резкими. Но всегда – моментальными, будто он только и ждёт, когда Дань Хэн ему напишет, чтобы тотчас же взять нефритовые счёты в руки и напечатать пару слов, уделив своё драгоценное внимание.              И это также сродни новой порции попадающего в кровь яда, только вполне привычного, скапливающегося постепенно, отчего каждая следующая капля уже почти не влияет на общее состояние.       

Я – нет

      

Моя жизнь протекает столь размеренно и медленно, что изменения никогда не ощущаются. И кажется, будто изо дня в день происходит одно и то же, пока, наконец, не удосуживаешься вспомнить, а как оно было раньше. И тогда, только тогда начинаешь понимать, какая в самом деле пропасть лежит между прошлым и тем, что есть сейчас

      

И то, что прежде манило яркими красками, ныне поблекло и выцвело, будто чернила в рукописи нашей жизни со временем истёрлись, а мы даже оказались не в силах это заметить. Только на бумаге каждая новая строчка, как известно, поначалу остаётся насыщенной, а у нас они сразу выглядят древними и безжизненными

      Его собеседник точно знает, о чём – вернее, о ком, – пишет Дань Хэн. Лишь одна тема вызывает у него столь сильный внутренний диссонанс; и, на самом деле, он не хочет делиться ею ни с кем, но делится с ним – с безликим человеком, подписанным в его записной книжке как "Син", потому что он – это грех. Персональный грех Дань Хэна, его единственная отрада и самое суровое наказание, которое он только мог выбрать для себя.              И когда он пишет Сину о своём муже, о том, как их отношения истрепались и, казалось бы, разладились окончательно, он будто бы предаёт свою семью. Выносит на обозрение всё то, что должно было стать самым ценным и сокровенным. Что должно было принадлежать лишь ему и Цзин Юаню.              Вот только между ними, кажется, уже не осталось ничего общего. Ни единого момента, что им хотелось бы разделить на двоих. Они – картинка идеальной семьи напоказ для властей Сяньчжоу. Они – два давно чужих человека, что расходятся по разным углам огромного дома и никогда не пересекаются в его стенах без надобности.              И Дань Хэн даже не чувствует себя виноватым, рассказывая обо всём постороннему. Отравленным и неправильным – да, но в том нет никакой вины. Быть может, потому, что Син никогда не судит – лишь слушает.              Sin       Мне не понять. Мои чувства всегда остаются такими же яркими             

Всё никак не возьму в толк. Ничего не ощущать – это благословение или проклятие?

      Sin       Тебе решать              Дань Хэн открывает переписку с ним лишь когда становится совсем невыносимо. Когда одиночество незаметно подбирается вплотную, а тоска разъедает изнутри. Порой проходит лишь несколько недель, а иногда – целые годы, но рано или поздно это неизменно случается. И никакой Син не яд – Дань Хэн сам отравляет себя, когда пальцы пробегаются по экрану, складывая из разрозненных символов новое предложение. Никакой Син не яд, только он, в отличие от Цзин Юаня, отвечает моментально, и сообщения не залёживаются непрочитанными несколько дней кряду, а потому контраст между ними желчью разъедает давно застывшее сердце, показывая, что всё могло бы быть иначе. В том случае, если бы только между ними с мужем ещё теплились хоть какие-то эмоции.              Дань Хэн и впрямь всё никак не возьмёт в толк. Как это произошло? Цзин Юань, с которым они, будучи ещё молодыми, вместе сбегали от обязанностей и гуляли ночами напролёт, возвращаясь лишь под утро, чтобы весь следующий день зевать и тщетно пытаться сосредоточиться, – как этот Цзин Юань умудрился стать ему абсолютно чужим человеком? Отчего слабая искренняя улыбка на его губах кажется призрачным воспоминанием из прошлого, а все нынешние её копии – фальшивые насквозь? Когда и сам Дань Хэн в последний раз смеялся столь же заливисто, как и в день, когда они впервые осмелились по-бунтарски угнать ялик, чтобы бороздить небеса Лофу?              Дань Хэн не знает. Но воочию видит результат – в своих же сообщениях совершенно незнакомому человеку, ставшему куда ближе, чем собственный муж.              Каждое такое сообщение он помечает звёздочками, чтобы иметь возможность быстро пролистать переписку до этого момента; каждое такое сообщение непременно следует за одним и тем же вопросом Сина.              "Ты всё ещё любишь его?"              Первый раз он спросил Дань Хэна об этом больше сотни лет назад, и тогда яростное "да!!" на экране появилось спустя считанные мгновения. Позже оно переросло в спокойное, неторопливое "разумеется", затем – в несколько недель ожидания перед тем, как написать на экране "не знаю".              И вот, каких-то жалких пару месяцев назад оно трансформировалось в твёрдое и окончательное "нет". В вынесенный вердикт, означавший, что чувств к своему мужу у Дань Хэна не осталось совершенно точно – даже тех, что прежде возникали по инерции и держались на плаву лишь по залежавшейся в памяти привычке.              Тогда это показалось ему сродни откровению. Как будто пелена равнодушия растеклась тончайшим слоем по океану его чувств, что прежде пребывал в постоянном движении, но за последние десятилетия сделался совершенно безжизненным. Ровная гладь и ни намёка на всплеск. Никаких колебаний, никаких волнений.              Теперь же осознание того, что именно так Дань Хэн и проведёт остаток своих дней до нового перерождения, тяжестью сковывает грудь – не препятствует дыханию, но будто бы замедляет его, заставляя даже в подобных мелочах жить словно вполсилы. Они с Цзин Юанем – выгодная партия, идеальный политический союз Верховного старейшины видьядхара и генерала Облачных рыцарей. Им судьбою предначертано быть вместе, высечено на ветвях древа жизни; вероятно, если бы они некогда не влюбились друг в друга без оглядки, то всё равно бы так или иначе сошлись. И теперь от этого никуда не деться, лишь промерзать душою ещё глубже в толщу льда, пока и сердце не застынет окончательно. Но до той поры… до той поры в самые невыносимые мгновения Дань Хэн будет сжимать в пальцах нефритовые счёты. И точно знать, что хоть кто-то с нетерпением ждёт его сообщений на той стороне – даже если это лишь иллюзия.                     Дань Хэн вряд ли сумеет припомнить, с чего именно началась эта переписка. Но теперь уже не сможет с легкостью её завершить, ведь она стала неотъемлемой частью его жизни, не то даруя временное освобождение, не то ещё сильнее сковывая.              Он часто пишет пространно, разворачивая фразы лепестками образов, постепенно подводя к сути. Син упомянул однажды, что он – интересный собеседник, чьи размышления порой вызывают восхищение. Умом он понимает, что это истинная правда; в конце концов, хоть воспоминания прошлых воплощений ныне ему недоступны, но накопленным ими знаниям нет числа – Дань Хэн склёпан из осколков прежних Верховных старейшин и безостановочно пользуется их мудростью. Не своей. Заёмной. И потому ему не следует ощущать невольное удовлетворение от слов Сина. Не следует, однако… всё равно ощущает. Будь на месте Сина кто угодно другой, он наверняка бы принял это за попытки снискать расположения и неуместную лесть. Но Син никогда перед ним не заискивает – пишет лишь то, что действительно думает.              И отчего-то подобные слова ему приятны, а переписка на краткий миг дарует чувство лёгкости. Вот только… тем самым отравляет с каждым разом всё сильнее. Это похоже на предательство самого себя: будто вновь не справился с грузом бесцельного существования своими силами. Не смог воспротивиться желанию глотнуть ещё немного яда, развеивающего подавленное состояние хотя бы на то время, пока на экране нефритовых счётов бледно светится переписка с Сином.              Порой Дань Хэну кажется, что он уже написал всё, чем хотел поделиться – впору отложить нефритовые счёты на тумбочку и пролежать остаток ночи без сна. Как правило, именно так он и поступает, но изредка никак не может заставить себя выйти из сети, так и светясь статусом "онлайн". И тогда Син продолжает диалог сам. Чаще всего это нечто непримечательное – обыкновенные наблюдения, пустые слова ради слов. Кажется, Син и вовсе не умеет вести диалоги, но всё равно это делает; Дань Хэн никогда не скажет прямо, но он весьма признателен за эти попытки.              Sin       Как ты назвал мой контакт, если не секрет?              Его собеседнику, похоже, нравится задавать несколько глупые и зачастую бессмысленные вопросы. Но именно тот кусочек переписки Дань Хэн запомнил слово в слово. Вероятно, потому, что после ответного сообщения Син некоторое время то печатал, то пропадал, будто бы размышляя над ответом – единственный раз на его памяти.              Sin       Ха-ха, почти угадал              Если я – твой воплощённый грех, то ты где-то очень сильно согрешил, парень             

Разве что в одной из прежних инкарнаций

             Чистая правда, жизнь Дань Хэна до безумия однообразна – ему просто некогда было наделать серьёзных ошибок. Но ведь не исключено, что кто-то из его предшественников и впрямь мог подпортить собственную карму, отчего над следующими воплощениями всё ещё нависают отголоски забытых грехов.             

А как у тебя подписан я?

             Sin       Да как только не был подписан! Меняю раз в месяц, если не чаще. Вчера вот сменил на "мнительную черепаху"              Дань Хэн отчётливо, почти осязаемо помнит мелькнувшее тогда раздражение. Теперь он догадывается, отчего то на самом деле возникло: далеко не сразу сумел принять тот факт, что Син вспоминал о его существовании гораздо чаще, чем он бы того желал. И прикрыл необоснованной нападкой собственную уязвлённость, ощущение эмоциональной неполноценности – будто бы он не способен посвятить чуть большую часть своей жизни Сину, в мыслях которого Дань Хэн появляется "раз в месяц, если не чаще".             

У тебя омерзительное чувство юмора. Далеко не все сочли бы приятным подобное прозвище. Тебе не помешало бы проявлять к людям больше уважения, хотя, полагаю, ты пропустишь мои слова мимо ушей

      Он написал это и мигом устыдился, жалея, что не может повернуть время вспять и не нажимать кнопку "отправить" – вдруг Син затаит обиду? Сочтёт резкими эти слова? Вот только Син не из ранимых – не поддался и в тот раз, оборачивая всё в шутку.              Sin       Понял, принял, переименовал в душнилу              На том Дань Хэн отложил нефритовые счёты и всю ночь напролёт хмурился, равно как и день спустя, во время деловой встречи между Цзин Юанем и Комиссией по полётам. Его суровый вид произвёл именно то впечатление, какое требовалось; Дань Хэн это тоже помнит хорошо, поскольку победная улыбка его мужа казалась насмешкой превосходства не только над делегацией штурманов, но и над ним самим. Заблуждение и только, ведь ни к чему Цзин Юаню было проявлять подобное бессердечие. И всё же он даже не поинтересовался, отчего Дань Хэн так мрачен и устал, словно бы и не заметил вовсе.              Быть может, в каких-то ситуациях незаинтересованность и безучастность и впрямь воспринимаются точно так же, как жестокость.                     Воспоминания о повседневных проблемах Облачных Рыцарей напоминают о деле, которое Дань Хэн откладывает уже достаточно давно. Впрочем, будь его воля, он бы вообще оттягивал взаимодействие с Блэйдом до последнего. Этот кузнец – далеко не самая приятная личность. Совсем наоборот. Не будь он лучшим, Дань Хэну и в голову бы ни пришло воспользоваться его услугами.              Отчасти именно Дань Хэн повинен в том, что теперь приходится как минимум раз в несколько лет наведываться в кузницу. Ещё часть вины он возлагает на Цзин Юаня и его подчинённых, допустивших подобную оплошность. Впрочем, наверное, его прошлое воплощение – Дань Фэн – сыграло самую существенную роль, повлияв своими идеями на молодых видьядхара. Ведь с той поры многие из них стали сражаться в первых рядах армии Альянса, тогда как раньше действовали по большей части в тылу, как целители, либо смешивались с войсками, действуя исподтишка и помогая, используя облачные гимны. Теперь всё иначе: видьядхара будто бы совершенно перестали ценить собственные жизни, хоть их вид куда менее многочислен, чем прочие обитатели Лофу.              Они такие разные: Дань Фэн умел пробуждать чувства в других, призывая к справедливости, заставляя их рваться в бой. Наполнять сердца верой в то, что любая жизнь ценна и что во имя цели Альянса Сяньчжоу они жертвуют слишком многими маложивущими. Но в итоге всё больше видьядхара умирает на поле боя без возможности переродиться в водах Чешуйчатого ущелья, а извечная погоня за Яоши продолжается столь же безуспешно. Дань Хэн, напротив, ни разу не идеалист. Он хоронит чувства глубоко в себе. Закрывает глаза на короткоживущие виды и старается изменить ситуацию хотя бы для своих, чувствуя собственную ответственность за каждую окончательную и бесповоротную смерть.              Нет ничего удивительного в том, что, стоило ему только увидеть видьядхара в обыкновенной броне Облачных Рыцарей, он тут же в смятении пришёл к Цзин Юаню. Стоит отдать мужу должное – он выслушал и сразу поддержал идею, а затем заботы о безопасности видьядхара легли на плечи Дань Хэна. Теперь он самолично заказывает и проверяет доспехи для своего вида, ведь их анатомия несколько отличается от человеческой. Потому необходимо лучше защитить уязвимые места и, напротив, сделать сочленения доспеха подвижнее, поскольку люди – куда менее гибкие существа. И Дань Хэн разбирается в подобных тонкостях лучше, чем кто бы то ни было.              На самом деле это далеко не простая задача. Помимо непосредственного общения с исполнителем заказов Дань Хэн также поддерживает связь со всеми видьядхара в армии Лофу без исключения, нередко обсуждая индивидуальные особенности брони с каждым из них. Он не способен сражаться сам, но хотя бы старается оказать как можно более качественную поддержку своему виду.              Может быть, мудрейшие пытаются держать его подальше от политики по причинам, не до конца ему известным. Может быть, Дань Хэн и сам не особенно стремится лезть в гонку Альянса за уничтожением Изобилия. Может быть, ему по-бунтарски не хочется быть ключевой пешкой в партии Лофу. Настолько, что некогда сменил характерные видьядхара черты на внешность человеческую (и то была единственная вольность, что он только мог себе позволить в попытке отгородиться от совета мудрейших), оставив лишь длинные волосы в дань уважения к своему мужу, которому они когда-то нравились. Да, быть Верховным старейшиной у него совершенно не выходит. Однако что он точно считает правильным – так это хотя бы попытаться взять на себя ответственность за жизни видьядхара, которые всё чаще стали рисковать собой из-за его прошлого воплощения.                     На следующий день Дань Хэн входит в двери кузницы, не утруждая себя стуком в дверь – всё равно за звоном молота, стремительно опускающегося на пышущую жаром сталь, не услышать ударов костяшками пальцев о дерево. Но Блэйд как будто чует его присутствие, отвлекается, моментально обращая взор к нему. Делает жест рукой, чтобы Дань Хэн ожидал – первое время он злился, когда приходилось вот так подолгу стоять возле входа, скрестив руки. А потом ему доходчиво объяснили, по каким причинам ни один мало-мальски стоящий кузнец не станет рисковать и раскалять заготовку повторно. Объяснили весьма экспрессивно, хоть и исчерпывающе. По его мнению, Блэйду стоило бы тщательней подбирать выражения. Но в тот раз он смолчал, не выказывая своего недовольства.              По крайней мере, теперь Дань Хэн точно понимает, отчего за более чем пятьдесят лет тесного сотрудничества так и не задумался о том, чтобы сменить Блэйда на кого-то более сговорчивого и менее грубого. Потому что Блэйд – действительно лучший. Кузнец готов спорить до хрипоты о своих изделиях, перечёркивая все требования Дань Хэна к броне, чтобы затем на их основе создать нечто куда как более качественное. Шедевральное.              И ради этого, ради безопасности видьядхара вполне можно потерпеть. Можно по полчаса ожидать, облокотившись о стену, ибо Дань Хэн ни за что не позволит себе присесть на кресло – слишком горд, чтобы сидеть в присутствии этого человека. А потому остаётся лишь одно развлечение: смотреть на работу профессионального кузнеца, однообразную и монотонную, но при этом магнетически-завораживающую.              Дань Хэну мало что известно о Блэйде. Впрочем, кое-что он знает: например, что тот некогда учился у самого генерала Чжумин Сяньчжоу. Блэйд однажды упомянул об этом в разговоре, и у Дань Хэна не нашлось причин ему не верить. Во всяком случае, качество выкованного им оружия говорит само за себя.              А ещё Блэйду наплевать на продвинутые технологии Альянса. Он даже не работает в одном из зданий Комиссии по ремёслам – некогда предпочёл вместо этого организовать рабочее пространство прямо у себя в доме. Не стал приобретать стандартное для ремесленников Сяньчжоу оборудование, но выбрал использовать ручной молот. Потому как шедевры можно создать, по его словам, только так – ощущая все возможные изъяны и потенциально сильные стороны заготовки собственными руками.              Впрочем, полностью Комиссию по ремёслам Блэйд тоже не отвергает. Просто приезжает лишь тогда, когда необходимо поставить производство на поток или когда создание чего-либо своими силами затрачивает слишком много времени. Вот только всё равно шлифует, доводит изделия до ума – воистину, идеальный мастер. Или был бы им, если бы не прескверный характер.              Дань Хэн не против терпеть характер Блэйда, не против терпеть заоблачные цены – на безопасности видьядхара не экономят, а жаловаться на человека, даже когда тот совсем невыносим, не в его правилах. Но что ему очень и очень сложно терпеть, так это ожидание, пока Блэйд завершит работу с заготовкой.              Не из-за одолевающей его скуки, нет. Дань Хэн живёт достаточно долго, чтобы течение времени воспринималось обыденно. Как фоновый шум, возможность погрузиться в свои мысли.              С Блэйдом так не получается. Слишком сильный грохот от молота, чтобы спокойно его игнорировать. Слишком жарко от пламени горна, чтобы чувствовать себя достаточно комфортно в кузнице. Самого Блэйда тоже слишком… много; он высокий, жилистый и подвижный, и будто бы заполняет собой всё видимое пространство – либо же Дань Хэн просто не в силах оторвать от него взгляд.              И остаётся только наблюдать за его действиями. За движением мышц на спине, циклично перекатывающимися под кожей от ударов стали о сталь. За сильными руками и твёрдо стоящими на земле ногами; Дань Хэну каждый раз по-ребячески хочется в противовес ему взлететь на полметра от пола и усесться прямо на воздух, окутывая себя магией облачных гимнов. А ещё он раз за разом удивляется, как при всём своём профессионализме Блэйд способен пренебрегать доброй половиной техники безопасности.              Не то чтобы Дань Хэн хорошо знает правила при работе с раскалёнными заготовками и огромной печью, но он почти уверен, что набрасывать кожаный фартук на голое тело кузнецам не положено. И термостойких перчаток явно должно быть две, а не одна; Дань Хэн не помнит, когда в последний раз видел на Блэйде обе сразу – сейчас это левая, а в прошлый раз, кажется, рука в перчатке держала молот. Теперь же вокруг рукояти сомкнута кисть в бинтах – Эоны, этот человек что, совсем себя не бережёт? Если на ведущей руке есть травмы, то не стоит ли прежде подождать заживления?              Это не дело Дань Хэна, и что-то ему подсказывает, что никто не позволит ему влезать в чужую работу со своими советами. Да и будь он коллегой-ремесленником, Блэйд всё равно послал бы его на все четыре ветра – вот уж кто точно за матерным словом в карман не полезет. Он – как клинок, созданный своими же руками, непримиримый и надменный, острый на язык. Он не станет прислушиваться к чужим словам, зато сам непременно выскажет всё, что думает.              Дань Хэн смотрит на собранные в пучок и тщательно заколотые спицами волосы, чтобы ни одна прядь не выбилась из причёски, и чувствует невольное облегчение хотя бы из-за этого.              Погружённый в работу, Блэйд завораживает, гипнотизирует – Дань Хэн бы навряд ли ушёл, если бы тот часами не прекращал ковку оружия, потому как в эти мгновения кузнец всецело заполоняет его разум. И собственный взгляд, скользящий по выглядывающим из-под бинтов шрамам на спине, начинает почти что пугать – наряду с неоформленными даже в мысль намерениями, о которых вообще никогда нельзя думать, если только не собираешься окончательно пустить свою жизнь под откос.              Вот только несмотря на свои опасения, на нежелание каждый раз торчать в дверях и бессмысленно пожирать глазами спину Блэйда, ловя каждое его движение, Дань Хэн никогда не напишет ему заранее. Не предупредит о визите в определённое время, чтобы избежать мучительных моментов ожидания. Он ждёт, терпеливо ждёт и смотрит – как было каждый раз прежде, так и сейчас.              И первое, что он слышит от Блэйда, когда тот всё-таки заканчивает работу – на сей раз за считанные минуты, чистое везение, – так это резкое:              – Ты задержался.              Голос его низкий и хриплый, будто в горле совершенно пересохло от близости горна и невозможного жара. Дань Хэн почти чувствует себя неуютно за то, что вместо ожидаемой передышки Блэйд вынужден разговаривать с ним. Но быстро отгоняет эти мысли: тот всё равно не станет демонстрировать свою усталость. Как-то раз Дань Хэн даже заикнулся о том, что готов предоставить ему больше времени, но мигом пожалел – такой вспышки злости на себе ещё не приходилось ощущать.              Дань Хэн не отвечает – не видит смысла. Он вообще молчалив по жизни, предпочитая короткие, но ёмкие фразы очевидным утверждениям или витиеватой речи. А длинные размышления он оставит для переписок – как раз когда накопит достаточно неозвученных слов, чтобы вложить их в один-единственный диалог, необходимый ему, как воздух.              – В этот раз ты даже дольше обычного, – напирает Блэйд. – Всё было готово ещё месяца три назад.              – Не было надобности, – сухо говорит Дань Хэн, и это отчасти правда – на Лофу Сяньчжоу сейчас тихо, никаких сражений не предвидится, а в повседневных тренировках видьядхара редко когда используют доспехи.              Дань Хэн всегда на связи с каждым, кому необходим новый комплект или ремонт, и ничего срочного пока не появилось, но укор Блэйда всё равно ложится на благодатную почву, целясь прямиком в изъеденную совесть. И как он может называть себя защитником видьядхара, как он вообще смеет тревожиться об их безопасности, если даже это сродни лицемерию? Он взял на себя обязательства, а теперь раз за разом требует у судьбы отсрочку лишь для того, чтобы подольше не общаться с этим человеком. Но ведь долг на то и долг, чтобы стоять превыше личных мотивов?              – Мне что, брать с тебя плату за хранение снаряжения?              Ну хоть какая-то польза от Блэйда и его напористости на этот раз есть – весьма успешно вырывает из мук самокопания.              – Бери, если нужно, – покорно соглашается Дань Хэн, не желая вступать в эту дискуссию.              – Да иди ты к Яоши со своими деньгами, – отчего-то только сильнее взвивается Блэйд и отворачивается, вытаскивая спицы и вынимая заколки из пучка волос. – Я и так за твои заказы в два раза больше беру.              Он практически шипит, ядовито выплёвывает слова, будто не может находиться в комнате с Дань Хэном точно так же, как тот не стремится забирать заказы сразу же, день в день. Его руки, подрагивая от остаточного напряжения, никак не могут нащупать последнюю заколку, и половина длинных тёмных прядей падает на спину, а вторая некрасиво застревает в не до конца распутавшемся пучке.              Дань Хэн убеждён, что слышит, как глухо Блэйд матерится себе под нос.              – В два раза? Ты не говорил. С чего бы ко мне такое особое отношение? – хмыкает он и на секунду умолкает, принимая решение. Затем всё же направляется к Блэйду, глядя, как тот всё больше запутывает волосы, и добавляет: – Замри.              Блэйд застывает, действительно застывает без движения. Дань Хэн, наверное, ещё ни разу не видел его таким – вытянувшимся в струну, напрягшим все без исключения мышцы, даже те, что никогда не задействуются при ковке. Может, подойти к нему со спины – идея не из лучших, но Дань Хэн не испытывает к нему жалости. Как-нибудь потерпит небольшое вмешательство в личное пространство, если не хочет остаться без волос. Блэйд не додумывается убрать в сторону руку, и приходится перехватить его обмотанное бинтами запястье, осторожно отвести вбок, не касаясь дольше необходимого. Он всё равно едва ощутимо дёргается под прикосновением – Дань Хэн в полушаге от того, чтобы пробормотать извинения, но сперва надо вытащить запутавшуюся заколку; ведь вдруг нарушенное молчание заставит Блэйда отскочить до того, как он успеет расплести остатки причёски?              Волосы Блэйда на ощупь немного жёстче, чем у него самого, но прикасаться к ним всё равно приятно. Они пахнут сожжённой в горне древесиной и едва уловимым цветочным ароматом, что в смешении с запахом железа куда больше напоминает кровь. Всё это Дань Хэн отмечает на автомате, пока достаёт аж две заколки, и напоследок позволяет себе задержать пальцы погружёнными в густые пряди – всего на мгновение, слишком незначительное, чтобы вообще ощутить его.              Как только он отступает, Блэйд разворачивается. Резко выхватывает заколки из его рук и гневно смотрит, отчего все извинения вмиг улетучиваются, рассеиваясь по углам кузницы – это место не предназначено для извинений, а его хозяин, кажется, и вовсе никогда не учился ни прощать, ни даже благодарить за помощь.              На вопрос Блэйд так и не удосуживается ответить, поспешно скрываясь в смежном помещении – Дань Хэн вслушивается в звон стальных доспехов, а сам думает, отчего Блэйду потребовалось изначально завышать цену на изделия? Ресурсов, выделяемых из бюджета Облачными Рыцарями и из казны видьядхара, вполне хватает даже на двойную оплату, а если что – так Дань Хэн и сам готов добавить, сколько нужно. Но Блэйд не похож на того человека, который будет без явных причин вытягивать деньги из чужого, пусть даже битком набитого кошелька.              Несмотря на усилившееся раздражение Блэйда после вторжения в его личное пространство, атмосфера как будто неуловимо меняется. Словно пары прикосновений хватило сполна, чтобы Дань Хэн теперь пребывал в замешательстве. Пожалуй, он даже немного рассеян, принимая заказ – задаёт меньше вопросов, чем обычно, отчего Блэйд вскорости начинает всё чаще коситься с подозрением. Хотя, он почти всегда глядит на Дань Хэна так, будто подсознательно ждёт чего-то – никак не понять, чего именно.              Блэйда вообще сложно понять. Никогда не знаешь наверняка, как он среагирует на то или иное действие – Дань Хэну самому впору ожидать от него какой-нибудь новой подлянки, но те всё равно раз за разом застают врасплох.              – Ты вообще меня слушаешь? – взрывается Блэйд, когда мысли Дань Хэна улетают совсем уж далеко и отвлечённо блуждают, отдаляясь от объекта их обсуждения. – Да что с тобой сегодня? Могу поспорить, если бы я о чём-то забыл, ты бы даже не заметил.              – Соскучился по моим придиркам? – иронично замечает Дань Хэн, возвращаясь к реальности. – Ты бы не забыл. Я тебе доверяю.              И внезапно понимает, что это действительно так: доверяет ему абсолютно. В вопросах безопасности видьядхара, во всяком случае. Мысль об этом сродни откровению – после стольких лет, когда приходилось отстаивать каждую мелочь перед Блэйдом, чей взгляд на создание доспехов частенько отличался, Дань Хэн наконец чувствует, что может расслабиться. Знает, что Блэйд теперь сделает всё правильно. И куда лучше, чем если бы заказ выполняли в точности по проекту Дань Хэна.              – Да? – вскидывает бровь Блэйд, резко выпрямляясь и глядя в глаза. – А то, как работают три режима защиты в доспехах Цинцзу, ты как ей собираешься объяснять? Или это тоже мне доверишь?              – А ты мог бы?              Наверное, у него бы и правда получилось работать без связных, напрямую с видьядхара. Блэйд, на удивление, с первого раза запоминает все имена и предпочтения. Хотя сложно представить, что произойдёт, если ему вдруг придётся переписываться с ними самостоятельно: Дань Хэн подозревает, что в этом случае добрая половина сходу отказалась бы от его услуг.              Он непроизвольно тянет уголок губы в лёгком подобии улыбки – рядом с Блэйдом эмоции частенько пробуждаются, с интересом выглядывают из-под маски извечного равнодушия. Как если бы сам Дань Хэн был кривым отражением тех, кто находится рядом: это бы объяснило и отсутствие какой-либо реакции на Цзин Юаня, и собственное желание поддразнить Блэйда, никогда не оканчивающееся ничем хорошим. Просто тот слишком щедр на эмоции. Слишком легко вывести его из себя. И иногда – очень редко, как убеждает себя Дань Хэн, – в присутствии Блэйда он чувствует себя живым.              Кузнец принимает улыбку на свой счёт – за издёвку, может быть, или насмешку. Неприятно, но при любом раскладе Дань Хэн не собирается ничего ему объяснять.              – Забирай заказ и уходи, – в его голосе – гнев, а глаза полыхают огнём; Дань Хэн в который раз задумывается о том, что видел подобный цвет лишь у тех долгоживущих, кого поражала Мара. Но в таком случае ведь его давно уже забрали бы в Комиссию десяти владык. Верно же? – Ты опять меня не слушаешь? Я сказал, проваливай! Инструкцию отправлю в сообщениях.              Блэйд, кажется, с трудом сдерживается, чтобы не кинуть в него чем-нибудь; молотом, например, – сил у него хватит, да и представить его в подобном амплуа совсем несложно. Дань Хэн отчего-то просто не может сдержать рвущийся из груди смешок. Может быть, неспособность взять свои чувства под контроль – это именно то, что пугает его в общении с Блэйдом больше всего.              – К чему эта грубость? – не скрывая ноток иронии, спрашивает Дань Хэн. – Ты такой только со мной или вообще со всеми? Друзья ещё не разбежались от твоего поведения?              Он не должен вываливать на Блэйда подобные слова – намерение задеть его недостойно Верховного старейшины видьядхара. Впрочем, если Дань Фэн вёл себя столь же высокомерно и гордо, нет ничего удивительного, что в нынешнем воплощении его держат так далеко от принятия важных решений.              Но вина испаряется моментально, стоит Блэйду ответить:              – У меня хотя бы осталась совесть не притворяться перед сотнями знакомых, что мне есть до них дело.              Он уходит из комнаты, оставляя Дань Хэна в ступоре. В холодной ярости, потому как этот укол приходится точно в сердце, раскалывая то на куски – потому что Блэйд прав; потому что Дань Хэн притворяется перед сотнями знакомых, включая своего мужа, в том, что он ещё по-настоящему жив, а сам едва ли вообще по-настоящему живёт.              Хочется броситься за Блэйдом, вцепившись ему в волосы – намотать на кулак и дёрнуть вниз, запрокинуть голову. Положить руку на горло, нежно касаясь пальцами, прошипеть в ухо слова ненависти – может быть, хоть в ней не окажется ни грамма притворства.              Вместо этого Дань Хэн покидает кузницу, возвращая на лицо привычное ему равнодушие, несмотря на то, что буквально кипит внутри.              Ему нужно время, чтобы остыть, успокоиться. Убедить себя, что это он начал спор, сам спровоцировал – действительно ли так и было? В их перепалках вообще возможно отследить момент, кто первый переходит границы, или они оба раз за разом вынуждают друг друга их пересечь? А пока он не может перестать думать о словах Блэйда; Дань Хэн пошутил о его друзьях, но есть ли они у него самого?              Хоть один человек, которого Дань Хэн взаправду может назвать другом?              Раньше это был Цзин Юань – тот, кто вместе с ним против всего мира. Тот, кто, рождённый в знатном роду, должен был пойти по стопам своей семьи, но вместо этого ушёл служить к Облачным рыцарям, сошёлся с тем, кого почти что отвергли мудрейшие своего вида. Идеальная дружба, идеальная партия.              Теперь Цзин Юань – прославленный генерал Лофу, а Дань Хэн, как ни старался, так и остался отверженным. Потому высказывание Блэйда режет наживую, вскрывает грудную клетку, только чтобы проверить, бьётся ли в ней сердце или уже замерло совсем. Наверное, он ещё не умер, раз ему всё ещё бывает больно; впрочем, быть может, боль – это тоже остаточная реакция остывающего тела, подающего признаки жизни лишь номинально.              Добравшись до дома, Дань Хэн только и может, что метаться по комнате – беспорядочно, не в силах угомониться. Впервые в жизни ему хочется написать Сину днём, вынудить его разделить этот шквал эмоций, вызванных Блэйдом. В этот раз никакой надрывной, глухой вечерней тоски нет и в помине; Дань Хэн открывает контакт и не решается, потому как сегодня всё иначе. Непривычно.              Может быть, он так бы и не смог отправить ни единого сообщения – но ровно в этот момент от Блэйда приходит обещанная инструкция с припиской "в следующий раз пришли вместо себя кого-то другого", и злость напополам с обидой вспыхивает вновь, становясь отличным катализатором для диалога.             

Иногда мне кажется, будто я его искренне ненавижу

             Sin       Ты не про мужа              Не вопрос – утверждение. Он слишком хорошо знает Дань Хэна, а тот, в свою очередь, не знает о нём ничего. Для Сина не секрет даже имя его супруга – Дань Хэн некогда проболтался по неосторожности, – а значит, наверняка не секрет и его собственное имя. Всё же едва ли найдётся хоть один человек, кому не было бы известно о браке между генералом Облачных Рыцарей и Пожирателем Луны.              Только Син не акцентировал на том внимание и с тех пор никогда не называет его по имени. То ли в знак уважения к личным границам, то ли от безразличия к маске, коею Дань Хэн прикрывается во время выходов в свет.              Ведь и правда, к чему Сину информация о его личности, если он и без того знает Дань Хэна настоящего? Зачем ему какое-то имя, если он уже видит суть?              С ним моментально становится легче. Дань Хэн выбирает нейтральную тему, более присущую их диалогу, и строчки бегут по экрану, даруя успокоение. Тревоги не уходят совсем, но по крайней мере отступают на второй план, позволяя переключиться на что-то иное.             

Разумеется, нет. Муж при всём желании не смог бы вызвать у меня ненависти – слишком глубоко мое к нему уважение. Впрочем, как не сыскать ему и любви; слишком велико равнодушие, скопившееся между нами. Всепоглощающе велико. Будто мы два потёртых зеркала, направленные друг на друга, и проблески эмоций лишь поначалу отражаются достаточно отчётливо, но со временем затухают, пока не гаснут совсем

             Sin       Про кого тогда? Расскажешь о нём?              Пару мгновений Дань Хэн размышляет, что же ему ответить, но, конечно же, не отвечает ничего. Немногословному собеседнику и без того приходится выслушивать его нытьё про мужа. Грузить его ещё и разглагольствованием про моральные качества Блэйда не хочется.              Дань Хэн знал, что если он смолчит, его больше не спросят. Это ценно, когда не хочешь о чём-либо говорить, а собеседник не настаивает. Даёт время проанализировать и обдумать, стоит ли продолжать тему или скомкать её и отбросить прочь.              Цзин Юань так не умеет. Если уж он решит, будто ему необходима определённая информация, то не отстанет – похоже, замашки генерала и необходимость всё контролировать тем самым дают о себе знать. Когда у него ещё не вошло в привычку быть в курсе происходящего, мало-мальски касающегося будущего Сяньчжоу, общаться с ним было гораздо проще. Вот только с тех пор минули века.              На языке чувствуется привкус терпкой горечи оттого, что Цзин Юань всегда будет незримо присутствовать в его жизни, вынуждая невольно сравнивать с собой всех его знакомых. Сина, который всегда всё понимает. Блэйда, который заставляет его чувствовать.              Ведь и правда, даже Блэйд при всей своей невыносимости стал ему ближе Цзин Юаня. А его просьба о новом связном ощущается даже больнее предшествующих слов.              ***              – Что произошло с Дань Фэном? – спрашивает он у Цзин Юаня пару дней спустя, во время возвращения со званого ужина. Знает, что вряд ли получит внятный ответ, но всё равно пробует – отчего-то этот вопрос волнует Дань Хэна всё чаще.              Цзин Юань некоторое время молчит, вышагивая по полупустым улицам переулка Ауруматонов – они по давней привычке возвращаются пешком, когда расстояние до дома позволяет. Прекрасная возможность показать людям, как важно им проводить досуг вместе, даже если на деле понятия "вместе" более не существует.              Видьядхара держат остальных поодаль от своих дел, и Дань Хэн сомневается, что его муж поделится частичкой правды, даже если сам что-то знает. Верховный Старейшина в нынешнем поколении – должность чисто номинальная, и его также не посвящают в дела своего вида.              – Ходят слухи, что он потерял в битве друга, – наконец произносит Цзин Юань, и Дань Хэн еле сдерживается, чтобы с удивлением не поднять бровь. – Девушку из лисьего народа. Она тогда летала с ним вдвоём, и в решающий момент никого не оказалось рядом, чтобы её спасти, а в одиночку Дань Фэн справится не сумел. Однако с тех пор сильно изменился. Я был ещё мал, но от учителя слышал, что он был превосходным оратором, так что ему не составило труда повести видьядхара за собой. Ну и… дальше ты знаешь – со следующих битв ваш вид уже сражался в два раза яростней, чтобы защитить остальных.              Защитить остальных… Дань Хэн сомневается в правдивости подобного суждения, если брать время в расчёт. В одной или двух, может, даже в десятках битвах это сработает, и общее количество утраченных жизней окажется существенно меньше. А затем гораздо более многочисленные жертвы среди видьядхара, потерянных навсегда, отразятся на всём Альянсе. Стоило ли ради тех, кто живёт лишь миг в бесконечности, ослаблять позиции Сяньчжоу спустя века и тысячелетия? Терять души, что в ином случае могли бы просуществовать ещё многие циклы перерождений?              Дань Фэн полагал, что стоило.              Цзин Юань – генерал, и навряд ли сможет с ним согласиться. Он тоже по-своему прав, и тоже знаком со вкусом потерь; Мара некогда забрала и его учителя.              А сам Дань Хэн и вовсе не знает ответы на эти вопросы. И уж тем более не позволит себе решать за других. Ему не дано возможности выбирать, но если бы таковая была – он всё равно не стал бы. Не вправе.              Впрочем, может быть, он просто не терял друзей. Может быть, ему и вовсе некого было терять.              – А дальше? – глухо спрашивает Дань Хэн. – Что было после? Это объясняет, почему меня не жалуют мудрейшие, но отчего у меня нет воспоминаний прежних поколений?              Почему способности не передались ему в полной мере? Почему в этой жизни он вынужден блуждать один, без ответов? Почему, Дань Фэн?              – Никто не знает, – качает головой Цзин Юань; неудивительно – одному Дань Фэну было ведомо, по каким причинам Арканум Трансмутации прошёл не по плану. – Я могу лишь догадываться.              – И что ты можешь предположить?              Что вообще он может предположить?              В голосе Дань Хэна – тихое, неслышное отчаяние. На плечах Цзин Юаня – слишком много ответственности, грузом придавливающей к земле. И Дань Хэн не должен вкладывать в свои вопросы неозвученное обвинение, но всё равно это делает.              – Возможно… он просто не хотел для своего следующего воплощения подобной судьбы.              Не хотел, чтобы Дань Хэн знал.              Глаза печёт изнутри, но на слёзы в этой жизни у него тоже нет никаких прав.              ***              Благодаря Дань Фэну он умеет уверенно держать оружие в руках. Никогда не учился, но тело знает: действует с копьём, как единое целое, несмотря на непривычный баланс позаимствованной у своего мужа глефы. Они редко спарринговали с Яньцином настоящим оружием, но в этот раз ученик Цзин Юаня всё-таки уговорил того на полноценный поединок – а Дань Хэну, в общем-то, нет никакой разницы, чем именно сражаться.              Всё равно он на порядок быстрее и не допустит травм. А заодно принесёт хоть какую-то пользу своими умениями: не на поле боя, но хотя бы в обучении младшего поколения.              Размяться действительно оказывается полезно – выкинуть из головы посторонние мысли, сосредоточившись на бое. Удаётся даже отбросить прочь сожаления, что в настоящее сражение Верховного (и самого бесполезного) старейшину Лофу, по мнению мудрейших видьядхара, пускать грешно.              Яньцин – импульсивный, порывистый в манере ведения боя. До непоколебимости своего учителя ему ещё очень далеко, и среди отточенных идеально выверенных движений то и дело возникают основанные на эмоциях ошибки. Дань Хэн улавливает даже самые мельчайшие и контратакует мгновенно, даёт понять свои слабости, но бережёт ученика и просто обозначает удары; кажется, это заставляет его выходить из себя даже больше.              Но если не принимать во внимание излишнюю вспыльчивость, Яньцин очень даже хорош, и его техника значительно улучшилась с момента их последнего спарринга.              Цзин Юань наблюдает за ними – впрочем, нет, не за ними. За Яньцином. За его ошибками, чтобы потом разобрать их все. А Дань Хэн – просто спарринг-партнёр его ученика, и он знает, прекрасно знает, что Цзин Юань ни разу не взглянул на него с прежним интересом. С тем, что украшал его лицо, когда они в юности сходились в битвах – Дань Хэн прежде всегда побеждал и смотрел на будущего мужа сверху вниз с ухмылкой превосходства, а тот сглатывал и облизывал губы, лёжа на земле и застывая на месте. Покоряясь воле победителя.              Сразись они точно так же сейчас, Дань Хэн бы снова победил. Но едва ли посмотрел на Цзин Юаня как тогда, да и тот спокойно поднялся бы с земли, не глядя в его сторону.              Мысль об этом больше не приносит сожалений. Дань Хэн отпускает, окончательно. Разум его ясен и чист, остатки сомнений развеяны подошедшим к концу поединком; Дань Хэн делает подсечку и сбивает Яньцина с ног, даже не касаясь его оружием.              Возвращает глефу Цзин Юаню, благодарит ученика за спарринг и уходит со двора.              Успевает принять душ, привести себя в порядок, чтобы затем выйти на прогулку у любимого озера с водяными лилиями. И только тогда понимает, что за всё это время Цзин Юань так и не зашёл в дом, а теперь стоит и хмурится, будто что-то всерьёз обдумывает.              – Всё в порядке? – ровным, спокойным тоном спрашивает Дань Хэн.              Интересно, что хуже – не замечать чужих душевных терзаний совсем, как это делает Цзин Юань, или проявлять участие, как он сам, когда на деле ему всё равно?              – Вновь поругались с Яньцином, – жалуется он точно таким же лишённым эмоций голосом. Только Дань Хэн сильно сомневается, что поведение ученика является первопричиной его угрюмости. Скорее, тот просто озвучил первый пришедший в голову очевидный повод. – Не научился ещё владеть собой. С юностью пройдёт.              – Понятно, – кивает Дань Хэн и собирается уже уходить, но неожиданно Цзин Юань уже более резко кидает ему вдогонку:              – Знаешь, ты бы мог не действовать слишком уж осторожно, – это что, упрёк? Или Дань Хэн всё-таки начинает сходить с ума? – Людям обычно не нравится, когда их столь явно макают носом в ошибки и при этом не делают ничего, что дало бы им право по-настоящему злиться.              Он не ждал от мужа никаких эмоций в свой адрес, но в последнее время Цзин Юань будто бы всё быстрее меняется день ото дня. Становится совсем другим. Совсем чужим. Дань Хэн ведь не обязан подстраивать свою манеру боя под чужих учеников – равно как и не потерпит намерения поучать его, как стоит делать, а как – нет.              – Не проецируй на меня своё желание кому-то покровительствовать. У тебя для этого есть Яньцин, – отвечает Дань Хэн холодно.              Это не злость, но равнодушие. Это – их дальнейшее будущее на долгие столетия вперёд.              Цзин Юань молчит, и Дань Хэн уходит вперёд, не оглядываясь.              К сожалению, жители Сяньчжоу – по крайней мере, те, что вращаются с ними в одних кругах, – слишком закостенели в традициях. Потому вариант разойтись Дань Хэн даже не думает предлагать. Если быть предельно честным, то даже не рассматривает, отбросив эту мысль, как недоступную. Пусть своя репутация ему, в целом, безразлична, но доброе имя генерала явно пострадало бы от их развода. До такого опускаться не хотелось. И не столько потому, что уважение к Цзин Юаню никуда исчезать не намеревалось; то есть, и это тоже. Просто развод, по большому счёту, не имел никакого смысла. Ведь в Сяньчжоу бракам всегда придавали больше метафорическое значение, нежели реальное. Символ, а не семья. Вот, чем они с Цзин Юанем являются теперь.              Дань Хэн сидит у озера и вглядывается в водную гладь, спокойную, без ряби – ветра нет, и озеро выглядит застывшим, промёрзшим насквозь. Лилии, наполовину ушедшие под поверхность, тоже неподвижны – поглощены и вморожены в густую вязь медленно текущего времени. Картина не приносит того умиротворения, что Дань Хэн обычно чувствует, приходя сюда. Напротив, она кажется столь же искусственной, как и его жизнь.              Он достаёт нефритовые счёты, пролистывая список диалогов и выбирая нужный.              Порыв ветра за спиной, ощущающийся неожиданно сильным после безмолвного штиля, срывает алые кленовые листья с дерева, и те, плавно кружа, опускаются на поверхность озера. От них кольцами расползаются волны, ломая идеальные в своей фальши декорации – природе свойственно непостоянство, а время, на самом деле, никогда не останавливается. Рано или поздно любые периоды стагнации подходят к концу.              Дань Хэн позволяет себе лёгкую улыбку и искоса поглядывает на пришедшую в движение воду, набирая текст неизвестному, но давно знакомому собеседнику. Другу.              На экране висит так и не отвеченное "Расскажешь о нём?", и у Дань Хэна нет иного выбора, кроме как согласиться – больше не хочется говорить о Цзин Юане, будто бы эту страницу он уже перелистнул. Он просто чувствует необходимость поддержать диалог.             

О нём сложно рассказывать. Блэйд – олицетворение всего того, чего не может быть у человека моего положения. У него есть любимое дело и возможность высказываться так, как душе угодно; мне же по жизни уготовано молчать. Быть может, именно потому мне и сложно вести себя сдержанно рядом с ним

      

Я написал, что ненавижу, но, скорее, мне просто сложно выносить его ненависть. Слишком уж отчётливо она ощущается, и я никак не могу взять в толк, за что он так сильно меня не любит. Впрочем, он хотя бы честен в выражении своих эмоций; это то, что я также не могу себе позволить

             На этот раз сообщения читают не сразу – проходит десяток минут, если не больше. Сперва Дань Хэн непроизвольно хмурится, и лишь затем ему приходит в голову, что Син вполне может быть занят днём.              От ветра становится прохладнее, и он непроизвольно ёжится, но ему хочется посидеть здесь подольше – желательно, вообще не возвращаться в дом, где его никто не ждёт.              Sin       Блэйд? Прóклятый кузнец?              Ему наконец отвечают – взгляд зависает на слове "проклятый". Дань Хэн уверен, что на Лофу не найдётся больше ни одного кузнеца по имени Блэйд, но он ни разу не слышал, чтобы его так называли.             

Похоже, он. Только почему проклятый?

             Sin       А ты разве не в курсе? Хах, это бы многое объяснило. Блэйд был искателем эликсира             

Я не знал

             О том, что Блэйд – маложивущий вид, Дань Хэн взаправду понятия не имел. Быть может, немного наивно не проверять досье на человека в случае, когда ищешь мастера-ремесленника для важного дела. Вот только ему не хотелось полагаться на официальную информацию, и на Блэйда он некогда вышел лично, увидев меч его авторства и заказав в подарок Цзин Юаню глефу. Потому, когда встал вопрос о снаряжении для видьядхара, Дань Хэн сразу вышел на него, а затем уйму времени выслушивал претензии – мол, "я кузнец, а не бронник". Но тот всё равно согласился.              Осознать, что стоит за словами Сина, удаётся не сразу – время для Дань Хэна слишком эфемерная субстанция, и для него годы сотрудничества пролетают быстро. Только это определённо слишком длительный срок для простого человека, и на Дань Хэна тут же наваливается масса вопросов – начиная с того, как Блэйд вообще прожил так долго, заканчивая мелочами вроде тех, как видьядхара позволили ему давать заказы кузнецу с подобной репутацией?             

Постой, то есть он иномирец, обретший бессмертие? Разве его не должны были забрать в Комиссию десяти владык?

      Sin       Почему бы тебе не спросить его самого?              Жестко, но справедливо: кому, как не Блэйду, рассказывать о себе? Да и, если подумать, Дань Хэн сам не примет информацию из третьих рук. Но и всего одна фраза, написанная Сином, заставляет слишком многое переосмыслить в его поведении; если всё это – правда, он наверняка нередко сталкивается с презрением на улицах Лофу. Оправданно оно или нет, Дань Хэн всё равно во многом был к нему несправедлив.              Порывы холодного ветра становятся всё яростней, и Дань Хэн не сразу осознаёт, что дрожит. Но даже тогда не спешит уходить, обдумывая ситуацию – словно он всё ещё может что-то в ней исправить. Словно они оба не наговорили друг другу лишнего, и есть ещё время на то, чтобы объясниться.              Sin       Комиссия по ремёслам, грузовой контейнер на юго-западе. Буду там в половину второго ночи. Хочешь знать – приходи              Сообщение застаёт врасплох, заставляя с недоверием уставиться на экран нефритовых счётов. Чего он точно не ожидал от Сина, так это приглашения. И лишь только получив его, уже знает – ни за что не сможет отказаться.              ***              Нельзя сказать, что Дань Хэн не волнуется, направляясь к месту встречи – напротив, очень даже нервничает. И даже не столь важно, что скажут люди, если узнают о его ночной вылазке; скорее, всё дело в самом Сине. В фантомном образе человека, ставшего ему теперь самым близким, отчего с каждым шагом всё сильнее возрастает смутное предвкушение, неоформленное в слова, но ощущающееся подобно порыву свежего ветра. А наряду с ним растёт и опасение. Син кажется весьма приятным человеком, если судить по общению в сети, вот только это вовсе не означает, будто наяву впечатление о нём сложится точно такое же. Подсознание нервно подкидывает шутки о том, что произойдёт, если ожидания разойдутся с реальностью – на ум приходят невольные сравнения с приложениями для знакомств, где навоображавший себе всякого несчастный влюблённый приходит на встречу мечты, а мечта оказывается грубой и искажённой версией самой себя.              Дань Хэн совершенно точно не влюблён в Сина, но нельзя сказать, что после полутора веков не чувствует между ними никакой связи – она есть, возникла давно, а теперь мнимой нитью прошивает неощутимое расстояние от его пальцев, замирающих в неуверенности в считанных миллиметрах от экрана, до чужих рук, молниеносно печатающих ответы, что существуют покамест лишь только в его воображении. И ему страшно не хочется разочаровываться после встречи – настолько, что впору развернуться и сохранить в глубинах памяти чужой силуэт всё таким же неизменным, расплывающимся по краям, зато родным. Но это Син, и он не может не прийти.              Не может не идти, ноги сами несут вперёд, даже когда Дань Хэн издали видит его со спины – невыносимо знакомой, – сидящего на грузовом контейнере и свесившего ноги вниз, будто мог бы так просто спрыгнуть туда, где клубится белёсый туман, и навсегда исчезнуть с лица Лофу, оставив после себя абсолютное ничто.              И столь же абсолютное равнодушие, замораживающее душу заново привычной ледяной коркой – всё, что чувствует Дань Хэн. Ему просто не выдержать всю глубину нахлынувших чувств, если позволить себе испытывать их в полной мере – наверное, он захлебнётся в них, задохнётся совсем; куда проще не поддаваться, но прикрыться инстинктивной отстранённостью.              Спустя время он, наверное, ещё десять тысяч раз прогонит в памяти этот момент. Окунётся в него заново, чтобы испытать целый спектр эмоций разом, чтобы захлебнуться ими уже тогда, когда никто не видит. Холодный гнев узнавания и яростное бессилие что-либо изменить, повернуть время назад; электрические искры шока, пронзившие нервными импульсами позвоночник, и затаившаяся на самом краешке сознания свербящая печаль – слишком много всего одновременно. Слишком много, чтобы позволить себе поддаться этому вихрю сейчас.              Спустя время он переберёт каждое чувство по очереди, отделив от остальных. Взвесит и будто бы покатает на языке, сперва пробуя на вкус, а потом дожидаясь, пока на выдохе раскроется и послевкусие.              Всё это будет потом. А пока – пока он просто спрыгивает на крышу контейнера и гулко вышагивает к Блэйду, объявляя о своём присутствии. Ошеломление проходит быстро, за считанные доли секунд; вымораживается точно так же, как и прочие эмоции, оставляя работать лишь холодную логику – без сомнения, не просто так местом встречи оказалась Комиссия по ремёслам.              Позови Син сюда Блэйда вместо себя, или будь то сам Син Блэйдом – всё одно. Ощущается, как предательство, что должно было выбить весь воздух из лёгких, если бы Дань Хэну уже не было столь знакомо существование без кислорода вовсе. Так что это просто откат, возвращение на шаг назад, в естественную среду – ту самую, где Дань Хэн функционирует без чего-то жизненно важного, что есть у всех. Всех, кроме него.              Порой ему кажется, будто он живёт в разбитых зеркалах, перемещаясь из одного осколка в другой. Но никогда не обрести ему целостности – судьбою, перечёркнутой рукой предшественника, не предписано. А может, Дань Фэн и сам страдал за кого-то ещё, и жизнь его преемника никак не стала бы проще, даже если бы некогда невредимой памяти не пришлось разбиться на тысячи разрозненных фрагментов. Вот только ему – нынешнему воплощению – даже не дали шанса сравнить, а потому он вечно в неведении, вечно слеп, не в силах заглянуть за кромку скола.              – Ты пришёл, – ещё более хрипло, чем обычно, произносит Блэйд, когда Дань Хэн останавливается у того за спиной без движения и замирает так на бесконечные секунды.              Здесь, вдали от людей, на обдуваемой всеми ветрами крыше зябко и неуютно – впору замёрзнуть, сидя без движения. Дань Хэн отчего-то удовлетворён тем, что не он один замерзает; что они разделяют холод на двоих, хоть и по-разному.              Он сглатывает просящуюся на язык вежливость, не несущий в себе никакого смыслового оттенка вопрос "давно ждёшь?" и молчит, а Блэйд даже не оборачивается – смотрит не то на наполовину скрытые в поддельных облаках далёкие строения, не то на полосу искажённого релятивистской скоростью пространства, полного звёзд, и тоже не говорит ничего, пока тишина не становится совсем уж неловкой.              Из них двоих чаще всего именно Блэйду приходилось начинать диалог, когда Дань Хэн заглядывал к нему в кузницу. Теперь они на нейтральной территории, но эта ночь – не исключение; Дань Хэн не хочет ничего говорить, он уже не уверен даже, что вообще хочет знать. Кажется, чем больше он узнаёт о себе, о Дань Фэне, о Блэйде и даже Цзин Юане, тем больнее становится – он может обманывать себя сколько угодно своим равнодушием, но под ним неизменно кроется боль одиночества.              Только если он смолчит, если и Блэйд не решится ничего сказать – стоит ли надеяться сохранить хоть какие-то осколки его жизни целыми? Или время медленно, постепенно сотрёт и их в стеклянную крошку?              Дань Хэн некоторое время раздумывает, а не уйти ли сейчас – не вернуться ли на твёрдую землю под ногами, так и не сказав ни слова, будто бы его даже не было здесь. Но что-то держит на месте, как приклеенного; словно если он всё-таки развернётся, то и этот путь навсегда окажется закрыт – а Дань Хэну и без того хватает упущенных возможностей.              – Садись, – наконец, командует Блэйд. Видно, тоже принял какое-то решение – или же просто первым взял себя в руки. Он сдвигается вбок, на краешек сложенного в несколько слоёв одеяла, которое Дань Хэн замечает только сейчас.              Первая мысль – отказаться, ведь тогда им придётся прижиматься друг к другу слишком близко, если они захотят уместиться на нём вдвоём. Но потом, смирившись, он выдыхает и опускается вниз, только по своим собственным правилам – спиной к обрыву, обняв колени руками. Зато так они не сидят плечом к плечу, будто ещё возможно сохранить хоть какую-то дистанцию. И это всё равно оказывается бессмысленным, ведь бедро плотно прилегает к чужому – Дань Хэн сквозь одежду ощущает, как напрягается от прикосновения Блэйд. Прямо как в тот раз, когда стоило нарушить его личное пространство – и он замер, почти не дыша, будто присутствие Дань Хэна казалось ему в крайней степени неприятным. Только это не так, иначе не стал бы приглашать его сюда, не стал бы делиться одеялом. Правда же?              Есть ли вообще смысл судить о том, что думает Блэйд, когда тот из раза в раз действует непредсказуемо? Из каких соображений он позвал Дань Хэна сейчас?              – Син – это ты, – он наугад выбирает один из двух равновероятных вариантов, и периферийным зрением замечает кивок Блэйда.              Облегчение, что Син не обсуждал его ни с кем, накатывает вместе с глухой тоской – иллюзиям свойственно разбиваться о реальность, и Сину уже не стать вновь образом того человека, кому Дань Хэн доверял всё тщательно хранимое под сердцем. А Блэйд, оказывается, знает про него куда больше, чем он стал бы рассказывать в трезвом рассудке – от неправильности того, как всё сложилось, на языке чувствуется остывающая терпкая горечь от всех высказанных друг другу жгучих слов.              Блэйд ведь точно знал, куда бить, когда говорил об извечном притворстве Дань Хэна. Точно знал, что едва ли из всех многочисленных знакомых Верховного старейшины найдётся хоть один действительно близкий ему.              А теперь и образ последнего настоящего друга расползается окончательно, подобно развеивающемуся по ветру туману.              Дань Хэн поворачивает голову в намерении спросить – почему? – но вопрос так и не срывается с губ, застывает, когда и Блэйд в тот же миг резко смотрит на него полыхающим алыми сполохами взглядом. И внезапно оказывается, что их лица так близко – стоит только потянуться чуть выше, податься чуть ближе, и можно будет практически почувствовать его дыхание на своих губах.              Блэйд так же стремительно отворачивается – ещё до того, как удаётся осознать, отчего в голове рождаются подобные мысли.              – Проклятый кузнец. Ты хотел знать, – напоминает он. Его голос, хоть и кажущийся немного осипшим, звучит достаточно ровно – не сиди Дань Хэн так близко, не гляди прямо на него, и не заметил бы, как заиграли на его скулах желваки от с силой стиснутой челюсти после этих слов. Будто даже такая малость в разговоре даётся Блэйду с невероятным трудом. А ведь это он ещё не перешёл на откровения... Дань Хэн теперь тоже не может смотреть и прикрывает глаза, наклоняя голову вниз; легче не видеть на чужом лице эмоции – тогда они и не покажутся достаточно искренними, чтобы начать взаправду ему сочувствовать.              Дань Хэн хмыкает – не подтверждает и не опровергает его слова, прикладывая все усилия, чтобы даже в такой малости отстраниться, не проявить заинтересованности. Блэйд от этого лишь раздражённо выдыхает и, кажется, ещё больше напрягается.              – Красные глаза у долгоживущего, – с иронией подмечает Дань Хэн – то ли пытается сгладить углы, то ли, напротив, накаляет обстановку ещё больше. – Воистину, мне стоило понять раньше.              – Уверяю тебя, ты далёк от понимания, – выплёвывает Блэйд.              Снова возникает ощущение, будто они вот-вот поругаются, как и всегда – Эоны, они вообще способны нормально поговорить? Дань Хэн такими темпами точно вскоре начнёт выходить из себя, ведь сдержать хладнокровие в присутствии Блэйда не выходит, как ни пытайся.              – Так объясни же, – требует он, вскидывая голову – даже голос становится строже. Привычка повелевать, оставшаяся из прошлых жизней и въевшаяся намертво – большую часть времени Дань Хэну удаётся подавлять её, приструнять гордость, но с Блэйдом порой не выходит совсем, как если бы умение сдерживаться на время прекращало функционировать. Он точно осознаёт, что подобный тон лишь ещё больше разгневает Блэйда, уже начинающего поворачиваться к нему. Дань Хэн не чувствует напряжения в воздухе, как нельзя ощутить сгустившийся в нём метан, но знает о его присутствии – поднеси зажигалку, и всё тут же взлетит на воздух. Он самолично уже почти что высек искру – казалось бы, останавливаться поздно. Но в последнее мгновение вдруг идёт на попятную и уже мягче говорит: – Извини.              И всего одно слово буквально ударяет Блэйда под дых, выбивая привычный воздух – Дань Хэн видит это на его лице. Видит, как резко тот глотает почти сорвавшиеся с губ слова, а затем идёт на ответную уступку и не разжигает пламя, хотя, казалось бы, удержать пожар внутри кажется невозможным настолько, что практически причиняет боль.              – Мне не нужны ни твои извинения, ни твоя жалость, – всё-таки не удерживается без хоть сколько-нибудь грубого ответа Блэйд, вот только на это Дань Хэн почему-то хочет улыбнуться. Он разглядывает Блэйда, пока тот, напротив, силится не смотреть в его сторону. И так действительно выходит лучше: не отворачиваться и закрывать глаза, но уделять ему своё пристальное внимание. Разум твердит о необходимости видеть его для того, чтобы проконтролировать ситуацию и вовремя пресечь новый конфликт. Но неосознанно… Дань Хэну просто хочется ловить чужие реакции в тот же миг, когда те только зарождаются.              – Блэйд, – вкрадчиво говорит он и видит бегущие по чужой шее мурашки. – Син, – поправляет себя, второй раз в жизни произнося вслух его прозвище, а Блэйд едва уловимо вздрагивает, совершенно того не ожидая. Дань Хэн чувствует это сквозь точки соприкосновения их тел, видит по натяжению кожи вокруг костяшек сжатой в кулак ладони, ощущает его неуверенность в отведённом взгляде. Оказывается, столько всего можно понять, если просто вглядеться повнимательней; он и прежде смотрел, наблюдал пристально, но по-настоящему видит как будто впервые. – Ты ни разу не давал мне повода считать тебя жалким.              – Ты просто этого не помнишь, – усмехается Блэйд. И вскидывает руку, как только Дань Хэн собирается опровергнуть его слова, призывая к молчанию. Сглатывает подступившую слюну и опускает голову вниз, бесцельно рассматривая неестественно густой туман под ногами, а затем всё-таки принимается рассказывать. – Когда-то давно одному мальчишке удалось вырваться из бойни с борисинцами, унесшей жизни почти всех людей на его планете. Жизнь маложивущих слишком коротка, чтобы застать падение цивилизаций, а ему очень хотелось отомстить. Увидеть, как армада Сяньчжоу уничтожит борисинцев в ответ.              Слова явно даются ему тяжело. Речь медленная и прерывистая – Дань Хэн тотчас же осознаёт, про кого именно Блэйд рассказывает. Понимает, что в этот миг он оплакивает того мальчишку, кем некогда был сам.              Хочется протянуть руку и коснуться его бедра в немой поддержке; вот только это наверняка бы всё перечеркнуло – Блэйд только что говорил, как неприятна ему чужая жалость. У Дань Хэна связаны руки, скованы цепями, что самолично сотворил сам кузнец – любое проявление сочувствия мигом будет воспринято в штыки. Расценено неправильно, без тех эмоций, что Дань Хэну хотелось бы вложить в прикосновение на самом деле.              А потому остаётся просто ждать и слушать. Во всяком случае, это то немногое, что он действительно умеет.              – На Чжумине мальчишку приняли с благосклонностью, – продолжает Блэйд, – и обучили кузнечному делу, но он никогда не чувствовал себя своим. Может быть, потому ему и не давали покоя мысли о бессмертии. Не тогда, когда такие же ученики, как и он, имели в запасе достаточно времени, утекающего у него сквозь пальцы. Это теперь легко представить, почему вы, сяньчжоуцы, считаете бессмертие проклятием. Но когда ты молод, а твоё окружение смотрит на тебя свысока, как на бабочку-однодневку, хочется доказать, что ты чего-то да стоишь. Хочется хоть раз почувствовать себя с ними наравне.              Блэйд замолкает с приоткрытым ртом, будто бы всё ещё пробует горечь собственных слов на вкус и обкатывает их на языке. Тишина обволакивает их густым одеялом – Дань Хэну от неё только холодней, и он спрашивает как можно более спокойно, лишь бы только её разрушить и одновременно с тем не порвать едва ощутимую нить доверия между ними:              – И ты отправился искать бессмертия на Лофу?              Всего лишь предположение, но вполне оправданное – все искатели эликсира стекаются на Лофу с его Древом Амброзии. Словно летят на мертвенный свет, а долгоживущие в своём уединении даже не могут найти слов, чтобы переубедить их – потому что опыт такой разный, и им никогда уже друг друга не понять. Их предки проходили сквозь войны, голод и восстания слишком давно, чтобы иномирцы воспринимали эти истории всерьёз, и теперь обе стороны обречены разговаривать на разных языках.              Или может, в случае с маложивущими срабатывает обыкновенная человеческая психология. Потребность отыскать путь к самому запретному. Кто знает, что бы произошло, если бы на Лофу предпочли не игнорировать проблему, а столкнуться с ней лицом к лицу? Если бы решились не препятствовать полностью, не смея даже думать о положительных сторонах обретения бессмертия, но изучить его всесторонне – может быть, тогда и для сяньчжоуцев нашёлся бы способ отсрочить неотвратимое безумие? Это скверные мысли; как представителю вида долгоживущих Дань Хэну почти стыдно за то, что он думал о подобном и раньше.              – Мальчишка отправился искать бессмертия на Лофу, – Блэйд напирает на первое слово, будто даже мысль о том, чтобы ассоциировать себя с ним, теперь кажется ему кощунственной. – Он был глупцом и нашёл лишь проклятие. А теперь вынужден существовать, ни живой и ни мёртвый, пока уже проявившаяся однажды Мара совсем не заберёт то, что от него осталось.              Чем ближе Блэйд подбирается к ответам, тем с меньшей охотой говорит – вот и сейчас затихает вновь, и Дань Хэн едва сдерживается, чтобы не потребовать их с него приказным тоном. Потому что даже он не знает ни одного документально подтверждённого случая, в котором короткоживущий подступил к бессмертию хотя бы вполовину так же близко, как это сделали их предшественники на Сяньчжоу. Те секреты давно утрачены – разрушены пущенной в Древо амброзии стрелой. А даже если бы немногим высокопоставленным лицам и было известно, как можно в точности повторить эффект от плодов изобилия, едва ли те рискнули бы поделиться сведениями с миром. Блэйд – феномен, которого просто не должно существовать; во всяком случае, Дань Хэн ни за что бы не поверил в такую возможность прежде.              – Как… – он тоже в растерянности, не может сформулировать свои вопросы.              Он даже не знает, что именно спросить – каким образом Блэйд ещё жив? Как ему удалось столкнуться с Марой и не сойти с ума? Как ещё его не забрали в Комиссию десяти владык? Как ему вообще позволяют существовать, зная, что он искал и обрёл проклятое бессмертие?              Невысказанный вопрос застывает на устах, когда Блэйд поворачивается и ловит его взгляд своим – алый огонь, отражение пламени адского горна, поселившегося навеки в радужке; Дань Хэн при всём желании не смог бы сказать, какого цвета они были прежде.              – Хуайянь, – усмехается Блэйд, растягивая губы в оскале. – Учитель того мальчишки и один из шести генералов Сяньчжоу. Когда-то надменный мальчишка поклялся, что превзойдёт его в мастерстве, и ради этого отправился на Лофу в поисках своего пути. По крайней мере, эту полуправду он и открыл учителю в надежде, что тот не раскроет истинные намерения… Нелепость. Хуайянь наверняка догадывался с самого начала и заранее связался со знакомыми на Лофу. Мальчишку перехватили в тот же миг, как только он напал на след группы учёных-иномирцев, тайно изучавших эликсир бессмертия. Правда, вместо того, чтобы выкинуть его обратно на Чжумин, как того наверняка хотел бы учитель, с ним заключили сделку: он помогает распутать цепочку и приводит Комиссию десяти владык к нарушителям, а взамен ему позволяют беспрепятственно передвигаться по Лофу и не судят в случае, если ему удастся выжить после обретения бессмертия и не потерять рассудок.              – Выходит, ему это удалось? – спрашивает Дань Хэн, заполняя вновь осевшую на них пелену молчания, и ежится от холода – а может, под предлогом холода, чтобы завести одну руку назад и поставить её прямо на край грузового контейнера, а колено сдвинуть, прижавшись им к тёплому боку Блэйда.              За спиной – десятки километров сокрытого за полосой тумана пустого пространства до следующего уровня Лофу; стоит чуть сильнее отклониться назад, и Дань Хэн тут же полетит вниз. Ему не страшно, он – видьядхара, и иногда может бросить вызов гравитации, зависнув над искусственно навеянными облаками. Но он перехватывает взгляд Блэйда, улавливает его почти незаметную попытку податься вперёд, чтобы перехватить Дань Хэна, если вдруг он сорвётся. Будто сам не сидит так близко к краю, право слово. От этого нового знания – от понимания, что Блэйду не безразлична его жизнь, – хочется торжествующе улыбнуться, несмотря на насквозь пронизанную сожалениями тему для разговора.              Дань Хэн чувствует слишком много противоречий рядом с ним.              Дань Хэн просто слишком много чувствует, и запирать чувства обратно за ледяными прутьями созданной им же тюрьмы становится всё сложнее.              – Отчасти, – подтверждает Блэйд, непроницаемо глядя на него свысока – то ли разница в росте позволяет, то ли та самая надменность, от которой бессмертие так и не избавило мальчишку. Кажется, стоит только закрыть глаза, и Дань Хэн с лёгкостью вообразит в чертах его лица того юнца, что так стремился дожить до падения цивилизаций. Сбросить вековую усталость, сменить пламя Мары в глазах на звёздный свет, и вот уже Блэйд снова молод и полон жизненной энергии, но всё так же неизменно красив. – Хотя иной раз мне кажется, что я давно сошёл с ума.              Нить разговора ускользает; Дань Хэну приходится медленно моргнуть, сбрасывая наваждение, потому как сосредоточиться не выходит – глаза скользят по чужому лицу, стремясь запомнить мельчайшие детали, хоть он и смотрел на Блэйда тысячу раз до этого. Просто… как будто бы тогда всё воспринималось по-иному.              – Если бы ты взаправду сошёл с ума, тебя бы здесь сейчас не было, – невольно улыбается Дань Хэн, а сам тоже с трудом держится, чтобы не потерять самообладание.              Он вовсе не тот, кто будет поддаваться сиюминутным порывам – ему нужно время наедине с собой, чтобы разобраться в мыслях и чувствах, что не дают покоя. Нужно время, чтобы проанализировать весь этот хаос, нарастающий тем сильнее, чем ближе к Блэйду он находится.              В его присутствии всё, что происходит с Дань Хэном, всякий раз напоминает бег с препятствиями. Гонку за жизнью в попытке урвать лишний её глоток, когда в любой миг рельеф под ногами может преобразиться столь же стремительно, как и собственные эмоции. Дань Хэну любопытно – выходит, именно так видят мир короткоживущие? Так оно бывает, когда не приходится думать наперёд и тщательно просчитывать все свои дальнейшие поступки? Выходит, такими могут быть чувства? Всепоглощающими, но зыбкими и изменчивыми – как сейчас, когда десяток минуты назад хотелось безмолвно кричать от несправедливости путей судьбы, а теперь чудится, будто все разногласия возможно преодолеть, стоит только заглянуть в чужие глаза?              – Не скажи, – ухмыляется Блэйд, и жёсткие нотки в его голосе будто обещают вновь перевернуть всё вверх дном, подобно яростному порыву ветра, бушующего на внешних планетах, от которого погода не способна вечно сохраняться благоприятной. – Я ведь в тот раз действительно шагнул одной ногой за грань, и если бы не твой предшественник… А знаешь, я прежде думал, что вы с ним окажетесь похожи. Что ты будешь почти как он, потому что как же иначе? Что ещё ожидать от той же души? Вот только он, в отличие от тебя, явно куда больше ценил жизни простых смертных.              Сказанное шокирует столь сильно, что Дань Хэн даже вдыхает с опасением – вдруг от одного неловкого движения рассказ Блэйда прервётся? А ведь теперь ему почти что жизненно необходимо узнать все детали. Он не мог и подумать, что в истории замешан Дань Фэн – последний настоящий старейшина в бесконечном цикле перерождений, ведь себя он таковым давно не считает. Но теперь прошлое стучится в дверь – ровно в тот момент, когда Дань Хэн уже отчаялся отыскать хоть какие-то крупицы информации, что нельзя найти в общем доступе.              – Видьядхара не лезут в дела Комиссии десяти владык, но Верховному старейшине, похоже, законы не писаны, – продолжает Блэйд; Дань Хэн бы возмутился тому, как издевательски это звучит, если бы не слышал ещё и явственное сожаление. – Он руководил группой, которая должна была выйти на жителей Сяньчжоу, ответственных за утечку информации о бессмертии. И это из-за него мне была предложена та сделка. Понятия не имею, на что он рассчитывал – может, надеялся перехватить меня до того, как произойдёт непоправимое. Но, похоже, отыскать ту лабораторию оказалось непросто даже с устройствами слежения. Учёные только рады были заполучить очередного дурачка, пожелавшего вечной жизни, а люди из Комиссии подоспели, лишь когда эксперимент уже ожидаемо провалился. А Дань Фэн… Ему потребовалось всего несколько минут для принятия решения, пока я горел заживо, снедаемый Марой. Всего несколько минут, чтобы отдать самое важное, что только у него было – лишь бы я смог жить без нависшей надо мной эгидой безумия. До сих пор не могу понять, чем он руководствовался, но когда несколько недель спустя я полностью пришёл в себя, он уже отправился к водам чешуйчатого ущелья. А в следующий раз из них вышел уже ты.              Всё это звучит достаточно неправдоподобно, чтобы без сомнения поверить в истинность сказанного. Вполне в духе Дань Фэна действовать без оглядки на неписанные правила. И столь непредсказуемый исход тоже вполне в его стиле – в голове Дань Хэна теперь клубится рой вопросов, подобно полчищу созданий Тайззиронта. Возможно ли, что его предшественник сумел решить вопрос с бессмертием, но сделал это так, что ответы теперь недосягаемы? Неужели цена одной проклятой жизни – его, Дань Хэна, забвение?              Наверное, он единственный, кто доподлинно сумел бы разобраться, что произошло тогда. Уже кое о чём догадывается. Ощущает биение чужого сердца так отчётливо, будто оно – его собственное. Дань Хэн теперь понимает, по какой причине Арканум Трансмутации прошёл не по стандартному плану – вот она, причина во плоти, сидит перед ним и испытующе заглядывает в глаза в ожидании, что же теперь он скажет.              Только отчего-то на душе становится тоскливо: неужто единственный фактор, из-за которого его всегда тянуло к Блэйду – священная реликвия, эфемерное сердце, что прежде хранило постоянство Пожирателя Луны, а теперь пронизывает энергией чужую грудную клетку насквозь и отгоняет чуму Изобилия? Если все те пути, что приводили его к Блэйду – это тоже происки Дань Фэна, который и здесь умудрился оказать ощутимое влияние на его жизнь?              Может, Дань Фэн догадывался, какой его ждёт исход. Догадывался, что ждёт их всех, и потому, просчитав вероятности, послал мальчишку в логово учёных, которые в погоне за идеальной формулой бессмертия давно потеряли человечность. Или же он не представлял вовсе, что случится там, в лаборатории, но всё равно не дал мальчишке бесславно погибнуть, оставив после себя лишь встревоженный Лофу, чудом избавленного от проклятия ученика кузнеца и отвратительное в своей безвестности наследство для самого Дань Хэна.              Его собственное сердце – пустое сердце – бьётся ровно, потому что, оказывается, в нём никогда и не теплилась настоящая жизнь, некогда пожертвованная Блэйду. Блэйду, которому теперь она и даром не сдалась – ирония рвётся из груди, ведь в ней сейчас нет места ничему иному, и Дань Хэн опрометчиво спрашивает:              – Тот мальчишка… он мог не выжить, но тебе придётся дожить до финала вместо него. Неужто ты недоволен таким исходом?              Дань Хэн всё-таки разжигает пламя, щёлкает зажигалкой, чувствуя, что так надо – надо, чтобы им обоим стало больно, надо, чтобы очищающий огонь спалил всё дотла, иначе не возвести на прежних сожалениях и обидах новой жизни. Пожалуй, стоило бы и вовсе вырвать сердце из чужой груди, чтобы оба могли двигаться дальше без оглядки друг на друга, вот только невозможно ухватить нечто нематериальное. Да и Блэйд без него не сможет существовать, а Дань Хэн всё-таки не настолько жесток – он ведь не такой, как Дань Фэн, который пошёл против слова генерала-кузнеца и остался безнаказанным, самолично приведя мальчишку к бессмертию.              Если исправить ошибки нет возможности, то лучше всего просто держаться подальше, чтобы не наделать их снова. Лучше, если Блэйд исчезнет из его жизни, потому как с ним самоконтроль трещит по швам так, что порой невозможно сдержаться. А Блэйд лишь подливает масло в огонь и ухмыляется, наблюдая, как всё летит в пропасть.              Только Блэйд сейчас не ухмыляется – он совершенно неподвижен, лишь в глазах отражается ревущее, всепожирающее пламя.              – Вот оно – основное его от тебя отличие, – безучастно заявляет он, и от отсутствия вкладываемых в слова эмоций Дань Хэну становится не по себе – будто все они разом выгорели, оставив лишь оболочку. – И от всех вас, бессмертных, которым так наплевать на чувства тех, кто не летит с вами в одной лодке. Вот они, истинные последователи своего Эона – для вас не имеет значения, как много людей отдаст свои жизни ради победы. Не имеет значения, что думают о вас остальные народы, пока перед носом ваших кораблей маячит призрачная цель. Дань Фэн был недальновидным говнюком, позволившим мальчишке обрести желаемое проклятие, но в отличие от вас всех он хотя бы был настоящим. Умел сопереживать простым людям. И он действительно пытался изменить порядок вещей на Лофу, пока ты отсиживаешься в тихом уголке и закрываешь глаза на сопутствующий ущерб. Когда я увидел тебя впервые, то понадеялся, что в тебе горят те же эмоции, что и в нём. Те, что весь остальной Сяньчжоу давно растерял. Но всё, что мне удалось, так это возненавидеть тебя за твоё высокомерие, за брошенные вскользь отрешённые взгляды. Ты смотришь на окружающих тебя людей, на простых смертных так, будто мы не существуем – и это то, чего я никогда не смогу простить, потому что знаю, как могут смотреть эти глаза, когда им не всё равно. А потому уходи, Дань Хэн, уходи прочь! Я не в силах больше тебя видеть.              Блэйд выпаливает это на едином дыхании – никогда прежде Дань Хэн не слышал, чтобы тот так много говорил. Затем отодвигается – ровно настолько, чтобы не касаться его, – и отворачивается, явно показывая, каким неприятным теперь ощущается присутствие Дань Хэна с ним рядом. Он и сам более не хочет оставаться на пронизывающем ветру – даже будучи видьядхара, чей иммунитет прекрасно справляется с любыми болезнями, всё равно чувствует неистовую силу холода. Такую, что даже языки разбушевавшегося пламени в глазах Блэйда казались совсем ледяными всего секунды назад – в момент, пока ещё можно было заглянуть ему в лицо.              Но, на самом деле, это всё предлоги; на самом деле, Дань Хэн просто запутался и не понимает, что ему и думать. Стоит тщательно и всесторонне рассмотреть ситуацию – он ведь уже подсознательно чувствует ошибки как в рассуждениях Блэйда, так и в своих собственных мыслях. И он не Дань Фэн, чтобы за считанные минуты сделать выбор; он не Дань Фэн и у него нет многотысячелетней памяти за плечами, а потому ему волей-неволей придётся компенсировать недостаток информации бесстрастной логикой. Так что его единственный выход – уйти, уйти сейчас, как и попросил Блэйд, чтобы иметь возможность разобраться в себе, сделать выводы и не наломать сгоряча ещё больше дров.              Он поднимается с места – Блэйд не двигается вовсе, лишь едва заметно напрягается, когда Дань Хэн молча встаёт у него за спиной.              Блэйд – не видьядхара, но простой человек, и находится на холоде уже дольше него самого. Дань Хэн понятия не имеет, передалась ли с даром его предшественника устойчивость к погодным явлениям. Но если нет…              Ничего страшного не случится, если он снимет своё пальто и накинет на плечи Блэйда, ощутимо дрогнувшие при прикосновении. Всё равно в движении холод не столь ощутим – можно позволить себе остаться в тёмной водолазке, прикрывшись от ветра разве что ореолом рассыпавшихся по плечам волос.              – Блэйд, – окликает Дань Хэн напоследок, прежде чем покинуть его общество. – Я не хотел тебя задеть.              Ни сейчас, ни тогда.              Он просто пока не знает, как лучше разговаривать с Блэйдом. Не понимает ещё, как относится ко всему сказанному сегодня. Но чувствует – сердцем, запечатанным в чужой груди, чувствует: это не последняя их встреча.              ***              Времени – ресурса, которого у Дань Хэна прежде всегда было в достатке, вдруг отчаянно начинает не хватать. Со следующего же дня будто бы внезапно накрывает лавиной событий, каскадом сносящей всё на своём пути – светские встречи на пару с мужем перемежаются с необходимостью присутствовать лично на собраниях видьядхара, чтобы затем вновь пойти на переговоры вместе с Цзин Юанем, потому что так требуют обозначенные ими ещё давным-давно правила.              И оказывается, что толком даже не остаётся времени перевести дух и поразмышлять над сложившейся ситуацией – Дань Хэн всё равно думает о Блэйде украдкой, когда выдаётся спокойная минутка, а он ещё не валится с ног от усталости. Неизменно возвращается мыслями к истории об обретённом Блэйдом бессмертии, ко всему, что было сказано им в ту ночь. Вот только этого времени едва ли достаточно, чтобы переосмыслить их разговор и уловить так и не прозвучавшие в нём слова, а потому чувствуется пока какая-то незавершённость. Ошибка, закравшаяся в собственные суждения, так и цепляется когтями за сердце, не хочет отпускать, постоянно напоминая о своём существовании, но её всё никак не найти. Не удаётся. Не хватает времени наедине с собой.              А на Лофу отчего-то так беспокойно, будто кто-то кинул камень прямо в центр трясины – и оказалось, что давно иссохшее болото теперь куда больше напоминает бурлящий котёл. Этого не заметить, если глядеть со стороны – всё те же люди на тех же улицах, словно бы ничего не изменилось. И видимость поросшей мхом поверхности омута пока ещё не сползла, не приоткрыла завесу нового витка тайн и интриг. Но интуиция вопит, что вот-вот произойдёт нечто серьёзное. Нечто, в чём наверняка окажется замешан и он сам – неспроста вдруг всем так понадобилось участие Верховного старейшины в стольких ставших вдруг значимыми делах. Кто-то специально мутит воду, целенаправленно, причём именно под их с Цзин Юанем ногами; будь Дань Хэн моложе, доверяй он своему мужу чуточку больше – спросил бы у того напрямую.              Дань Хэн уже давно не молод и не такой доверчивый, как прежде. Он знает наверняка, что Цзин Юань сам приложил руку к происходящему, ну или по крайней мере позволил событиям течь своим чередом, иначе бы давно пресёк чужие попытки влезть на его территорию. Дань Хэн мог бы просто спросить. Дань Хэн никогда не станет спрашивать. Даже если существует риск оказаться затянутым в трясину самому.              На этом фоне его еженедельная помощь с приведением открытой части архивов в порядок кажется почти благословением свыше – маленький кусочек работы, позволяющий отвлечься и погрузиться в рутинные действия. Пройтись вдоль корешков книг, сверяясь с алфавитным порядком. Окинуть внимательным взглядом свитки и выцепить те из них, что не соответствуют написанной над стеллажами теме. Свериться с каталогом и перенести на нужное место, вставить в свою ячейку, ровно туда, куда нужно.              Если бы можно было перенести и свою собственную жизнь точно так же, как эти свитки… Если бы он мог вытащить себя из бессердечной среды и положить на другую полку, куда больше ему подходящую… Жаль, что в каталог Лофу Сяньчжоу он внесён именно как Верховный старейшина – встроен в систему намертво, и едва ли незадачливый читатель душ сумел бы вытащить его из предназначенной судьбою ячейки общества. Всё, что остаётся Дань Хэну, так это перелистывать книги и впитывать фразы со страниц чужих жизней. Исподтишка, чтобы никто не заметил, чтобы и сам он не успел проникнуться ими, потому что те жизни – сокровенные, священные, так непохожие на его собственную.              Больше всего Дань Хэн любит разделы о путешествиях по другим планетам. Будто бы душа, прикованная сталью к Лофу, так непомерно устала, что теперь стремится покинуть свой тесный мир, вырваться из бесконечного цикла перерождений. Но даже на это сил не хватает, а потому ему остаётся лишь представлять, каково бы было путешествовать по бесчисленным мирам. Воображать, какие причудливые формы может принимать флора и фауна на планетах – настоящих, живых планетах, а не искусственных кораблях. Пытаться понять, как бы изменился он сам, если бы был волен посетить хоть малую их часть по собственному желанию.              Он резко сворачивает свиток о приключениях Акивили, вкладывает его в ячейку и тяжело зажмуривается. Этот – последний; теперь нужно снова домой, снова делать вид, что принимает активное участие в судьбе Сяньчжоу. Дань Хэн кивает хранителю архивов, молчаливо сообщая о проделанной работе, и выходит из здания. А взгляд моментально прикипает к небу над крышами домов – в том направлении будто виднеются клубы дыма из печей, мерещатся отголоски звона молота о наковальню. Конечно, всё это – лишь в воображении. Просто слишком хочется думать о частной мастерской в Комиссии по ремёслам, об опаляющем жаре, царящем в помещении. Будто холод привычного существования физически не может туда пробраться. Будто там находится частичка какого-то иного мира, кусочек принесённых Блэйдом с собой болезненных воспоминаний, совершенно чуждых Лофу Сяньчжоу, а оттого кажущихся лишь более привлекательными Дань Хэну.              Всё это – как последняя отравленная капля в кубке, когда от следующей яд точно перельётся тончайшей струйкой через край. Всё это – как восходящая над заливом луна, предвестница разрушительного прилива, угрожающего мощными волнами обрушиться на берег. Всё это – как финальный штрих на полотне, и занесённая кисть со скопившейся на самом кончике краской лишь начнёт вносить диссонанс в уже готовую картину.              Дань Хэн знает – если ему не удастся некоторое время посидеть в тишине и спокойствии, он точно не выдержит. Отравит кого-нибудь собственным ядом, смоет всё вокруг взбунтовавшейся волной, яростно размажет акрил по стенам тюрьмы своего существования ладонью, потому что кистью ни за что не выразить всю экспрессию его чувств.              И буря случается. Не может не грянуть – Дань Хэн подспудно ощущал её ещё давно. Понимал, что когда-нибудь настанет точка невозврата, когда он уже не сможет сдержаться. Он не знает, что будет после – вероятно, на некоторое время вновь восстановится хрупкое равновесие. До новой бури. А может статься, жизнь переменится в одночасье – так, как не единожды менялась и жизнь Сина. Жизнь Блэйда.              Буря случается. Цзин Юань пишет ему сообщение и просит спуститься вниз, стоит ему только зайти к себе в комнату. Дань Хэн чертовски устал и хочет одного – покоя. На день. Два. А лучше до остатка своей жизни. Хочет вернуться к тому времени, когда за целый месяц мог увидеть мужа всего единожды – пусть прежде это представлялось невыносимым, но теперь лишь такая форма взаимодействия кажется приемлемой.              И, конечно же, не сыскать ему покоя – растревоженный Лофу требует его присутствия завтра, и через день, и до конца недели. Цзин Юань, стоя у подножия лестницы, сообщает это ровным тоном, будто пребывая в уверенности, что Дань Хэн не скажет ни слова против.              – Необходимо будет подготовиться к отправке делегации на Яоцин, а потому от нас ожидают личного присутствия на деловых встречах…              Дань Хэн складывает руки на груди, слушая мужа с непроницаемым лицом, и глядит сверху вниз – даже не удосужился спуститься с лестницы, а Цзин Юаня, кажется, это и вовсе не смущает. Он продолжает говорить – слова проходят мимо ушей, не задерживаясь в сознании, – и с привычным его лицу безразличием смотрит куда-то вбок. А чем дольше он говорит, тем сильнее Дань Хэн сжимает зубы, пока наконец не прерывает резким:              – На меня не рассчитывай.              – На тебя рассчитывает весь Лофу, Дань Хэн, – спорит Цзин Юань, и кажется, будто он ожидал и такого сценария. Кажется. Только Дань Хэн знает, как выглядит озадаченность на его лице.              – Значит, придумай, как вывести меня из игры.              И не припомнить, когда последний раз он разговаривал с мужем подобным тоном: жёстким, властным, насквозь сросшимся с привычкой повелевать, пусть даже заложенной прежними воплощениями. Главное просто не думать о том, что это – тоже заёмное.              От пристального внимания не может укрыться то, как Цзин Юань вздрагивает после этих слов. Как спустя столетия всё ещё реагирует и немедленно вскидывает свой взгляд – чуть расфокусированный, будто совершенно не ожидал от Дань Хэна приказа и не сумел сдержать рефлекторный порыв.              Они уже давно не смотрели друг другу в глаза вот так – почти как раньше, когда хотелось разбавить жизнь чем-то сокровенно-личным, почти неприемлемым в обществе. На горле Цзин Юаня едва заметно дёргается кадык, когда тот сглатывает подступившую слюну, но это единственное движение, что он себе позволяет. В остальном же он совершенно недвижим, лишь грудь немного приподнимается от размеренного дыхания – Дань Хэн подмечает всё это краем сознания, отстранённо обрабатывая поступившую информацию.              – Хорошо.              Цзин Юань неспешно растягивает звуки, затем тут же уводит взгляд вниз и несколько раз моргает. Поджимает губы. Он наверняка прямо сейчас начинает задумываться, чем же грозит резкий отказ Дань Хэна сотрудничать с ним; наверняка пытается просчитать, как теперь действовать дальше, когда даже собственный муж уже не может оставаться на его стороне. Политика столкнула их судьбы вместе, но она же в конечном итоге и заставила их существовать порознь, наводнив этот дом тайнами и интригами, вытеснив всё живое.              – И ещё, – добавляет Дань Хэн не терпящим возражений голосом, пока момент не упущен. – Кузнец просил прислать другого связного по вопросам видьядхара. Полагаю, Юэюань отлично с этим справится.              Словами он будто взрезает ножом своё же собственное сердце, вскрывая невидимые раны. Дань Хэн может сколько угодно притворяться, что ничего не случилось. Может отказаться от любых взаимодействий с мужем, и его жизнь от этого не опустеет ни на грамм. Но отказаться от посещения кузницы? Как он тогда будет вообще держаться на плаву?              Дань Хэн почти что ждёт вспышки возмущения – он ведь сейчас буквально скидывает все свои обязанности с плеч, нагружая ими Облачных Рыцарей. Придавливая весом своего решения самого Цзин Юаня. И в глубине души надеется, что его всё-таки поставят на место, как выпавший из ячейки свиток. Пожурят за попытки избежать ответственности, вернут обратно и закуют в цепи, чтобы больше не рисковал идти против генерала – нет, всего Лофу, ведь по сути своей те уже давно неразделимы.              Вот только Цзин Юань медленным кивком соглашается. Соглашается, а сам, очевидно, нервничает: блуждает взглядом по стене за спиной Дань Хэна (чтобы генерал – да не рискнул заглянуть в глаза?), заводит руки за спину, чтобы не было заметно, как он сжимает кулаки (бесполезно, ведь все привычки давно изучены). А затем будто на что-то решается и с какой-то неуверенностью проговаривает:              – Подумал, может быть нам стоит?..              У Дань Хэна уходит несколько секунд на осознание, какой именно смысл кроется за этими словами. За нехарактерной робостью в чужом голосе. И лишь поймав скошенный в сторону взгляд – скошенный в сторону их прежней общей спальни взгляд, – наконец, понимает. Дань Хэну лишь чудом удаётся не отразить крайнюю степень удивления на лице.              И внезапно он словно бы слышит эхо прежней жизни. То звучит, подобно далёкому раскату грома, на грани слуха, едва уловимо – так, что даже неясно, а была ли вообще молния? Возможно ли вновь собрать воедино затухающие отголоски, чтобы хотя бы на миг окунуться в некогда испытанные чувства, которые, как ему казалось, прошли столетия назад?              Он ощущает себя почти что монстром – голову наполняют предательские мысли о том, что, возможно, не Цзин Юань стал причиной столь быстро угасшего влечения между ними. И что на деле это он, Дань Хэн, всегда был слишком холоден. Быть может, тот просто решил последовать его примеру, отстранившись тоже.              Вдруг Цзин Юань, приняв пост генерала, начал понимать, какие партии изначально являются безвыигрышными? Вдруг Дань Хэн для него – именно такая партия, в которую он, не удержавшись, вляпался по молодости, а потом спохватился, просчитал исход и сдался ещё тогда, когда впервые решил не улыбнуться мужу после возвращения домой?              А сейчас внезапно рискнул поставить всё на кон, чтобы на один лишь миг в бесконечности вновь ощутить то самое, давно утраченное?              – Нет, – всё так же строго произносит Дань Хэн, вдребезги разрушая момент. Прерывая и поток собственных мыслей.              – Разумеется. Нет, – мягко кивает Цзин Юань, в считанные секунды возвращая самообладание. – Ты прав. Спокойной ночи.              И уходит, не дожидаясь ответа – никогда не дожидается, как будто ответ Дань Хэна в таких случаях не требуется и вовсе.                     А на следующее утро Цзин Юань вылавливает его на кухне, чего не делал уже более пятидесяти лет, и предлагает Дань Хэну нечто совершенно неожиданное. И причины вчерашнего повышенного интереса к нему вдруг становятся очевидны, встают ровно на свои места; как с треском встаёт последний кирпич в возведённую меж ними стену, замуровывая каждого из них в своём личном, отдельном пространстве – теперь уже окончательно, без возможности повернуться друг к другу лицом.              – Я собираюсь покинуть пост генерала, – говорит Цзин Юань, отчего Дань Хэн едва не вздрагивает, погружённый глубоко в свои мысли.              – Имеет смысл, – безучастно отзывается он, не отрываясь от собственных занятий: плавными движениями наливает чуть остывший кипяток в заварочный чайник. Кажется, лишь послав весь Лофу к чертям, он сумел выкроить время на привычные приятные ритуалы – сегодня чай успеет настояться и раскрыть весь свой вкус, если только утро не окажется испорченным присутствием Цзин Юаня. Впрочем, это представляется маловероятным: кто-то другой на месте его мужа, возможно, разозлился бы и принялся мстить за вчерашнее, но только не он. Не такой он человек. – Уже подумал, как об этом объявить?              У Дань Хэна не вызывает вопросов то, из каких побуждений Цзин Юань принял подобное решение. Оно кажется вполне очевидными для тех, кто хоть раз сталкивался с давлением государственной системы. А Цзин Юань и правда слишком долго ведёт Лофу вперёд – впору устать от камнем лежащей на нём ноши, день ото дня становящейся лишь тяжелее. Альянс Сяньчжоу практически не даёт выбора тем, кто стоит у власти. И если ты всё-таки хочешь остаться у руля, то следуешь правилам игры, правилам охоты. Может, влияние Дань Хэна на будущее Лофу не так уж и сильно, ведь его стараются держать подальше от значимых событий. Однако он всё равно понимает, как часто его мужу приходится оправдывать чужие ожидания. Куда чаще, чем ему самому – он-то может позволить себе взбунтоваться хотя бы изредка. Так что в конечном счёте желание Цзин Юаня отойти от дел вполне резонно.              – С этим есть некоторые… сложности.              Дань Хэн редко видит его неуверенность, но сейчас она как на ладони. И эта кажется куда более естественной, чем вчерашняя – как будто даже тогда он всё просчитал и продумал, обманув органы чувств и интуицию видьядхара.              Впрочем, об этом уже точно бессмысленно задумываться, и Дань Хэн выкидывает вчерашний вечер из головы, возвращаясь к текущему моменту. Вряд ли Цзин Юаню требуется его совет – нет, наверняка это нечто иное; скорее, нужна небольшая помощь в реализации уже продуманного плана. Ведь на то он и генерал, чтобы просчитывать всё до мелочей. И всё равно кажется странным, что без Дань Хэна здесь не обойтись. Даже несколько иронично: Цзин Юань способен решить тысячи проблем огромного корабля одним махом, но как только ему требуется покинуть пост, так внезапно оказывается, что он нуждается в содействии.              – Какие же?              Вопрос звучит без единой нотки заинтересованности – только как факт, как попытка поддержать разговор, чтобы Цзин Юаню не пришлось вести его одному.              – Меня слишком уважают, чтобы отпустить просто так. Вероятнее всего, даже если я уйду сейчас, мне придётся держаться поблизости от моего преемника и в какой-то степени руководить его действиями, – в голосе его мужа чувствуется сожаление, а может, иллюзия сожаления. – Лофу нужен катализатор. Толчок к тому, чтобы он мог развиваться самостоятельно, без моей поддержки. Нужно, чтобы у всех, кто втайне против моего назначения, появилось право голоса и уважение в народе задолго до моей отставки. Только тогда Лофу будет хоть как-то к ней подготовлен, только тогда сможет относительно безболезненно принять командование нового генерала.              Зная Цзин Юаня столько лет, не так уж и трудно понять, к чему он клонит. Дань Хэн прислушивается к своему сердцу: не уколет ли? Но глухо; его биение остаётся столь же ровным и размеренным, будто они не стоят у поворотного момента, после которого их жизни уже не станут прежними.              – И ты предлагаешь…              Дань Хэн всё-таки на миг колеблется, не решаясь озвучить мысли, и Цзин Юань продолжает за него.              – Развод, верно, – пожимает плечами тот. – Неплохой вариант, чтобы бросить вызов традициям Сяньчжоу и прослыть в чужих глазах недостаточно надёжным. Однако это существенно отразится и на тебе, а потому, если ты против, я поищу другой вариант.              Обманчиво кажется, словно найти другой вариант не составит для него труда, вот только Дань Хэн понимает – будь это действительно так, его без пяти минут бывший муж навряд ли вообще завёл бы этот разговор. Должно быть, Цзин Юань тщательно рассмотрел уже с сотню других возможностей, отбросив каждую; должно быть, он практически в отчаянии, что решился на развод. А может, точно так же, как и Дань Хэн – достаточно одинок, чтобы счесть их брак лёгкой жертвой.              И то, что произошло вчера, вовсе не было последней попыткой получить ответные чувства. Но, напротив, намерением убедиться, что их точно не осталось. Что вместе с завершением их формального союза не разобьётся ни одно сердце – и здесь кроется ещё одна ирония, ведь Цзин Юань даже не в курсе, что настоящее сердце из груди Дань Хэна вырвали ещё до его перерождения.              Но достаточно иронии. Им хватит, они уже и так погрязли в ней сполна. Да и в конце концов… Дань Хэн сам просил придумать, как вывести его из игры.              – Я не против.              Дань Хэн кивает и пытается разобраться, чувствует ли он что-то по этому поводу; по всем признакам выходит, что ничего. Всего лишь несколько десятков лет назад подобное предложение ещё могло бы вызвать гнев и непринятие, теперь же для него не имеет никакого значения ни осуждение других видьядхара, ни туманное будущее – всё лучше бесцельного существования. А так хоть одни оковы падут – вряд ли это повлияет на общую картину, но кто знает? Будущее, вопреки всем предсказаниям, не может быть однозначно определено.              – Хорошо, – едва заметно тянет улыбку Цзин Юань, и в ней чувствуется точно то же облегчение, что проносится и по венам Дань Хэна – возможно, у них обоих ещё остались шансы на лучшую жизнь, которую они сами едва ли способны даровать друг другу. – Завтра?              – Завтра.              Подтверждение – всего одно слово, оставляющее позади двести лет совместного прошлого.              Дань Хэн впервые за последние дни по-настоящему улыбается, исполненный безбрежного спокойствия и гармонии.              И самым запоминающимся в день их поспешного развода становится не церемония, а поход в салон, где Дань Хэн отстригает свои длинные волосы почти полностью, сбрасывая их на пол вместе с подаренной Цзин Юанем перед свадьбой шёлковой лентой.              Как же легко иногда оказывается избавиться от прошлого. Как же легко, когда оно давно отболело, изжило само себя, а теперь наконец завершилось единым росчерком пера на бланке.              ***              Дань Хэну всё ещё нужно много времени на то, чтобы справиться с последствиями принятых им решений. Но теперь его всё равно хватает сполна – да и дышать становится в разы легче, как только Цзин Юань вывозит вещи из особняка. Хоть и произошло слишком много событий – так много, что не разобраться в одночасье, – но ритм жизни постепенно возвращается в привычное русло.              И даже подпортившиеся отношения с советом мудрейших не омрачают существование. Разве что совсем немного, но Дань Хэн и без того давно привык, что его мнение по многим вопросам попросту не учитывается. Так что в конце концов самой насущной проблемой становится Блэйд. Вернее, то, как им теперь сблизиться – хотя бы немного, чтобы только натянуть новую ниточку взаимопонимания после всех порушенных мостов.              Он знает, что делать. Знает, пусть для осознания всего этого уходят недели. И ещё месяцы, в течение которых он приводит собственные дела в порядок – так, чтобы когда их с Блэйдом разговор, наконец, состоялся, Дань Хэна более ничего не могло отвлечь.              Просто… Как-то так случается, что Блэйд нужен ему больше других. Нужен, когда вечерами Дань Хэн забирается в постель и подолгу смотрит на экран нефритовых счётов, зная, что не имеет смысла сейчас ничего писать – пойти на личную встречу будет куда правильней, чем пытаться продолжить переписку.              Время тянется, и Дань Хэн почти готов заявиться на порог кузницы, чтобы их диалог состоялся.              Почти.              Потому что на самом деле ему немного страшно – а вдруг ничего не получится? И чем дольше он тянет, тем страшнее; ведь это только для него время подобно ровно текущему потоку, медленно и размеренно несущему его вперёд. Жизнь Блэйда – это, скорее, бесконечные пороги и водопады, когда необходимо быстрее выбраться, перевернуть лодку обратно и немного перевести дух до того, как течение снова подхватит и понесёт её дальше.              Может так статься, что в восприятии Блэйда прошедшее с последней встречи время – почти что бесконечность, протекающая в отчаянных попытках не утонуть.              Вот только Дань Хэн, кажется, никогда не умел принимать решения быстро. И, как и прежде, до последнего оттягивает момент посещения кузницы.              Пожалуй, он признаёт, что он немного – совсем чуточку – трус.                     Жизнь полна случайностей. Непредвиденных эпизодов, вносящих в неё сумятицу, но придающих полотну спокойного существования резких, ярких штрихов именно там, где меньше всего ожидаешь их увидеть. И тогда приходится постараться, чтобы гармонично вписать их в общую картину, добавить теней, нанести блики и рефлексы, а не оставить висеть в воздухе, как чужеродный элемент. Дань Хэн не осознавал раньше, как часто в жизни случаются неожиданности, пока не начал сталкиваться с ними на каждом шагу.              Может быть, впервые за длительное время он начал принимать решения сам, не потакая чужой воле. Принялся бороться с течением, отчего всё чаще стал наталкиваться на подводные камни. А заодно с обретённой (хотя бы отчасти) свободой почувствовал себя живым.              В гости к Байлу в последние месяцы он зачастил. Повод у него есть ещё с давних пор – лекарства от бессонницы, то и дело сопутствующей его ночным перепискам на протяжении уже более чем столетия. Раньше закономерность легко прослеживалась – самые острые её фазы наступали за несколько недель до того, как Дань Хэн решался взять в руки нефритовые счёты и открыть нужный диалог, после чего режим сна снова худо-бедно налаживался, а тревоги отступали. Теперь всё несколько иначе. Дань Хэну подолгу не удаётся заснуть, и он прокручивает в голове возможные варианты развития событий, прикидывает, в какое русло направить диалог и как свести к минимуму неожиданности (наверняка тщетно: Блэйд – воплощение хаоса). Или перебирает собственные эмоциональные реакции на него, копается в ощущениях, пытаясь подобрать им точное определение. А если и не думает ни о чём из этого, так просто вспоминает о Блэйде – его кривой печальной улыбке, об искажающем черты лица гневе, о перекатывающихся под повязками мышцах, когда тот занят работой. О Блэйде во всех его проявлениях.              Дань Хэну порой трудно облекать чувства в слова, но тут и дураку стало бы ясно, что нынешняя его бессонница никак не связана с подавленным состоянием, сросшимся с его нервной системой в то время, пока он ещё состоял в браке. Эта бессонница явно иного рода.              Байлу принимает пациентов прямо в своей аптекарской лавке. Она говорит, что частенько ночует здесь, когда страшно не хочется добираться до дома. Однако Дань Хэн подозревает, что на самом деле для неё настоящий дом – именно этот, обставленный по собственному вкусу, а вовсе не тот заурядный особняк, выделенный лучшему лекарю Лофу. Становится даже немного завидно: у Дань Хэна нет иного убежища, кроме личной спальни. Да и ту не хочется украшать, будто он до сих пор не считает её полностью своей, хотя нога Цзин Юаня ни разу не ступила туда после того, как Дань Хэн решил в неё перебраться.              У Байлу уютно и тепло, и приятно пахнет травами – ровно так, чтобы фантомный запах преследовал посетителей до завершения дня, но вовсе не раздражающе, недостаточно резко даже для острого обоняния видьядхара. Может быть, именно потому Дань Хэну и нравится бывать в лавке – потому как здесь комфортно, потому как чувствуется, что Байлу будто вложила во внутреннее убранство кусочек своей души, вдохнув в это место жизнь. И теперь он приходит сюда не столько за лекарствами – без них с лёгкостью можно обойтись, – но чтобы перекинуться словечком с самой целительницей и подольше побыть в её лавке. Даже травяного сбора берёт с собой совсем чуть-чуть – и без слов ясно, что просто хочет вернуться сюда, где нет пустых безликих стен, где он чувствует себя гораздо лучше, чем в своём доме.              Он ступает в прихожую тихо – вдруг у Байлу сейчас пациент, и тогда лучше не отвлекать её от работы? Так и выходит; она что-то негромко говорит из-за двери в соседнюю комнату, и поначалу Дань Хэн старается не вслушиваться в её голос, окидывая взглядом стены с высушивающимися на них растениями. Но в тишине всё равно он слышен слишком отчётливо – сперва становится как-то неловко за то, что поневоле подслушиваешь рекомендации по чужим болезням, но затем где-то внутри разгорается искра интереса. Как бы Дань Хэн ощущал себя на её месте, если бы он унаследовал способности своего прежнего воплощения? Как бы чувствовал себя, если бы в полной мере владел исцеляющей магией облачных гимнов?              Наверняка его жизнь сложилась бы совершенно иным образом.              – …советовала бы тебе пока поменьше физических нагрузок, – негромко говорит Байлу, и Дань Хэн всё-таки позволяет себе вслушаться в голос – а вдруг память поколений внезапно пробудится, и он по рекомендациям сумеет определить болезнь? Всё тщетно, разумеется: память запечатана целиком и полностью, и никогда ему не понять движущую Дань Фэном силу, но порой интересно просто… вообразить. – По крайней мере, до следующей фазы ремиссии. И исключить как можно больше стрессовых факторов; если я верно понимаю процесс протекания болезни, он тесно связан с эндокринной системой и обостряется, когда эмоциональные переживания наиболее сильны. Руку опять сам перебинтуешь? – интересуется она, и почти сразу громко, будто даже наигранно, вздыхает, тем самым выражая неодобрение. – Ну и зря. Мне ведь не сложно. Погоди, хотя бы мазь тебе принесу, наверняка та уже заканчивается.              Слышится шорох одежды – её пациент, видимо, собирается к выходу, и Дань Хэн задумывается о том, что на самом деле совсем ничего не смыслит в медицине: залатать физические травмы – это полбеды, но ментальное состояние зачастую влияет на жизнь куда значительней.              – Не стоит вашего времени, – за дверью отвечают вполголоса; интонации кажутся Дань Хэну отдалённо знакомыми, но он слишком сконцентрирован на собственных мыслях, чтобы придать этому какое-либо значение. – Я справлюсь.              Байлу первая показывается из дверного проёма, но её взгляд всё ещё обращён на пациента. Она останавливается и говорит – Дань Хэн не помнит, чтобы прежде хоть раз слышал в её голосе такую степень недовольства:              – Инсин, раны на тебе в любом случае заживут. Но если ты не перестанешь игнорировать мои рекомендации, сбои в работе твоей нервной системы продолжатся. Пока по симптомам это больше похоже на психогенный тремор, который быстро сходит на нет, но, полагаю, тебе не понравится, если это будет происходить всё чаще. Пожалуйста, следи внимательней за своим здоровьем и не забывай вести дневник.              Затем Байлу наконец поворачивается и замечает Дань Хэна. Врачебная маска строгости сползает с выражения её лица, и она принимается довольно улыбаться, тут же хватая его за рукав и утягивая за собой в кладовую – уже знает о цели его визита.              – О, привет! – громко восклицает она, пока ведёт их в противоположную от кабинета сторону, откуда ещё не успел выйти её пациент. – Ты же принёс те конфетки?              Дань Хэн согласно хмыкает и передаёт ей увесистый мешочек – раза в два больше, чем в прошлый раз. Байлу утверждает, будто раздаёт их пациентам, чтобы перебить вкус горьких трав во всевозможных лечебных настойках и микстурах. И всё же он подозревает, что большую часть конфет съедает сама Байлу – её нечасто балуют наставники.              Жизненная ситуация лучшего лекаря видьядхара порой кажется не менее странной, чем у самого Верховного старейшины. Такое же состояние неопределённости, такая же зависимость от мудрейших видьядхара. Пожалуй, даже ещё хуже, поскольку к ней приставили надзирателей под видом опеки. Байлу ведь далеко не маленькая – внешность обманчива. Пусть она порой и ведёт себя как ребёнок, но её квалификация не оставляет сомнений; она даст фору всем так называемым "наставникам", вспоминающим о её реальном возрасте лишь тогда, когда им это удобно. А потому нет ничего удивительного, что под таким надзором Байлу иногда позволяет себе ребяческое поведение – всё же, отличный способ не сойти с ума от тоски.              Байлу забирается на лестницу достать что-то с верхней полки – наверняка мазь для пациента, ведь его травы лежат на полке поближе. С секунду Дань Хэн думает, а не предложить ли ей помощь, но затем решает, что лучше не стоит: вдруг расстроится из-за намёка на свой рост.              Её привычка беззлобно ругаться на пациентов, не соблюдающих в полной мере рекомендации врача, с Дань Хэном, кажется, только усугубляется, и она тихо ворчит себе под нос:              – Сколько раз я тебе говорила, перестань ходить за лекарствами от бессонницы. Тебе не они нужны, а нормальная физическая активность, – Байлу наконец находит необходимое, слезает с лестницы и добавляет: – О, и секс. Развод не должен повлиять на снижение либидо.              Дань Хэну хочется рассмеяться от того, с какой серьёзностью это было сказано, и он с трудом сдерживается, чтобы не ляпнуть фразу в духе "да он и не повлиял" – пусть Байлу и не чужой ему человек, но незачем ей знать о подробностях их с бывшим мужем постельной жизни.              – И где мне тогда найти предлог, чтобы заглянуть к тебе? – таким же негромким тоном спрашивает он.              – Вечно вам, взрослым, предлоги какие-то нужны… – Байлу испускает тяжёлый вздох, понимая, что так действительно будет лучше для них обоих и вызовет меньше вопросов от наставников. – Ладно, тогда опять сделаю тебе порцию поменьше. На, отнеси пока это Инсину.              Байлу пихает ему в руки пузырёк, завёрнутый в непрозрачную ткань, и суетливо выставляет прочь из кладовой.              Он оказывается совершенно не готов к тому, чтобы увидеть её пациента – вернее, того, кто окажется её пациентом. Дань Хэн замирает в ступоре; Блэйд – Син, Инсин, как же много дурацких совпадений! – тоже меняется в лице, но всё же куда быстрее берёт себя в руки. Затем спешно вылетает из лавки, выкрикивая на ходу:              – Благодарю за помощь, госпожа Байлу.              Дань Хэн ещё несколько секунд стоит в ступоре, пытаясь понять, что сейчас произошло (а заодно заново проигрывает в голове ненароком подслушанный диалог, проецируя его уже на конкретного, знакомого ему человека). Затем громко сообщает:              – Бай, я загляну позже.              И с той же поспешностью направляется на улицу следом – хотя бы для того, чтобы передать Блэйду лекарство.              Он уже не видит, как Байлу стоит с упакованным травяным сбором в руках, сперва теряясь в непонимании, а потом вдруг начиная весело улыбаться. Не слышит, как она хихикает и говорит себе под нос:              – Не, кажется, теперь ещё долго не заглянешь.                     Догнать Блэйда несложно – всего два переулка быстрым шагом, ведь ни один из них не станет срываться с места и бегать по многолюдным улицам. Хотя, если бы Блэйд побежал, Дань Хэн бы, наверное, наплевал на общественное мнение и тоже сорвался; его репутация и без того подмочена, потому уже нет никакого смысла сохранять её остатки.              – Чего тебе? – сдавленно рычит Блэйд, когда наконец удаётся с ним поравняться.              – Байлу передала лекарство, – сообщает Дань Хэн, а затем предлагает, пока не успел передумать: – И я хотел бы тебя проводить, если ты не против.              Он надеется, что его голос звучит достаточно спокойно, не сбившись от ускоренного шага или скрытого волнения.              – А если я против?              Дань Хэн пожимает плечами в попытке проигнорировать вопрос. Промолчать. И он молчит, потому что если с него всё-таки стребуют ответ, то придётся отступить. Позволить Блэйду улизнуть из уважения к чужому личному пространству. Не может же он в самом деле навязывать свою компанию?              Блэйд раздражённо хмурится. Дань Хэну чудится, что его вот-вот прогонят прочь, но тот вдруг выдыхает и будто бы обречённо тянет:              – Ла-адно. Идём.              Никто из них больше не говорит ни слова – может быть, оба просто не знают, что сказать. Блэйд выглядит отрешённым, лишь иногда поджимая губы и тем самым на миг выдавая свои чувства. Дань Хэн замечает это, поскольку всё время искоса на него поглядывает – будто поджидает момент, когда тому удастся хоть немного расслабиться. Но Блэйд во время походки держит спину прямо, даже слишком прямо. Как если бы вдоль его позвоночника натянули леску в жалкой имитации струны – невозможно понять, какая нота прозвучит, стоит только её коснуться. А потому Дань Хэн и не пытается дотронуться, просто идёт шаг в шаг, стараясь не действовать на нервы больше, чем нервирует само его присутствие.              В конце концов, с них станется и разругаться прямо посреди улицы – Дань Хэн слишком сильно скучал, так что теперь, пожалуй, с лёгкостью поддастся любым эмоциям. А Блэйду, кажется, совсем нельзя переживать – не зря же Байлу говорила с ним непривычно строго.              Вот так, в тишине они добираются до кузницы Блэйда. Здесь даже ещё более уютно, чем в лавке Байлу, несмотря на беспорядок и разбросанные повсюду инструменты. Здесь с порога накрывают знакомые запахи металла, копоти и синтетических масел, а ещё неуловимые нотки того самого аромата, принадлежащего хозяину этого места лично. Аромата, что Дань Хэн впервые сумел распознать и выделить среди прочих, только прикоснувшись к копне густых волос Блэйда.              Или следует теперь называть его Инсин?              Сколько раз Дань Хэн раздумывал над тем, как он начнёт этот диалог? Сколько раз перед его воображением представал момент, когда Блэйд наконец окажется с ним рядом? До мельчайших деталей, до каждого слова планировал собственные действия, но в глубине души понимал с самого начала, что ни один план не воплотить ему в жизнь – с Блэйдом не сработает. Никогда и ни за что.              С Блэйдом – только честность и открытость. С Блэйдом – только так, чтобы душа оказалась вывернута наизнанку, чтобы ни одну мысль не вышло утаить. Иначе тот просто не примет его.              Они проходят в центр помещения. Блэйд поворачивается к нему, хмурится – во взгляде так и читается безмолвное "чего надо?", и ответить на это совершенно нечего, кроме разве что неуместного "всё". Блэйд складывает руки на груди, стремясь, видно, превратиться в самую мрачную тучу, которую только может создать искусственная атмосфера Лофу. И тут же шипит от трения ткани по предплечью, отдёргивает руку, забыв о причинах, по которым пошёл к целителю.              Дань Хэн и сам едва успевает вспомнить о словах Байлу до того, как в тот же миг оказывается с ним рядом, перехватывая ладонь и осторожно закатывая чужой рукав. Бинты ослабились и рискуют сползти совсем, если не заняться ими немедленно – у Дань Хэна нет иного выхода, кроме как предложить:              – Позволь перебинтовать.              – Зачем оно тебе? – спрашивает Блэйд, и его голос звучит приглушённо, но достаточно спокойно. По крайней мере, в нём не чувствуется намерение сию секунду оттолкнуть Дань Хэна прочь, заставить пожалеть, что вообще посмел к нему прикоснуться.              И это уже – как маленький шажок к победе.              – Позволь, – настаивает Дань Хэн.              Ладонь выскальзывает из рук, и снова кажется, что Блэйд всё-таки прогонит его из дому. Но затем тот разворачивается и идёт в сторону подсобного помещения. То есть, так Дань Хэн полагал раньше. На деле же оказывается, что за дверью есть ещё несколько комнат и лестница на следующий этаж, куда и поднимается Блэйд.              Дань Хэн ступает следом тихо, будто опасаясь его спугнуть. Кажется почти невозможным, что Блэйд вот так решил впустить его чуть дальше в свою жизнь, привести на чердак, отведённый под личную спальню. Поначалу она выглядит немного тесной, но на самом деле здесь просто много мебели и всяких вещей: полка с книгами, и массивный рабочий стол с голографической панелью, и даже стойка с оружием. На стене напротив узкого чердачного окна почти всё свободное пространство занимают чертежи, нанесённые прямо поверх выделяющихся по цвету обоев – многослойных, понимает Дань Хэн, предназначенных специально для того, чтобы верхний лист можно было оторвать.              Он подходит ближе, рассматривая различные схематические наброски, эскизы оружия, проекции различных механизмов – все линии идеально ровные, чёткие; кое-где даже указаны сноски с размерами и масштаб. В этой комнате вообще всё систематизировано и аккуратно сложено, в отличие от беспорядка внизу. Похоже, что стадии планирования Блэйд уделяет приличную долю внимания, не позволяя ничему себя отвлечь.              – Не задумывался о графическом экране вместо обоев? – интересуется Дань Хэн, едва удерживаясь от того, чтобы провести пальцами вдоль эскиза рапиры с резной гардой. Узоры тщательно отрисованы, сперва карандашом в тонких линиях, затем обведены тушью – от руки, с первого раза да без изъянов, что наверняка требует изрядного уровня мастерства.              – Экраны с нужным мне разрешением стоят немало. Невыгодно для гарантийного срока всего в десять лет.              И опять возникает диссонанс от одного только слова "выгода"; стремление к ней будто совершенно не сочетается с Блэйдом – Дань Хэн задумывается, как много ещё не знает о нём.              – Разве ты не лучший кузнец на Лофу? Мог бы и побаловать себя.              – Лучший, – с непоколебимой уверенностью заявляет Блэйд – хотя бы с привычным самомнением у него всё в порядке. – Только как ты думаешь, много ли у меня крупных заказов с репутацией проклятого?              Он отходит к шкафу и невозмутимо снимает с полки аптечку, выискивая в ней всё необходимое. А Дань Хэн, напротив, застывает, поражённый. Блэйд, взявший за заказ государственной важности больше необходимого; Блэйд, отказавшийся от поддержки Комиссии по ремёслам (а точно ли отказался он сам?); Блэйд, из-под чьих рук выходит самое смертоносное оружие, что только видели глаза Дань Хэна – и этот Блэйд только что практически признался в нехватке средств?              В голове вертится мысль о том, что жители Лофу не могут быть такими предвзятыми – вот только на самом деле Дань Хэн уже интуитивно чувствует правду. Ему повезло, что он оказался на другой стороне – там, где о проблемах достатка не надо задумываться ни на миг. Оттуда всё видится лучше, чем есть на самом деле. Оттуда не замечаешь жестокость по отношению к тем, кто не вписывается в привычные рамки общества.              – Подобная репутация не должна влиять на выбор мастера, – тихо замечает он.              – Да? И что ещё она не должна? – раздражённо фыркает Блэйд, а сам отводит взгляд.              Ему неловко – понимает Дань Хэн.              Он стыдится своего положения, а оттого пытается отвадить агрессивными саркастическими репликами, не желая развивать эту тему дальше – ведь каждое произнесённое вслух слово делает его всё более уязвимым.              Как быстро его гордость мастера разойдётся по швам, если надавить на болевые точки?              Дань Хэн ни за что в жизни не стал бы проверять намеренно. Но теперь он как будто понимает Блэйда ещё на толику лучше – достаточно, чтобы в следующий раз обойти стороной неприятную тему. И достаточно, чтобы взять на вооружение идею приобрести Блэйду кое-какие полезные в ремесле мелочи вместо попыток следовать стандартным ритуалам ухаживания. Может статься, это он оценит куда выше недолго живущих цветов и бесполезных украшений.              – Давай руку, – переводит он тему, как только Блэйд заканчивает расставлять всё необходимое на столе и принимается бессистемно барабанить пальцем по крышке дезинфицирующего раствора.              Очевидно, он нервничает – немудрено, привёл ведь в самое сердце своего дома того, о ком говорил, что ненавидит. Согласился на помощь, которую прежде всегда стремился оттолкнуть. Чёрт его знает, отчего не отказался от неё и теперь – быть может, просто решил, что не желает тратить сил на споры. А может, за этим кроется нечто большее – то, на что так отчаянно надеется Дань Хэн. О чём всё никак не решается завести разговор.              – Подожди, – мотает головой Блэйд и отходит, чтобы скинуть пальто, оставшись в обыкновенной чёрной футболке. – Так удобней.              Он возвращается к столу, останавливается в одном лишь шаге, так близко, что становится тяжелей дышать. И при этом всё ещё смотрит куда-то вбок, отводит взгляд, и от этого Дань Хэну хочется хоть как-то разрядить обстановку, привнести в неё чуть больше комфорта – настолько, насколько это вообще возможно рядом с Блэйдом.              – Может, присядем? – предлагает Дань Хэн.              Чтобы хотя бы не стоять на ногах, когда те почти не держат. Чтобы хоть немного они оба могли расслабиться. Чтобы легче было… говорить. Ведь, когда плечи Блэйда так напряжены, когда и сам Дань Хэн напряжён донельзя, словам так сложно слететь с языка – проще держать их за зубами, запирать внутри; проще вести себя в точности как давно привык, в точности как нельзя вести себя с Блэйдом.              – Обойдёшься, – звучит резкое в ответ.              Что ж, вышло бы слишком неправдоподобно, если бы Блэйд соизволил упростить ему задачу.              И приходится сдерживать шумный вздох, что рискует вырваться из груди. Приходится делать вид, будто подобный ответ ничуть не смущает. Дань Хэн подступает ещё ближе и тянется пальцами к перебинтованной руке. Замечает, как Блэйд едва заметно вздрагивает – будто всё равно не успел подготовиться к намерению Дань Хэна дотронуться, несмотря на то, что прекрасно знал о нём.              Секунда – всего один вдох – и пальцы касаются запястья, перехватывают осторожно; Дань Хэн старается не сжимать слишком сильно – не видит пока, что скрывается под бинтами, но Блэйд не морщится, и он принимает это за добрый знак: уже полностью смыкает пальцы и тянет руку на себя, чтобы удобно разместить её перед глазами.              И без того почти размотавшиеся бинты сползают медленно, оборот за оборотом, и есть в этом нечто до невозможности интимное – будто Дань Хэн не их снимает слой за слоем, но оголяет саму душу Блэйда. Совсем неуместное сравнение, если бы дело касалось кого-то ещё, – а с ним оно словно в точности отражает суть, ведь едва ли прежде тот вообще позволил бы к себе притрагиваться.              Очевидно, подобное отсутствие спешки не приходится Блэйду по нраву – он корчит недовольную мину и сквозь зубы поторапливает:              – Твою мать, да покончи ты уже с этим быстрее и проваливай.              Грубо. И всё же вполне ожидаемо – пока ещё недостаточно грубо, чтобы излишне эмоционально отреагировать.              – Сам же и назвал меня черепахой, – усмехается Дань Хэн и совершенно не торопится с последними оборотами: перехватывает руку и придерживает уже за пальцы, пока бинт наконец не соскальзывает с запястья.              Теперь предплечье видно полностью – на нём целых три раны, уже покрывшиеся корочкой. С покрасневшими краями и будто бы какие-то неестественные: выглядят глубокими, но для этого заживают слишком легко. Слишком ровные, чтобы быть рваными, но слишком изогнутые, чтобы счесть их случайными порезами.              Почему-то Дань Хэн не решается спросить. Возможно, из-за того, как Блэйд ещё сильнее вжимает голову в плечи, как по его коже совершенно отчётливо ползут мурашки – приток адреналина к мышцам, заставляющий те непроизвольно напрягаться. Кажется, стоит только заглянуть за какой-то незримый рубеж, и Блэйд мгновенно воспрепятствует, восстанет против любого действия – и проверять, где протекает эта граница, вовсе не хочется.              Так что он просто смачивает марлевую салфетку в растворе, прикасаясь ей затем к руке. Счищает остатки нанесённой ранее уже высохшей мази. Аккуратно, бережно, дезинфицируя кожу вокруг ран, но не влезая непосредственно внутрь – не стоит мешать естественному процессу заживления. И на этот раз действует чётко и быстро: может, не дано ему в этой жизни стать целителем, но базовые навыки первой помощи он всё-таки обязан знать.              – Чем обрабатывать? – спрашивает Дань Хэн, понимая, что содержимое остальных баночек ему не знакомо.              Блэйд почти не глядя тыкает пальцем в прозрачный гель и в ещё один пузырёк из мутного стекла; на проверку оказывается, что в нём – желтоватый порошок.              На удивлённый взгляд Блэйд отвечает:              – Двухкомпонентная мазь, надо смешать.              Дань Хэн не может припомнить, чтобы Байлу использовала нечто подобное против обыкновенных ран. Он хмурится – какова вероятность, что эти странные порезы не заживают так просто? Может ли быть, что тут имеет место быть та самая болезнь, про которую Дань Хэн случайно подслушал? Что это – психосоматика? И не последствия ли обретения бессмертия вмешиваются в процессы выздоровления?              Не имеет смысла гадать; пока он не может спросить напрямую и делает то, что сказал Блэйд, перемешивая небольшое количество порошка с гелем. Ёмкость в его руках нагревается от протекающей реакции, а гель становится гуще, с каждым размешиванием приобретая всё более насыщенный золотистый оттенок.              Они молчат, пока Дань Хэн наносит активированную мазь на раны, распределяя её прямо поверх запёкшейся корочки после короткого подтверждения Блэйда, чьи пальцы в его ладони слегка подрагивают – от этого лишь хочется сжать их сильнее. А ну вдруг получится больше не отпускать?              А ещё теперь, когда всё лишнее счищено и новая порция мази ещё не полностью покрыла раны, появляется возможность вглядеться в предплечье Блэйда внимательней – оказывается, кожа там вовсе не такая гладкая, как можно было предположить. Удаётся рассмотреть тонкие, почти незаметные ниточки бледных шрамов, таких же ровно-изогнутых, как и свежие порезы. Вопрос почти слетает с губ, но Дань Хэн тут же снова заставляет себя осечься, перехватив чужой напряжённый взгляд. Предупреждающий.              Блэйд очевидно не хочет говорить ни про раны, ни про шрамы, ни про своё заболевание. Да и вообще не хочет говорить ничего – вполне логично, не он же инициировал контакт и настаивал на помощи. А потому Дань Хэн начинает диалог сам – всё равно ведь собирался изначально. Пускай это далеко не лучший момент, но и он сойдёт за неимением более подходящего. Такого, как утверждает философия маложивущих, может и вовсе не представиться.              – Знаешь, – произносит он, медитативно втирая в кожу лекарство, и слова даются легче, чем он смел надеяться, – я ведь практически пришёл в ярость, когда понял, что это энергия Дань Фэна поддерживает в тебе жизнь. Когда понял, что причина, по которой меня так тянуло к тебе – это его, нет, моё сердце. А значит, любые эмоции, которые я только мог испытать в твоём присутствии, могли быть вызваны лишь этой связью. Мимолётны. И лишь потом я понял, как был неправ – совершенная глупость, ведь стоило хоть немного задуматься об этом, и я бы сообразил ещё тогда. Но ты вывалил на меня слишком много информации, чтобы мне удалось сразу её переварить, – Дань Хэн поднимает взгляд, заканчивая обрабатывать последнюю рану. Он только сейчас осознаёт, что улыбается: потому что Блэйд прочно обосновался в его мыслях, потому что сейчас он держит его руку, потому что правда, как ни старайся её игнорировать, сильнее попыток от неё убежать. – Я не мог доверять себе, когда говорил с тобой лично. Но в переписках с Сином… Всё, что было с ним, с тобой – все мысли, все откровения, все чувства. Всё это – точно настоящее.              Блэйд совсем неподвижен – даже сокращения грудной клетки толком не заметить. Лишь ресницы, обрамляющие широко распахнутые алые глаза, едва заметно трепещут, да мозолистые, привыкшие к весу молота пальцы стискивают руку так, что она почти начинает болеть. Пусть хоть кости переломает – только бы не отрывал взгляд, только бы всегда смотрел так, как сейчас. Дань Хэн, оказывается, жаден: хочет его всепоглощающего внимания. Жаждет проникнуть в чужую жизнь и обосноваться в ней, сделавшись центром вселенной.              Как эгоистично.              Дань Хэн первым разрывает зрительный контакт, открывая упаковку стерильных бинтов, и с усилием размыкает чужую хватку, чтобы перемотать руку заново – ровными витками вокруг предплечья, к запястью, по ладони за большим пальцем. Затем перевернуть бинт и сделать новый оборот поверх запястья. Механически, чётко. Пытаясь не обращать внимания на слабую дрожь, бегущую по руке Блэйда – похоже на психогенный тремор, эхом звучат слова Байлу, и совесть в голос вопит: зачем, зачем он спровоцировал на эмоции, с чего вообще взял, что это хорошая идея – заявиться сюда после того, как получил прямое указание исчезнуть насовсем?              И всё же нет; попытки отгородиться от Дань Хэна не принесли желаемого результата – иначе бы не стал Блэйд наведываться к лекарю, иначе не согласился бы впустить в дом.              Или Дань Хэн переоценивает своё значение в его жизни? Может, сейчас для Блэйда он просто удобный инструмент, чтобы воспользоваться предложенной им помощью, а затем отказаться вновь, вычеркнув раздражающий фактор?              И снова нет – ведь тогда было бы куда проще согласиться на предложение Байлу.              Можно бесконечно ломать голову, да так и не понять, что у него в мыслях. Можно бесконечно раскладывать по полочкам собственные эмоции, но даже тогда чужие останутся загадкой.              – Закончил? – спрашивает Блэйд, когда он завязывает аккуратным узелком кончики бинта.              От сухости в голосе сводит зубы – как если бы после нагретых солнцем прибрежных вод Дань Хэна вдруг подхватило ледяным полярным течением. Окунуло с головой – не выбраться, не выплыть. Выходит, зря он начинал этот диалог? Слова остались без ответа, они будто до сих пор висят в воздухе незримой тяжестью, давящей на плечи одновременно с глухим безразличием.              О, Дань Хэн не собирается больше ничего высказывать – из них двоих именно ему присущи равнодушие и холодность. Блэйд поделился с ним частичкой своей истории, а он в свою очередь рассказал о собственных выводах. Ровно столько, сколько необходимо, чтобы не чувствовать себя в долгу.              Он так же сухо кивает.              Но вопреки всей гордости всё-таки не движется с места, чтобы выйти на улицу.              Как же легко Блэйд разводит его на эмоции. Как же просто стать зеркалом его чувств – и, как выяснилось, так же легко замкнуться в ответ на видимость равнодушия. Начать строить домыслы, когда цель – поговорить – всё ещё не достигнута. Дань Хэн делает вдох. Ещё один. И вновь мягко улыбается.              Он не доставит Блэйду удовольствия вновь лицезреть свою спину, как бы это ни было эгоистично. С Блэйдом – не поддаваться провокациям, но продолжать гнуть свою линию. Оставаться полностью открытым, с душою нараспашку, даже когда высок риск оказаться изрезанным на куски, разорванным в клочья: во всяком случае, это куда меньше того, что пришлось пережить Блэйду.              И, видимо, улыбка Дань Хэна после продолжительного молчания подобна застилающей алым пелене перед глазами – доводит до белого каления, призывает сорваться с поводка совсем, выплеснуть все эмоции разом, потому что Блэйд резко приближается, вторгается в личное пространство и рычит, нависая над ним сверху:              – Его сердце – нет, твоё сердце, – передразнивает его слова, – просто инструмент. Забирай его обратно, если хочешь. Может, оно и помогло мне не спятить окончательно, но это уж точно не панацея – и мир бы ничего не потерял, если бы оно так и осталось в твоей груди.              – Мир потерял бы тебя.              Дань Хэн заявляет это с твёрдой уверенностью, совершенно не представляя для всей вселенной иного пути, где Блэйд внезапно перестал бы существовать. Где сердце нематериальным сгустком так и осталось бы стучать в груди Верховного старейшины, делясь с ним энергией давно забытого Эона, а Комиссия десяти владык пополнилась бы ещё одной поражённой Марой душой.              И, очевидно, их взгляды на этот вопрос разнятся – при всём своём самомнении самооценка Блэйда оказывается до невозможности низка, будто собственное существование видится ему всего лишь статистической ошибкой.              – Ой, да невелика потеря – что может изменить человек, чьё тело постепенно разрушается из-за проклятия? Кому он вообще нужен?              – Не смей так говорить, – произносит Дань Хэн вслух.              Ты нужен мне, – остаётся невысказанным.              Дань Хэн злится – злится на то, что Блэйд и вовсе не ценит свою жизнь, не ценит вклад, что его работа принесла обществу в целом и видьядхара в частности. Злится, потому что сам всё-таки боится признать, как сильно тот ему необходим. Злится, потому что Блэйд по мере своих возможностей старается на благо Сяньчжоу, куёт лучшее оружие, что только может принести Альянсу победу, а насквозь прогнившая и давно устаревшая система даже не способна отдать ему за это должное – единому механизму незачем рассматривать собственные детали, уделять им пристальное внимание, какими бы значимыми они ни были.              Когда-нибудь Альянс развалится на части – и, право слово, Дань Хэн сочтёт это вполне заслуженным. Потому как системе, порождающей искалеченные жизни, позволяющей людям бросать все силы на недостижимую цель, чтобы те захлебнулись в своей крови на полпути, за тысячелетия так и не увидев лучшего будущего – грош цена. И прав был Дань Фэн, когда пытался изменить порядки. Прав был, когда хотел исправить хоть что-то в цикле болезненного постоянства; в конце концов, он тоже служил винтиком в давно пришедшем в негодность механизме, пока ещё не осознавшим свою ущербность.              – Ты даже не можешь сказать, продиктованы ли эти слова тобой или теми эмоциями, что вызывает в тебе близость сердца, – ядовито усмехается Блэйд. – И вообще, раз оно влияет на твои чувства, то почему бы ему не влиять на мои? Эмоции, что я испытываю в твоём присутствии, разрушительны по своей сути и напрямую воздействуют на эту то ли болезнь, то ли проклятие – чёрт его знает, что ваше драконье сердце вкупе с Марой сотворило со мной. И чем ты ближе, тем хуже становится.              – И ты так в этом уверен? – ведётся на эмоции Дань Хэн (не выходит иначе), преобразуя злость в насмешливую улыбку. – Знаешь, не похоже, чтобы моё отсутствие тебе помогло.              Блэйд сжимает руки в кулаки, раздражённый до крайности, выведенный из равновесия моментально, если то вообще имело место быть – реакция не оставляет сомнений в правдивости прозвучавших слов.              – Ты, высокомерный, эгоцентричный…              Прервать поток ругательств почти ничего не стоит – всего-навсего протянуть руку и провести кончиками пальцев по лицу, заставляя его осечься, замереть от неожиданной ласки подобного жеста. Дань Хэн совсем невесомо поглаживает щёку один раз, сгибает пальцы, проводит второй раз – уже костяшками по виску, отводя назад норовящие залезть в глаза волосы.              И тут же отступает, отходит на шаг, будто приручая хищного зверя – тот не укусит, пребывая в ошеломлении, но спустя считанные секунды наверняка зарычит снова, а потому безопасней переключить его внимание на что-то иное. Вновь сбить с толку.              Дань Хэн так и поступает, демонстративно обходя Блэйда по кругу – глазами тот пристально следит за его движениями, разворачиваясь лицом вслед за ним, будто теперь уже он для Блэйда – основной источник опасности. Будто теперь даже повернувшийся спиной Дань Хэн являет собой скрытую угрозу; а возможно, так было и всегда, просто прежде ему куда труднее давалось понимание чужого образа мыслей.              Во всяком случае, какое-то время он молчит, окидывая взглядом комнату. Позволяет себе чуть пристальней рассмотреть и стол, где черновые наброски оружия обретают объём, повисая в воздухе голубоватыми линиями голограмм. И полку с книгами и свитками – на ней, по большей части, литература об особенностях сплавов и тонкостях ковки. Ещё есть несколько журналов о новых технологиях, применяемых в Комиссии по ремёслам. И помимо всего прочего, информация о различных мерзостях Изобилия – Дань Хэн вспоминает, как Блэйд в первое десятилетие их сотрудничества отчитал его за незнание анатомии вьюнокрылых, и некоторое время он чувствовал раздражение: к чему подбирать защиту под почти уничтоженную расу, остаткам которой теперь почти не приходится противостоять? И всё же Блэйд выглядел убеждённым в том, что некоторые улучшения брони лишними не будут, а позже и сам Дань Хэн невольно перенял эту уверенность – стоит быть готовым ко всему. И нет, он никогда не признается, что в впоследствии тоже перечитал массу свитков, содержащих информацию обо всех врагах, с которыми только приходилось сталкиваться Лофу.              Внимание привлекает стойка с оружием – Дань Хэн подходит ближе, чувствуя, как всё сильней сгущается за его спиной молчание, подобное грозовым тучам. Дотрагиваться до клинков он опасается – знает, как бережно Блэйд относится к каждому детищу, вышедшему из-под его рук. Потому просто рассматривает со стороны; видно, что здесь хранится особенное оружие – то, что наверняка получилось лучше других, но теперь просто пылится и ждёт своего часа, не зная, наступит ли тот вообще.              Несколько мечей, тонких и острых настолько, что кажется, будто они могут разрезать воздух пополам, оставив шрамы на самой ткани мироздания. Глефы, похожие на те, что Облачные Рыцари используют в стандартном наборе снаряжения, только на порядок качественней – как если бы от каждого оружия на Лофу отделили кусочек, получившийся лучше других, а затем гармонично собрали в единое целое. И всё же даже они не настолько идеальны, как глефа, что была выкована Цзин Юаню.              Дань Хэн был уверен, что ни за что не удастся Блэйду повторить тот успех, коим стало оружие для его бывшего мужа, и всё же он явно ошибался. Взор задерживается на копье – изящном, будто даже невесомом, подобно облакам в небесах. С идеально заточенным лезвием, что, в отличие от прочих клинков, начищено до блеска – словно каждый день его бережно снимают со стойки, осматривают и смахивают почти не успевшие осесть на стали пылинки. Убеждаются, что оно всё так же совершенно, и убирают обратно, прямо в центр стойки, чтобы иметь возможность любоваться на него со всех углов комнаты.              – Что это? – кивает он на оружие, вызывающее восхищение столь сильное, что дыхание едва не перехватывает от смертоносной красоты.              – Копьё, – поясняет Блэйд саркастически; с лёгкостью можно вообразить, как он продолжает фразу чем-нибудь насмешливым в духе "а что, разве не видно?"              Дань Хэн не ведётся на явную попытку на этом и закончить диалог. Во всяком случае, он принял решение пробыть здесь как можно дольше – пока ему словами не скажут обыкновенное "уходи". Даже если для этого будет необходимо раз за разом инициировать диалог самолично, натыкаясь в ответ на глухую стену чужой неприязни.              – У него есть имя?              – Придумай, – безразлично отвечает Блэйд.              Слишком безразлично для того, кто так часто держит в руках приглянувшееся Дань Хэну копьё.              – Имя – это душа оружия, – качает он головой. – Я не вправе его придумывать. Если имя не дал кузнец, то пусть лучше честь назвать его выпадет владельцу.              – Дань Хэн, – начинает Блэйд вкрадчиво. Шорох за спиной еле слышен, но, судя по приближающемуся голосу, тот подступает на пару шагов ближе, и Дань Хэн ощущает холодок ползущих по шее мурашек. – Я выковал его для тебя.              Мир на добрую секунду темнеет, стоит только опустить веки в попытке сморгнуть наваждение – наваждение всё равно никуда не исчезает, и уверенность, что Дань Хэну не послышались эти слова, не растворяется тоже.              Что?              – Для меня?.. – он поворачивается к Блэйду, стоящем на расстоянии вытянутой руки от него – слишком близко, но невероятно далеко. В алом взгляде чудится нечто непонятное, настороженность вперемешку со снисходительностью. И кажется, словно это именно он, Дань Хэн, настолько невообразимый идиот, что упускает из внимания множество невербальных сигналов, кричащих так оглушительно беззвучно, что понять их слишком просто, а оттого практически невозможно. – Хм-м, так ты думал обо мне? Я, оказывается, прав в том, что от моего отсутствия тебе не лучше?              Неужели это и есть искомый ответ? Неужели Блэйд и впрямь каждый раз ждал его возвращения, вспоминал о нём постоянно, выковав копьё специально для него? Неужели, когда слишком холодное и нечастое "вместе" оказалось невыносимо, "порознь" лишь ещё больше усилило желание быть рядом, и потому не может Блэйд выгнать его за порог, не может даже отказаться от мучительного разговора?              И неужели всё это просто-напросто результат недопонимания, которое всё ещё вполне возможно разрешить?              Он усмехается – думается, что мягко и по-доброму, но на деле, похоже, выходит совсем наоборот. Или, по крайней мере, Блэйд воспринимает эту усмешку слишком остро. Принимает в штыки и реагирует соответственно.              – С меня довольно, – шипит он, еле сдерживаясь, чтобы не шарахнуться назад: заметно, как он чуть отодвигается и тут же пресекает собственное намерение. Будто наткнулся на нечто неприятное и болезненное, и рефлексы ненадолго проявились, прежде чем их подавила осознанная часть разума. – Дань Хэн. Ты знаешь, где выход.              – Знаю, – с некоторой долей обречённости выдыхает он. Но даже теперь остаётся на месте, добавляя: – И всё-таки я хотел бы остаться.              Хорошо бы, насовсем.              Несколько секунд ничего не происходит, лишь адское пламя в широко распахнутых глазах будто ещё ярче вспыхивает – от столь тяжёлого взгляда нарастает нервное возбуждение, электрическими искорками пробегая вдоль позвоночника и скапливаясь на подрагивающих кончиках пальцев. Дань Хэн не может ничего с собой поделать – некрасиво пялится, пожирает глазами в ответ, впитывая в сетчатку образ рассерженного (а точно ли?) Блэйда. Сглатывает подступившую слюну и моментально прослеживает его ответную реакцию – зрачки расширяются, почти полностью поглощая огонь радужки, и устремляются вниз, прикипая к горлу Дань Хэна.              А в следующий миг Блэйду буквально сносит крышу, и тот срывается вперёд, всем весом впечатывается в Дань Хэна, сгребая его в охапку, и не останавливается до тех пор, пока отступать ему уже больше некуда. И хочется едва ли не матом заорать, ибо что Блэйд, чёрт возьми творит, вжимая его в угол стойки, полной идеально острого оружия? Вот только не успеть ничего сказать, можно лишь вынужденно довериться в надежде, что участь быть изрезанным клинками минует стороной. Да и внезапно всё это вообще перестаёт иметь какое-либо значение, отступает на второй план, когда сухие губы захватывают его собственные, а сердце бешено заходится в горле, заглушая своим стуком все прочие звуки.              И поначалу Дань Хэн вообще не может ничего поделать, кроме как невпопад отвечать на полный ярости и отчаяния поцелуй. Лишь поднимает руки, осторожно обнимая напряжённую спину. Блэйд целует немного неумело, но с такой самоотдачей, словно более ста лет ждал возможности улучить момент и наконец наброситься – и, вероятно, так оно и было на самом деле. Губы его потрескавшиеся, шероховатые; он отнюдь не нежен и будто вкладывает в поцелуй все накопленные за долгие годы бешенство и агрессию. Дань Хэн позволяет ему прижиматься ближе. И выжидает.              Ждёт, пока стойка неудобно, болезненно впивается ему в спину. Ждёт, пока руки Блэйда вцепляются в бёдра, наверное, до синяков – руки сильные, привыкшие к тяжести молота. И будь Дань Хэн действительно столь же хрупким, каким кажется на вид – давно уже вышел бы из себя, прикрикнул на Блэйда и постарался вывернуться из этой ловушки. Только в нём самом таится куда больше скрытой силы, чем можно было бы ожидать – не раз и не два он видел ошеломление в глазах своих противников, рискнувших вступить с ним в спарринг и безоговорочно проигравших.              Он умеет быстро определить тактику, которой стоит придерживаться в сражении. И поцелуй Блэйда – он тоже похож на сражение. На поле боя, где перво-наперво надо позволить выплеснуть противнику, нет, партнёру все эмоции. Позволить вести до тех пор, пока не отступит ярость. Пока он не начнёт уставать, не ослабит бдительность и – пускай на долю секунды – не потеряет контроль.              И в этот момент, когда на один удар сердца Блэйд отстраняется – пауза перед новой атакой, новой попыткой захватить его губы, – Дань Хэн совсем немного меняет рисунок боя.              Нет, ждать, пока Блэйд выбьется из сил, пришлось бы слишком долго. Но можно хитростью наклонить голову, вытянуть шею вбок, заставив его переключить внимание уже на обнажённое и обманчиво беззащитное перед зубами горло.              И пускай это кажется мелочью. Пускай шея теперь будет болезненно ныть на следующий день. Дань Хэн знает, как получить своё преимущество, оттягивая пальцами чёрную футболку Блэйда и мягко касаясь губами его ключиц. Он пробует на вкус чужую кожу, чуть солоноватую, пропитанную запахом плавящегося железа и ликориса – Дань Хэн наконец вспоминает название того странного цветка. Он прикусывает чуть сильней, оставляя почти незаметный след у основания шеи; и всё же это даже вполовину не так сильно, как укусы под собственной челюстью – будто Блэйд не целует, но пытается сожрать заживо, отхватить для себя кусок, впиваясь зубами почти до крови.              Дань Хэн принимается гладить его по голове, сперва осторожно опуская руку на волосы и проверяя – вдруг прикосновения окажутся неприятными? В памяти до сих пор свежа картина, как Блэйд намертво застыл в тот раз, когда Дань Хэн выпутывал заколки из его волос. Но, видимо, то была лишь реакция на нежданную близость, потому что сейчас он лишь сильнее расслабляется, уже не так зверски стискивая пальцы на бёдрах, стоит только глубже зарыться руками в густые пряди.              – Ш-ш-ш, тише, – вторит он в такт поглаживаниям, больше внимания уделяя скорее тому, чтобы голос оставался успокаивающе-ровным, нежели вкладываемым в слова значениям. – Спокойней, некуда спешить, ты ещё всё успеешь, – убеждает. Но, видя, что Блэйд никак не реагирует, в конце концов обхватывает ладонью копну волос и резко тянет его голову от себя. – Да хватит же! Позволь и мне попробовать.              А то ведь и впрямь вышло бы немного обидно, если бы Блэйд его сожрал, а сам Дань Хэн так и не успел сделать ничего толкового.              Дыхание Блэйда – шумное, сбившееся – чувствуется на лице; от него щёки пылают жаром – или это просто Дань Хэн совсем раскраснелся? Рукой приходится сжимать волосы так крепко, что двинуться попросту невозможно, но всё равно Блэйд рискует вырваться из хватки, чтобы только дорваться до его губ вновь.              И теперь Дань Хэн целует сам – почти столь же яростно, как если бы он был идеальным зеркалом эмоций Блэйда, но при этом выражая чувства совсем иным образом. Поцелуй словно бы более мягкий, но глубокий – Дань Хэн неизменно оставляет контроль за собой, неспешно исследуя чужие губы, проникая языком за линию зубов, стоит им только разомкнуться. И ощутимо дёргая за волосы каждый раз, как только Блэйд пытается перехватить инициативу.              В какой-то момент получается оторваться от стойки – Дань Хэн шипит от боли прямо в чужие губы, когда понимает, как сильно её угол впивался в позвоночник, – и сдвинуться вбок, облокотившись уже о стену.              А желание Блэйда вжаться в него, будто в попытке слиться воедино, всё не стихает – рука уже устаёт удерживать его на некотором расстоянии, и Яоши знает, где предел его выносливости; Дань Хэн начинает сомневаться, что у него получится просто переждать. И тогда он позволяет драконьим чертам самую чуточку выглянуть из-под привычной человеческой маски, используемой им в обществе. Лишь по неконтролируемому сиянию глаз можно было бы заметить, что в нём что-то поменялось; только Блэйд слишком увлечён, чтобы сквозь пелену похоти заглянуть ему в глаза, а потому не чувствует подвоха, когда вновь Дань Хэн оглаживает кончиком своего языка чужой – до тех пор, пока тот внезапно не становится длиннее и не продвигается дальше, задевая щёки изнутри и касаясь верхнего нёба, куда человеческий не смог бы дотянуться вовсе.              Исследовать рот Блэйда вот так оказывается приятно – и ещё приятней впитывать каждую его реакцию. Сдавленный стон, что из-за неожиданности не удалось сдержать. Едва заметно пробежавшую дрожь по телу. И внезапное прекращение попыток рвануться вперёд, высвободиться из хватки Дань Хэна только для того, чтобы прижаться к нему со всей силы.              Дань Хэн позволяет себе большее, погружая язык глубже, неумолимо скользя им вниз. Подбираясь всё дальше к горлу, пока то не сокращается непроизвольно, с непривычки и – ох, а вот и граница дозволенного – пока Блэйд с силой не сжимает зубы.              Это больно – не совсем уж невыносимо, но в значительной степени. Дань Хэн рычит и едва не теряет контроль над формой, и всё же каким-то образом сдерживается – не стоит рисковать пускать её в ход в их первый раз с Блэйдом, это было бы слишком, и нет, пусть тот ни на секунду не заблуждается, что после такого Дань Хэн вообще когда-либо позволит ему быть сверху. Он хватает свободной рукой Блэйда снизу за челюсть, вдавливая ногти в кожу, и лишь тогда тот, спохватившись, размыкает зубы. Отстраняется, глядит поражённо, будто только сейчас полностью вернулся в сознание, прежде окутанное пеленой желания.              Дань Хэн почти ожидает его извинений; но даже сейчас Блэйд остаётся непредсказуем, почти что с нежностью обвивая руки вокруг его талии и едва ли не падая головой ему на плечо, да так и замирая в абсолютном молчании. Они наверняка абсурдно смотрелись бы со стороны, если бы кто-то мог их видеть – кажущийся слишком высоким Блэйд лежит у стройного, маленького Дань Хэна на плече, отчего за сгорбленной спиной того практически не видно.              Почти смешно оттого, как они оба в считанные секунды раз за разом умудрялись довести друг друга практически до бешенства. А теперь через боль, через недопонимание всё-таки смыкают объятия, дарующие надежду на то, что со временем эта боль утихнет, а разногласия получится преодолеть.              Блэйд совсем обмякает у него на плече, и проходит много, очень много времени, пока вместе с дыханием с его губ слетают и слова, собираясь в мурашки на шее Дань Хэна:              – Я возненавидел тебя тогда. За высокомерие, за безразличие. За то, что смотрел так, будто во мне нет ничего стоящего твоего внимания – может, во мне и нет, но меня так сильно к тебе тянуло, что невозможно было это простить. Я возненавидел тебя, это правда, и всё равно… чем дольше мы переписывались, тем сильнее я любил тебя вопреки всему этому.              – Блэйд… – начинает Дань Хэн, но его тут же прерывают, выпрямляясь и прикрывая ему рот рукой.              По талии – там, где рука была секунду назад, – проносится холодок, но от пламенного взгляда, напротив, становится жарко. Горячо.              И всё это ох, как заводит: Дань Хэну нравится контролировать ситуацию, нравится, когда Блэйд находится в его власти. Но, оказывается, он также без ума от таких вот моментов – и всё ещё ощущает фантомное скольжение прядей волос в своей хватке, – когда Блэйд даёт повод поставить себя на место. И лишь ему решать, как именно это сделать.              – Я не закончил, – рычит Блэйд, и Дань Хэну кажется, будто теперь уже он теряет ясность ума – тот говорит о ненависти и любви, преподносит ему признание, но всё, о чём он может думать, так это как сильно он жаждет Блэйда. Становится почти стыдно оттого, что он всё-таки проводит языком по прижатой к нему ладони и ловит сдавленный хрип; следующим будет укус, Блэйд, убери руку. Не убирай. Блэйд не убирает, и Дань Хэн растягивает губы в спрятанной под ней ухмылке, но пока что выжидает. Ещё рано. Блэйд не договорил. – Ты… Когда ты проговорился в переписке, назвав имя этого засранца, я сперва не поверил, что по ту сторону экрана именно ты, Дань Хэн. Потому что как вообще можно быть такой двуличной скотиной? Как у тебя вообще выходило влюблять меня всё сильней с каждым новым сообщением, а затем заявляться сюда с гордым видом, разбивая с треском мои иллюзии? А хуже всего стало, когда границы начали размываться. Когда я понял, что прежде видел тебя совсем другим, что вовсе ты не равнодушен, но стремишься защитить тех, за кого чувствуешь свою ответственность. Только ты совсем не помнил, что несёшь ответственность и за меня – и, как оказалось, вообще понятия не имел, кто я такой.              Дань Хэн кусает его руку вдвое сильней, чем планировал – за "двуличную скотину". Блэйд шипит и отдёргивает её, и тогда Дань Хэн целует его вдвое нежней, чем собирался.              Их истории, оказывается, так похожи – Син узнал о нём гораздо раньше, но точно так же метался в попытках совместить два образа в один. И вместе с тем так отличаются – разные движущие силы, разные эмоции, а ещё отсутствующая память Дань Хэна, из-за чего его жизнь пошла совсем по иному пути, нежели могла, если бы не вмешательство его прошлого воплощения. Впрочем, если бы не вмешательство его прошлого воплощения, Блэйд не стоял бы сейчас здесь, не сжимал руку на его талии. И, пожалуй, он самую чуточку – очень эгоистично – благодарен своему предшественнику.              – Я тоже, – коротко говорит Дань Хэн, отстраняясь; в жизни он и правда слишком уж немногословен в отличие от переписок. Хочется рассмеяться от разгорающейся искры непонимания в глазах Блэйда, но он поясняет прежде, чем та успевает перерасти в вопрос: – Безмерно в тебя влюблён.              Наверняка стоило бы развить тему дальше. Позволить высказаться Блэйду, объясниться самому – и параллельно окунуться в ворох догадок, потому что в их историях всё равно остаётся масса пробелов.              Только ни одному из них это не нужно – самое главное всё равно уже сказано.              Ни одному из них это не нужно; им не выдержать больше ни единой минуты этого разговора – Дань Хэн отчётливо чувствует сквозь одежду, насколько жёсткий Блэйд. А тот, в свою очередь, столь же отчётливо ощущает его собственное возбуждение.              Намерение опережает мысли – в следующее мгновение ладонь Дань Хэна, зажатая между их телами, уже потирает Блэйда через брюки, и тот шипит ему на ухо от неожиданной стимуляции. Он сжимает руку сильней, и Блэйд хватает его за волосы, слишком короткие, чтобы в них можно было по-настоящему вцепиться.              – Зачем ты вообще их отстриг, – разочарованно стонет тот, когда пряди ускользают из-под пальцев. – За что мне теперь прикажешь держаться?              Возникшую на мгновение мысль материализовать рога Дань Хэн тут же отбрасывает – потому как Блэйд слишком жадный, и с него станется попросить полностью перейти в форму видьядхара; а ведь тогда надежды на сохранение самообладания рухнут. И всё же хочется оставить её на тот раз, когда они уже смогут доверять друг другу целиком и полностью.              Хотя, пожалуй, Блэйд бы выдержал.              – Прикажу? – усмехается Дань Хэн. – Мы так быстро добрались до приказов?              – Не придирайся к словам, – раздаётся фырканье в ответ.              А затем – в отместку за вредность, видимо, – его снова кусают, на этот раз прямо за кромку уха, и теперь уже Дань Хэн шипит от неожиданности. Шею обдаёт холодком, перебирающимся вниз по позвоночнику, что за секунды сменяется жаром, охватывающим всё тело.              У Дань Хэна просто не хватает никакой выдержки, когда внутри он разрывается от вожделения – оттого, что может наконец касаться Блэйда, сколько угодно, и тем не менее они всё ещё стоят в одежде у стены вместо того, чтобы переместиться в более подходящее положение.              – Я был бы не против сесть на кровать, но ты ведь сказал – обойдёшься.              Подначивать Блэйда – как отдельная категория веселья. Если раньше его непредсказуемые реакции вызывали опасения, то теперь, когда их отношения обрели хоть какую-то долю определённости, Дань Хэна начинают забавлять его ответные действия на беззлобные подначивания.              – Да иди… – начинает Блэйд, но отповедь застывает у него на губах, и её тут же сменяет коварная улыбка. Он резко толкается телом вперёд, потираясь о Дань Хэна бёдрами, и, пока тот отчаянно ловит губами воздух, так же резко отступает назад на пару шагов, а затем и вовсе поворачивается спиной и отступает к постели. – Так кто сказал, что мы собираемся именно садиться?              На этих словах он достаёт что-то из шкафчика и распластывается по кровати, приподнимая голову и непроницаемо глядя в лицо Дань Хэну. Лишь прищур его глаз выдаёт затаённый смех и нетерпеливое ожидание; самое то, чтобы теперь поддразнить ещё больше и начать неспешно, чересчур неспешно приближаться.              Дань Хэн сбрасывает плащ и аккуратно вешает его на спинку стула, расстёгивает молнию на воротнике и стягивает водолазку через голову, лишь затем присоединяясь к Блэйду. Тот всё это время не отрывает глаз, приподнимаясь на локтях и завороженно глядя на изящество видьядхара – за годы Дань Хэн успел позабыть, какое впечатление производит на людей, куда менее совершенных, чем он сам. Не то чтобы собственная красота вызывает у него неоправданную гордость – вовсе нет, это лишь ничем не заслуженное наследие; но внимание Блэйда ему очень даже льстит.              Он тянет одну ногу Блэйда в сторону и устраивается между ними. Ведёт пальцами вверх по бедру и сжимает руку на внутренней его стороне – близко к паховой области, но всё ещё слишком далеко, чтобы хоть как-то облегчить чужое возбуждение. Блэйд норовит подняться выше, прикоснуться к Дань Хэну, и приходится оттолкнуть его обратно, впечатывая рукой в постель.              – Не сейчас, – отрезает Дань Хэн.              Какое-то время он просто рассматривает Блэйда, осторожными касаниями лаская сквозь одежду – везде, переползая руками с грудных мышц ниже, к напряжённому прессу. Он задумчиво цепляется за пояс брюк, самую малость проникая под него кончиками пальцев и глядя, как Блэйд нетерпеливо сглатывает, но не расстёгивает пояс и оглаживает уже бёдра, старательно избегая очертаний члена под тканью.              – Так и будешь тянуть? – не выдерживает тот. – Я так близок к разочарованию. Неужто совсем разучился делить с кем-то постель за сотни лет брака?              Дань Хэн смотрит остро, предупреждающе – не лучшее время, чтобы вплетать в происходящее обсуждение третьих лиц, но в эту игру могут играть они оба.              – Скорее, привык, что мои действия не смеют подвергать сомнениям.              – Разве интересно, когда тебя слушаются беспрекословно? – ухмыляется Блэйд, и тут же шумно выдыхает воздух, когда Дань Хэн стремительно опускает голову и несильно, но ощутимо прикусывает выпуклость, натягивающую ткань брюк.              Кажется, Блэйд снова мысленно его проклинает за то, что состриг волосы, потому что те выскальзывают у него из рук, и попытка оттянуть его голову ни к чему не приводит – Дань Хэн успевает ещё несколько раз слабо провести по члену зубами, лизнуть ткань по всей его длине и втянуть губами то место, где должна находиться головка.              Блэйд, не отдавая себе отчёта, давит вниз на его затылок – уже не стремится оттащить, но, напротив, вжать в себя. А Дань Хэн вновь идёт наперекор и без видимых усилий отрывается от него.              – Думается мне, я ещё успею увидеть тебя послушным.              Блэйд чертовски прав: Дань Хэну до умопомрачения нравится, когда тот проявляет характер. Каждая вспышка эмоций, каждая попытка дать отпор – как очередной глоток пьянящего воздуха, прежде бывшего столь морозным, что порой дышать и вовсе не хотелось. А теперь будто вся жизнь концентрируется в одном лишь Блэйде, и любое его действие эхом расходится по миру вокруг, отчего тот приобретает небывалую яркость и чёткость.              И хочется рассмотреть всю вселенную, будто открывшуюся ему заново, сквозь призму чувств, прежде дремавших в ожидании чего-то, кого-то, кто сумел бы их пробудить.              – Разденься, – просит Дань Хэн.              Выходит слишком строго, чтобы просьба не показалась приказом, но Блэйд всё равно неожиданно слушается. Безропотно расстёгивает молнию на брюках, спуская те прямо с нижним бельём, и едва заметно морщится от подступившего холода. Дань Хэн помогает ему стащить их полностью, оголяя щиколотки и невесомо целуя в каждую лодыжку по очереди.              Блэйд с какой-то несвойственной ему скромностью отворачивается и утыкается щекой в подушку. Дань Хэн не совсем уверен, отчего именно тот смущается – сперва полагает, что обнажение и открытость для чужого взора делают Блэйда более уязвимым. Но затем видит, с какой силой тот вцепляется одной рукой в край футболки, даже не пытаясь её с себя стянуть. Словно снять верхнюю половину одежды представляется ему куда как тяжелей, чем позволить Дань Хэну смотреть меж своих разведённых ног, и это удивительно, учитывая, сколько раз Блэйд не утруждался надевать поверх своего торса что-то кроме кузнецкого фартука.              И бинтов. Тех, которые Дань Хэн частенько на нём видел, только никогда не задавался вопросами. Тех, что и сейчас оборачивают его грудь, судя по чуть выступающей в нескольких местах ткани футболки – как только сразу не заметил?              Дань Хэн касается ладонью костяшек его пальцев, отчего тот вздрагивает, и сам помогает Блэйду раздеться. Ведёт рукой по его коже одновременно с тем, как та показывается из-под одежды. Натыкается на бинты, но без промедления продолжает, будто его это не волнует вовсе – волнует, ещё как волнует, учитывая, что те находятся ровно на тех же местах, что и в тот раз, когда Дань Хэн пришёл к нему за заказом чуть ли не полгода назад, и неужели это всё те же раны? Почему ещё не зажили? Проклятие к нему столь жестоко?              Неуместно спрашивать сейчас, когда Блэйд всеми силами стремится отвлечь его внимание, чтобы не поднимать эту тему, не сбивать настрой. Отбрасывает футболку и резко тянется к Дань Хэну, впиваясь в него поцелуем. Беспорядочно водит руками по его талии, касается пресса, грудных мышц, задевая соски – на этом моменте Дань Хэн более не выдерживает и перехватывает его руки, сжимая запястья. Блэйд способен с лёгкостью нарушить его планы – а ведь ему хотелось растянуть прелюдию на как можно более длительное время, проверяя выдержку их обоих.              Впрочем, если это не удастся – не беда; пожалуй, Дань Хэну в любом случае понравится всё, что произойдёт между ними с Блэйдом.              Он едва вспоминает спросить то, что собирался немногим ранее, пока они ещё не совсем нырнули в омут чистейшего вожделения:              – Каким именем мне лучше тебя назвать?              – Блэйд – нормально.              Имя, мельком услышанное в аптекарской лавке, ему подходит явно больше, чем Блэйд; и всё же Дань Хэн уважает любой его выбор. Если ему хочется, чтобы мальчишка-Инсин остался в давнем прошлом, то так тому и быть.              – Ну, или Син, – неожиданно добавляет Блэйд и неловко отводит взгляд – придуманное Дань Хэном прозвище звучит, как что-то сокровенно-интимное, очень и очень личное, а потому почти что неуместное. Смущающее. – Но Блэйд всё-таки лучше.              От румянца на его щеках ещё больше хочется долго прикасаться к нему везде, заставляя изнывать от желания, плавиться и краснеть в собственных руках. Он правда старается действовать медленно, предпочитая долгие предварительные ласки торопливому сексу.              Но, конечно же, ошибается, поскольку едва ли это похоже на длительную прелюдию. Блэйд слишком нетерпелив, не чета натуре Дань Хэна – не повинуется осторожным движениям рук, подталкивающих лечь обратно на спину и расслабиться. Напротив, резко отбрасывает их в сторону и тянется к его штанам, дразняще проводя по члену ногтями прямо сквозь ткань. Мстительно. Сильно. Будто не стремится доставить удовольствие партнёру, но поцарапать, причинить боль. А может, и вовсе не преследует никакой цели – просто не отдаёт себе отчёта в том, что намеревается сделать. Подобно ураганному ветру, набрасывается в едином порыве эмоций. Неаккуратно тянет молнию на ширинке и забирается перебинтованной рукой сразу под нижнее бельё – приходится помогать ему избавиться от своей одежды, потому как с Блэйда станется необдуманно порвать её в процессе, а Дань Хэн сомневается, что у того в гардеробе найдется хоть что-нибудь ему по размеру.              Движения руки Блэйда грубые, под стать ему самому – никакого скольжения, и это возбуждающе-больно: Дань Хэн шипит от трения бинтов о собственный член, на миг теряя контроль над происходящим. Этого оказывается достаточно, чтобы Блэйд успел сориентироваться и впиться укусом ему в шею на стыке с плечом – нервы сходят с ума, будто рассечённые клинком, только новая болезненная вспышка уже не заставляет терять связь с реальностью, но, напротив, проясняет сознание, отчего оно становится кристально-ясным. Дань Хэн, чёрт возьми, никому не позволяет так с собой обращаться – быть может, Блэйд полагает, что заставит его покориться, и, пожалуй, когда-нибудь он даже позволит тому ненадолго примерить роль лидера… Ненадолго.              Потому как Блэйд – дикий зверь, которого нужно приручить; которым надо управлять, взять на поводок, посадить на цепь – едва ли это способно в полной мере сдержать его ярость, но хотя бы ненадолго усмирить. В противном случае он сожрёт Дань Хэна всецело, без остатка – спалит дотла неистовой силой эмоций, разберёт по кусочкам укусами. Блэйда просто необходимо держать под контролем, чтобы иначе тот не утянул в пламя адского горна их обоих; а ведь Дань Хэн может оказаться куда как хуже, если его по-настоящему спровоцировать – без того слишком близки те границы, за которыми уже не удастся проявлять хоть какую-то сдержанность.              – Замри, – командует Дань Хэн и ощущает, как по телу Блэйда под его руками пробегает дрожь.              Некоторое время тот словно бы борется с собой, но потом застывает без движения, так и не расцепив сжатые на плече зубы – и не придраться, ведь команда выполнена с точностью, хоть это и не совсем то, что Дань Хэн имел в виду.              Он обматывает волосы Блэйда вокруг ладони и резко тянет от себя, не обращая внимания на болезненные ощущения. На чужих губах остаётся кровь – прокушенная кожа у шеи даже с регенерацией видьядхара будет заживать не слишком быстро, но оставленный им след на себе отчего-то лишь больше заводит. Дань Хэн приближает лицо и широким движением слизывает кровь с его губ, позволяя чему-то тёмному и голодному внутри себя совсем немного насытиться. Блэйд смотрит с той же похотью, с широко раскрытыми зрачками, отчего те едва не затмевают алую радужку, и выжидает – может быть, Дань Хэн в следующий раз более тщательно проверит, где кончается его терпение, но пока на исходе и собственное.              Он роняет Блэйда на кровать, придавливает сверху своим телом, выпутываясь рукой из волос под аккомпанемент его шипения – увы, кое-кто доигрался, и теперь Дань Хэн не настолько осторожен, – а в пальцах остаётся красная лента, отчего в голове тут же формируется идея.              – Не против? – Дань Хэн лукаво улыбается, показывая полоску ткани. – Раны задеть не должно, если пообещаешь мне сильно не дёргаться.              С секунду Блэйд смотрит с непониманием, затем резко втягивает воздух и ещё сильней распахивает глаза, хоть те и без того были широко открыты.              – Ненавижу тебя, – с явным возмущением выплёвывает он, но всё равно вытягивает руки вперёд, позволяя обернуть ленту вокруг запястий.              Блэйд на пробу двигает руками – лента завязана достаточно туго, чтобы остаться на месте, но Дань Хэн всё равно не собирается терять бдительность: через какое-то время узел всё равно ослабнет, рискуя сползти вниз и задеть только что обработанные порезы, или лента перекрутится, влияя на кровоток – она вовсе не предназначена для подобных целей. Дань Хэн специально затянул её так, чтобы Блэйд и сам при желании мог бы снять – больше символ подчинения, чем подлинное ограничение.              – Ну, ну, – смеётся Дань Хэн в ответ. – Ты в любой момент можешь попросить меня остановиться. Не делай из меня монстра.              Он ведёт губами по шее и ниже, останавливаясь у кромки бинтов – те совсем немного сползли, и кое-где проглядывает кожа, маняще призывая прикоснуться. Он всё равно решает обходить вниманием места под повязками – лучше бы вообще перевязать их, но это можно сделать и после. Лишь единожды позволяет себе провести ногтем по месту, где прячется сосок Блэйда, вызывая сдавленный вздох.              – Ты и есть монстр, – заявляет тот, а сам в нетерпении приподнимает бёдра, чтобы плотнее прижаться членом к телу Дань Хэна. – Мы оба – монстры.              Дань Хэн бы стал для него хоть монстром, хоть божеством – кем угодно, если Блэйд продолжит на него смотреть так, будто он – единственное, что имеет значение прямо сейчас.              – Как скажешь, – бесстрастно соглашается он, отстраняясь и подбирая смазку, что вместе с презервативами Блэйд кинул на кровать ранее. Затем слегка шлёпает того по бедру, подкрепляя приказ словами: – Ноги шире.              – Ты, невыносимый, грязный…              Слова прерывается, превращаясь в шипение, стоит только Дань Хэну вылить смазку сверху вниз прямо из тюбика, не жалея количества, и тут же небрежно размазать её вдоль члена и по промежности, не позволяя той стечь вниз. Кончики пальцев замирают у входа, дразня, но не двигаясь дальше.              – Хм? – Дань Хэн наклоняет голову. – Я кто?              – Ты-ы… – Блэйд вновь шипит, когда тот сжимает рукой мошонку, оставляя следы смазки и на ней по одной лишь своей прихоти. Дань Хэн и впрямь не против быть для него кем угодно; Блэйд назвал его грязным, и теперь они оба перепачканы. Смазкой и потом, похотью и желанием. Вляпались друг в друга, не намереваясь отпускать – и может статься, им придётся расплачиваться за это всю дальнейшую бессмертную жизнь. – Твою мать, да просто вставь их уже, я не хочу с тобой спорить.              С этим Дань Хэн и не собирается спорить – одним пальцем проникает в Блэйда, слушая последовавший за движением резкий выдох. Затем полностью вынимает, и в следующий раз вставляет уже два – к чёрту медленную растяжку, Блэйд лишил его всяческого терпения.              – Стало быть, сдаёшься так быстро?              В этой игре у него очевидное преимущество – даже когда и сам теряет контроль, остаются шансы сохранить невозмутимость. Спрятать нетерпение за словами и поддразниваниями.              Он намного резче толкается пальцами внутрь, и Блэйда чуть ли не подбрасывает на кровати. Тогда Дань Хэн намеренно повторяет движение, теперь уже медленней ощупывая стенки, чтобы найти нужную точку. Чтобы в точности определить, как заставить Блэйда жаждать большего – умолять о большем.              Он находит; Блэйд негромко шипит и извивается в его руках, теряясь в желании одновременно уйти от прикосновения и получить ещё больше стимуляции. Приходится с силой схватить бедро Блэйда в попытке ограничить движения – впрочем, не похоже, чтобы это хоть как-то помогло, пока тот захлёбывается в собственном удовольствии.              – И что же ты молчишь, Блэйд? – растягивая гласные в его имени, дразнит Дань Хэн. А пальцами не перестаёт кружить вокруг его простаты, пока из алых глаз всё быстрее исчезают тени осмысленности. – Уже не столь острый на язык? Растерял все слова?              Блэйд ожидаемо не отвечает – ни тогда, когда Дань Хэн безжалостно разводит пальцы внутри него. Ни тогда, когда вытягивает их совсем; на это Блэйд лишь поднимает потерянный взгляд, и какое-то время Дань Хэн просто любуется очаровательно-беспомощным выражением его лица.              А затем резко вставляет уже три пальца, и Блэйд практически рычит (но всё ещё не стонет, Дань Хэн понятия не имеет, способен ли тот издавать в постели ещё хоть какие-то звуки, кроме рычания и шипения – сдерживается? Или всегда ведёт себя подобным образом?). Блэйд сжимает бёдра вокруг него то ли от неожиданности, то ли из вредности – Дань Хэн склоняется ко второму варианту.              – Я же просил держать ноги шире, – недовольно говорит он, только, кажется, Блэйд уже совсем его не слушает, продолжая цепляться за него коленями. И это тоже льстит – то, как быстро Дань Хэну удалось выбить из него все слова и разумные мысли.              Другой рукой он принимается поглаживать член Блэйда, некоторое время поддерживая синхронный ритм с пальцами, движущимися внутри, а затем отодвигается, прекращает все движения – впору вспомнить и про собственное возбуждение. Про то, что к себе тоже давно хочется прикоснуться, что он и делает, коротко проводя пару раз по члену ладонью. Запрокидывает голову и с негромким стоном выдыхает, но на этом тут же убирает руку – не время уделять себе всё внимание, когда Блэйд совсем рядом и ждёт его действий.              Блэйд действительно ждёт, смотрит отчаянно-заворожённо, словно увидел нечто совершенное, или же словно не ожидал от него никаких звуков – о, это Блэйд пока не знает, каким громким он может быть.              Дань Хэн собирается дать ему всё, что только возможно – сейчас, или позже, или спустя века, если тот позволит разделить с ним остаток недолгой вечности.              Рука нащупывает отброшенную в сторону упаковку презервативов, и Дань Хэн пытается быстрее справиться с тем, чтобы открыть один и раскатать по себе. Выдавливает ещё немного смазки, распределяет её по члену, стараясь не обращая внимание на холод.              Наконец, склоняется над Блэйдом, приникая почти вплотную к его телу. Одной рукой отводит его колено в сторону – благо, теперь тот совершенно расслаблен, почти обессилен, и с лёгкостью позволяет это Дань Хэну.              Хочется запечатлеть момент в памяти, вырезать на мысленном полотне и оставить в галерее подсознания на всю дальнейшую жизнь. Едва ли Дань Хэн способен вспомнить, как провёл свою первую ночь с бывшим мужем в этом воплощении; вероятно, то было слишком незначительно и слишком неловко, учитывая отсутствующий опыт у них обоих. Но первая ночь, разделенная с Сином, запомнится до конца отведённого ему времени – иначе и быть не может, ведь именно с ним Дань Хэн наконец очнулся от многолетнего сна, с ним огнём расцвели чувства в его сердце. В сердцах их обоих. Меньшее, что теперь он может сделать для Сина – после того, как тот сделал так много для него, – так это даровать ему всё, что есть в самом Дань Хэне. Светлое и тёмное, нежное и разрушительное – всё без остатка, потому что каждое испытываемое им чувство теперь для Блэйда.              Есть в этом нечто воистину прекрасное и бесконечно ужасное – в том, как видьядхара способны любить. С абсолютной самоотдачей, со вскипающей в венах безудержностью. Так, что впору пронести любовь через тысячелетия, и она всё равно ни в малейшей степени не истончится. Так, что и перерождение не помеха – видьядхара чувствуют потерю в собственных сбившихся с ритма сердцах, лишь только появившись на свет. И хоть углы со временем сглаживаются, перерастая в присущее всему виду безразличие, но эти ощущения остаются с ними навечно, если только не повезло встретить однажды обретённую любовь вновь.              Дань Хэн всегда полагал, что подобные разговоры – истинное сумасшествие, и невозможно, чтобы чувства сохранялись, даже когда до воспоминаний уже не дотянуться. Но если душа и впрямь хранит в себе всю память поколений? Могло ли так произойти, чтобы Дань Фэн с первой же встречи узнал в Инсине того, кого его душа силилась отыскать тысячелетиями? А затем… мог ли он подстроить всё так, что Верховный старейшина, не имея шансов с простым смертным, подстроил всё так, чтобы уже он – Дань Хэн – обрёл свою любовь?              Может быть, сердце, в коем сосредоточена энергия Пожирателя Луны, – вовсе не причина возникшего между ними с Блэйдом притяжения. Может быть, сердце – это подсказка, оставленная среди многочисленного населения гигантского корабля. Подсказка, что Дань Хэн не сумел разгадать, подверженный влиянию иных, куда более мимолётных чувств.              Блэйд под ним нетерпеливо ёрзает, и с губ его вот-вот сорвутся проклятия – Дань Хэн больше не медлит и не сдерживается, проникает в него плавно, но безжалостно. Протяжно стонет от переизбытка ощущений. Чувствует, как стенки сжимаются вокруг его члена. Жадно смотрит, как Блэйд глотает воздух, дышит часто-часто, привыкая к растяжению – в уголках глаз скапливается влага, но так и не скатывается слезами. Дань Хэн даёт ему время передохнуть, перетерпеть самый болезненный момент, и всё же Блэйд хорошо растянут, а потому он вскоре начинает двигаться. Сперва медленно, будто стремясь распробовать – Эоны, как же внутри него хорошо, – затем постепенно наращивает темп.              Мгновения смазываются от переизбытка вплеснувшихся в кровь гормонов. Дань Хэн толкается глубоко, с несвойственной для себя жадностью и желанием получить большее. Блэйд обнимает его за голову скованными лентой руками. Он утыкается губами Блэйду в шею, скорее ощущая губами, чем улавливая отдельные звуки, как из его горла вырываются не то хрип, не то рычание. И хоть Блэйд не позволяет услышать свои стоны, сам он почти не сдерживает голос – не видит никакого смысла в том, чтобы скрывать собственное удовольствие.              Дань Хэн цепляется рукой под коленом, словно пытаясь найти иной угол, чтобы проникнуть ещё глубже, а может, и вовсе в нём раствориться.              Блэйд кусает его вновь, обнажая все свои чувства, как умеет – пусть и с болью, с тихим шёпотом "ненавижу" (Дань Хэн всё равно уже не поверит), зато искренне. Сжимает зубы уже не так сильно, но задевает повреждённую прошлым своим укусом кожу, отчего резкий прилив боли сперва зажигается яркой вспышкой на плече, но затем волнами возбуждения расходится по телу.              В какой-то момент Дань Хэн собирает свои мысли воедино и стягивает ленту с чужих рук, позволяя тем хаотично блуждать по своей спине.              В какой-то момент Блэйд всё-таки коротко стонет и сильнее сжимается вокруг его члена – Дань Хэн не без гордости засчитывает это как свою личную победу.              В какой-то момент они целуются, оба – грубо и отчаянно, впиваясь в губы зубами, повторяя друг за другом полные охватившего их лихорадочного безумия движения.              Он держит Блэйда за талию обеими руками, а тот обвивается вокруг него ногами.              Он наматывает пряди волос на руку и оттягивает голову Блэйда вверх, чтобы уже даже не целовать, но беспорядочно вылизывать подставленное ему горло.              Блэйда настигает оргазм, и тот судорожно сжимается, выгибается ему навстречу – Дань Хэну сперва даже не хочется останавливаться, и он, лишь немного замедлившись, продолжает толкаться внутрь сквозь дымку чужого удовольствия – по телу Блэйда пробегает дрожь, и тот снова едва слышно стонет.              Дань Хэн хочет погнаться за собственным оргазмом; ускориться и последовать за Блэйдом в пелену эйфории, что окутает объятиями их обоих.              Но вдруг застывает, внезапно широко распахивая глаза – оттого, как красив и болезненно-открыт Блэйд после прилива оргазма. Как безнадёжно распластан по кровати, не в силах собраться по кусочкам, на которые его разобрал Дань Хэн – куда более уязвимый, чем когда его запястья ещё сковывала лента. Он лишь сейчас, наконец, прекратил всякое сопротивление, но от этого не сломался, как того можно было ожидать и как сам Блэйд наверняка думал. Напротив, по его лицу расползается уже не безумная, но умиротворённая улыбка, все его мышцы расслабляются. Дань Хэн глядит, будто заворожённый, и в груди внезапно зарождается нежность – нет, не так. Не зарождается; она всегда там была, просто ей редко когда удавалось найти выход сквозь прочие его чувства – или их отсутствие. А теперь, когда ледяное равнодушие истаяло без следа, а более поверхностные эмоции уже выплеснулись, истратились в порыве отзеркаленного гнева, она расцветает в полную силу – как распускается водяная лилия, когда стихает ветер и наступает долгожданное спокойствие.              Дань Хэн медлит. Пожирает Блэйда глазами – хочется впитать себя этот образ, насладиться им сполна, пока ещё это возможно.              Дань Хэн думает. Быстро, но тщательно взвешивает все свои мысли, возникающие при виде такого – и любого другого – Блэйда.              Нет, попытки посадить его на цепь не сдержат переполняющего гнева и не заставят во мгновение ока забыть обо всём, что причинил ему Дань Хэн из-за недопонимания между ними. Или из-за нежелания понимать. Нежелания вспоминать. Он думал, что Блэйда необходимо контролировать, направлять, не позволяя лишней агрессии проявляться и впиваться зубами. Но тотальный контроль ведёт лишь к бунту, порождает агрессию и насилие – никогда Блэйд не примет его полностью, если только не найти иной путь.              Блэйд – порывистый, подобно яростному урагану, и даже обретя бессмертие мыслит, как любой смертный. Думает, что мир меняется в одночасье; полагает, будто только одно событие, одна встряска способна кардинально повернуть вспять течение реки. Но воды реки времени принадлежат Дань Хэну – всё его существо переплетено с этими потоками, и он как никто другой знает, что способны сотворить медленно текущие годы. Как многое могут изменить – не сразу, постепенно, медленными шажками, капля по капле.              Для этого не нужно вечно держать Блэйда при себе в страхе, что однажды тот вырвется одним махом из его рук – он не принадлежит Дань Хэну и никогда не будет, он подвластен лишь самому себе, ныне и вовек. Ветер не схватить и не ограничить. Но усмирить… можно попробовать. Попытаться, найти иной путь, подобно реке, что со временем подстраивается под меняющийся рельеф.              Блэйд поднимает голову и смотрит в явном непонимании, удивлённо распахнув глаза. Только теперь Дань Хэн подмечает его ресницы; длинные и тёмные на правом глазу, но будто бы опалённые на левом, обыкновенно скрытом за чёлкой, которая теперь намокла от пота, спуталась и съехала набок, прилипнув к влажной коже на виске. В облике Блэйда словно бы вообще нет ничего гармоничного: изрезанный изогнутыми шрамами противоестественного происхождения, тонкими линиями струящимися почти по всему его телу. Перебинтованный, с непропорционально мощными плечами, как и пристало кузнецу, но на удивление тонкой талией. С отхлынувшим, но затаившимся безумным вожделением во взгляде. С грубыми, мозолистыми пальцами рук, одной из которых он тянется к Дань Хэну – непроизвольным жестом, даже немного отчаянным. Блэйд приоткрывает рот, силясь что-то сказать, но с его губ не слетает ни слова. Сами губы тоже неаккуратные, потрескавшиеся, а теперь ещё и искусанные самим Дань Хэном; Блэйд вообще весь в оставленных им следах – полоса от ленты на неприкрытом бинтами запястье, яркие метки от собственнических поцелуев в шею.              Хочется любоваться им бесконечно – и не столь важно, что сам Дань Хэн ещё болезненно-твёрд внутри него. Ничего не важно, кроме этой щемящей нежности в груди. Она заставляет перехватить руку Блэйда и ласково поцеловать покрасневшее запястье. От неё губы трогает мягкая улыбка, потому что ухмыляться и копировать чужой оскал больше ни к чему. А ладонь, прежде удерживающая Блэйда и впивающаяся пальцами чуть ли не до синяков, теперь мягко ложится на его бёдра и легонько поглаживает.              И отчего-то теперь тот краснеет пуще прежнего: рука резко отдёргивается от неожиданности – будто Дань Хэн не мягко коснулся губами, а до крови укусил, – и Блэйд тянется к лицу в стремлении прикрыть не то глаза, чтобы избежать ласкового взгляда, не то уста, с которых предательски срывается стон. А затем рука просто безвольно опускается рядом с головой, словно Блэйд полностью осознаёт бесполезность попыток спрятаться от Дань Хэна.              И становится понятно – вот оно: вовсе не гнев, не похоть и даже не равнодушие способны более всего обескуражить Блэйда. Он ощущал всё это – сам или на себе; подобные чувства давно привычны ему, изучены вдоль и поперёк. Но нежность – она новая и незнакомая, она отличается от всего, с чем Блэйд даже века спустя сталкивается в несправедливом мире долгоживущих. Его телу пока неведомо то, с какой заботой Дань Хэн может прикасаться. Ему ещё неизвестно, сколько любви покамест спрятано в сердце видьядхара – за века её там накопилось куда больше, чем способен был бы вместить человек. И теперь она вся – для Блэйда. Для него одного.              А может, она и раньше была для Блэйда – когда он тайком брал в руки нефритовые счёты, чтобы написать единственному, кто понял бы его смятение. Наверное, Дань Хэн и тогда уже знал – и влюбился безвозвратно только в образ, только за то, что в самые непростые моменты Син был рядом, готовый ответить тотчас же.              Дань Хэн полагал, что их переписки с Блэйдом – яд, отравивший всё его существование, заставивший поверить в неестественность его размеренной и пресной жизни. Вот только он не учёл того, что сам Блэйд станет противоядием. Вспышкой яростных эмоций, бурей безумия, прорвавшейся сквозь все выстроенные за века барьеры. И он оказался способен изменить мир в одночасье, перевернуть всё с ног на голову.              Ненависть Блэйда с лёгкостью уничтожила холодное равнодушие, в котором Дань Хэн вынужден был существовать; но теперь – его очередь действовать. И он поступит так, как умеет. В отличие от Блэйда ему известно, что изменения также происходят со временем, медленно, но неумолимо – пройдут годы, может быть, века, и – кто знает – вдруг его любовь заставит ещё не угасшую, почти инстинктивную ненависть отступить окончательно?              А вся эта история с его предшественником, с эфемерным сердцем, с частичкой самого себя, живущей в Блэйде, все догадки о возможных мотивах Дань Фэна – да какое они на самом деле имеют значение? Есть ли разница, чем именно вызваны все эти чувства, если они просто есть? Если они теплятся в груди и выливаются в поток бессовестно трогательной нежности к Блэйду, от которой ещё чуть-чуть – и Дань Хэн зайдётся слезами, потому что в кои то веки их невозможно удержать?              Когда Дань Хэн принимается двигаться вновь, едва ли это похоже на ту же гонку за неистовым наслаждением. Всё куда медленней, неспешней. Нежней во много раз – будто Блэйд видится ему хрупким настолько, что любое чуть более грубое движение разорвёт того на части. Руками он более не вцепляется с отчаянием, но осторожно ласкает каждый кусочек кожи, который только можно охватить. Губами не оставляет отметин, но лишь мягко прикасается.              Этот ритм сводит с ума – он почти невыносим, почти изводит их обоих растущей потребностью получить больше. И всё же Дань Хэн далеко не сразу ускоряется – кажется, проходит целая вечность прежде, чем он почувствует подступающее удовольствие. Но даже тогда начинает двигаться лишь немногим более активно, стремясь продлить этот миг единения душ.              Блэйд держится руками за его плечи, но, кажется, не в силах пошевелить более ничем. Взгляд его расфокусирован, а с уголков глаз всё-таки скатываются слезинки – те, что не смогла пролить их разделённая на двоих ярость. Нежность порой оказывается куда более жестока.              Он тянется за поцелуем – больше намёк на движение, чем действительная попытка оторвать от подушки голову, – и Дань Хэн склоняется к нему, ласково приникая к устам, а Блэйд столь же ласково целует в ответ.              Поразительный контраст, неизведанная пока ещё чувственность – впрочем, вместе они наверняка способны испытать целую гамму эмоций на разных концах спектра. Вместе им, быть может, захочется разделить абсолютно все.              Дань Хэн предчувствует скорое приближение собственного оргазма. Ведёт рукой по животу Блэйда, ниже, обхватывая пальцами его член, чтобы разделить с ним вместе и удовольствие. В этом Дань Хэн тоже медлит, позволяя неспешному ритму управлять его прикосновениями. Наблюдает, как алые глаза постепенно прячутся за веками в приливе блаженства.              Это похоже на высшую степень близости. На то, как из разрозненных кусочков они словно собираются в единое целое, где нет "я", но есть "мы". На мгновение Дань Хэну мерещится, будто вся, нет, все его прежние жизни складываются в непрерывную цепочку событий, и он почти может припомнить их в целости и невредимости.              А потом он склоняется в изнеможении к груди Блэйда, и всё, что ему удаётся, так это тихо прошептать:              – Син…              Нет, навряд ли он когда-либо сможет всецело восстановить утраченные воспоминания. Однако в одном Дань Хэн убеждён абсолютно: все его решения, будь то действия прошлых воплощений или же его собственные, так или иначе вели к воссоединению с Блэйдом.              ***              Удобно, когда нет ни единой вещи, которую хочется забрать с собой во время переезда. Тогда и на сам переезд нет необходимости тратить время, просто ни разу не покинув надолго дом Блэйда – теперь их общий дом. Потребовалось всего ничего, чтобы привыкнуть считать это место своим – удивительно, ведь прежде, когда Дань Хэну доводилось принимать столь поспешные решения, нужно было куда больше времени, чтобы с ними свыкнуться.              А сейчас оно будто и не нужно вовсе; будто эти стены за короткий срок стали насквозь родными – или, может, просто раньше Дань Хэну никогда не находилось места где-либо ещё.              Их отношения с Блэйдом… сложные. И вряд ли с ним когда-нибудь вообще будет легко – в этом Дань Хэн успел убедиться задолго до их первой ночи тогда, несколько месяцев назад. И всё же жажду быть ближе друг к другу, кажется, невозможно испить до дна – сколько бы они ни ругались порой, как бы ни было непросто притереться друг к другу и прийти к согласию в бытовых вопросах, невозможно представить, чтобы кто-то из них пожалел о принятом решении.              Блэйд редко говорит о своих чувствах прямо – словно всё, что уже было сказано, истратило его способность делиться сокровенным на долгие годы вперёд. И тем не менее невозможно не разглядеть проявления его любви в, казалось бы, совершенных мелочах. В том, как он, недовольно ворча, готовит Дань Хэну рис отдельно, без специй, к коим чувствительно обоняние видьядхара (кто прежде вообще готовил ему хоть что-нибудь?). В том, как забирается в постель и ложится сперва ближе к стене, чтобы нагреть Дань Хэну его половину кровати, пока он принимает душ, а затем сдвинуться к краю, пропуская на любимое место.              В том, как Блэйд спрашивает его мнение по незначительным вопросам, касающимся ремесла – не то чтобы он знает больше и способен вникнуть во все аспекты мастерства ковки, но тот факт, что Блэйду интересен его взгляд со стороны, греет душу.              В какой-то момент Дань Хэн всё-таки купил ему графический сенсорный экран для чертежей во всю стену, а потом три дня выслушивал откровенные ругательства – и это Блэйд ещё не успел узнать, что он наведывался в Комиссию по ремёслам, впрочем, об этом ему пока сообщать не обязательно. По крайней мере, до тех пор, пока не удастся достигнуть взаимопонимания с другими ремесленниками.              Блэйда всё равно выдал горящий взгляд, направленный на новый экран – даже раньше, чем через пару дней Дань Хэн застал его украдкой исследующим всевозможные функции устройства, и с тех пор скрывать свой интерес уже не было смысла.              А ещё Дань Хэну довелось услышать их диалог с Байлу. Он напрочь отказался ждать за дверью аптекарской лавки, прикрывшись желанием провести больше времени со старой знакомой и нежеланием приносить Блэйда в жертву её любопытству. Впрочем, результат врачебного заключения Байлу ему на этот раз удалось предсказать вне зависимости от наличия или отсутствия необходимых навыков; просто Дань Хэн видел, как все вызванные проклятием раны Блэйда стремительно зажили буквально на глазах, стоило только начать проводить с ним почти всё своё время. Выяснил даже, что и в хорошее время его шрамы имели свойство быстро раскрываться и изредка столь же быстро затягиваться – но теперь не происходило и этого.              Болезнь отступила. Повлияло спокойствие и отсутствие тревог. Возможность быть рядом с Дань Хэном, не устающим говорить о своих чувствах – пусть даже сумбурно, силясь разобраться с их наплывом. Словно Блэйд после всех этих столетий наконец вспомнил, каково это – просто жить без оглядки на терзающие душу мысли и бесчисленные проблемы. И, кажется... Дань Хэну теперь тоже это позволено.              Иногда он, как и в прежние времена, достаёт нефритовые счёты, не в силах выразить вслух всё, что думает. И пишет Блэйду длинные сообщения, как в прежние времена. Только, в отличие от прежних времён, нет в них больше беспросветной тоски по чему-то недостижимому.              И кажется, что всё, чего Дань Хэну так неосязаемо хотелось отыскать прежде – всё это он уже нашёл.                     В преддверии запланированного ужина Блэйд выгоняет его за продуктами – так уж сложилось, что на кухне из него так себе помощник. Дань Хэн непривычно рассеян. По пути на торговую улицу он задерживается, глядя на парочку котов, резвящихся около дома (домашних, понимает он по ошейникам – бродячих животных почти невозможно встретить на улицах Лофу), и отчего-то решает написать Блэйду.             

Нужен поразительный уровень стойкости, чтобы сносить все удары судьбы, и всё же при этом оставаться непоколебимым, подобно водяной лилии на тонком стебле, столь прочно цепляющейся корнями в землю, что даже волны, вызванные сильнейшим порывом ветра, не способны сорвать её с места

      

Или подобно этому коту

             Он прикрепляет фотографию, на которой один кот, неподвижно сидящий у крыльца, невозмутимо и будто бы с каким-то любопытством глядит на второго, то и дело пытающегося коснуться лапой его ушей. А затем добавляет приписку:             

Похожи на прежних нас

             И получает мгновенный ответ, несмотря на то, что Блэйд наверняка сейчас немного занят, суетясь с приготовлением еды.              A-Sin       Ты дурачок              Дань Хэн фыркает, не сдерживая выползающей на лицо улыбки, и собирается было убрать счёты и пойти дальше, но внезапно видит, как Блэйд набирает новое сообщение.              A-Sin       Как насчёт завести кота?              Он чуть было не спотыкается на месте – неожиданно осознаёт, что уровень их отношений добрался до отметки, когда и впрямь можно задуматься о домашнем питомце, чтобы заботиться о нём совместными усилиями. Спонтанная идея приходится по вкусу – не обязательно кота, но Дань Хэн не отказался бы разделить на двоих ещё что-нибудь сверх того, что они оба уже включают в понятие "наше".              Правда, для начала нужно решить ряд вопросов, начиная с самого важного – готов ли будет Блэйд пожертвовать объединённым пространством их уютного дома с кузницей на первом этаже, и если нет, то вряд ли о животных вообще стоит заводить речь. Мало какие виды смогут спокойно жить близ источника оглушающего лязга металла и не впадать в состояние стресса.              Но на деле этот вопрос куда масштабнее: ещё предстоит решить, что делать с половиной принадлежащего ему особняка, куда он точно не собирается возвращаться. Но и в несколько тесной комнатушке над кузницей годами оставаться тоже не хочется – Дань Хэн всё-таки привык к личному пространству.              Необходимо всё обдумать и найти компромисс, устраивающий их обоих. Но сейчас стоит отложить размышления на некоторое время. Дань Хэн непременно к ним вернётся, но сегодня у них иные заботы. Потому пока что он просто отшучивается, не желая сразу грузить Блэйда всеми проблемами, что влечёт за собой такой, казалось бы, обыкновенный вопрос.             

У меня раньше был один. Не могу сказать, что понравилось

             A-Sin       Если ты не купишь что-нибудь из списка, я буду вынужден передать ему эти твои слова              Список… Дань Хэн проверяет карман пальто, чтобы свериться с ним. Всё-таки, они ещё не устраивали ничего подобного у себя дома, и это немного волнительно, а потому не хотелось бы отступать от плана.              Искомое обнаружить не удаётся.              A-Sin       К слову. Список ты забыл              С губ срывается вздох – теперь придётся рассчитывать исключительно на свою память. Наверняка ведь Блэйд не пришлёт ему фотографию из вредности и азартного желания понаблюдать, удастся ли Дань Хэну выкрутиться. Так что он даже не пытается озвучить просьбу и убирает счёты обратно в пальто.              Легко не заметить, как через пару минут приходит уведомление о полученном вложении. Дань Хэн не обнаруживает фотографию со списком вплоть до того момента, когда в магазине его всё-таки настигает ощущение, будто забыл купить нечто важное. И тогда он смотрит на экран и улыбается, словно только что выиграл в лотерею у судьбы (а может, так оно и вышло) – в конце концов, Блэйд всегда был непредсказуем.                     Несколько часов спустя Дань Хэн искоса наблюдает за Блэйдом, заканчивающим готовить пирог перед тем, как отправить его в духовку. Больше он ничем помочь не может, разве что отобрать форму с выпечкой и самостоятельно поставить еë на решётку, но это Блэйд уж точно сочтет личным оскорблением, равносильным признанию его неспособным выполнить даже столь простую задачу. С ним действительно бывает сложно – любоваться им в открытую тоже не выходит, потому как это вызывает у него раздражение (Дань Хэн бы сказал – смущение, но не стоит рисковать, озвучивая свои догадки). Так что приходится смотреть исподтишка на его чёткие движения, перекатывающиеся под кожей мускулы и… Хм, Дань Хэн явно думает не о том – впрочем, что поделать, если Блэйд снова надел фартук на голое тело?              Нефритовые счёты слабо вибрируют, и Дань Хэн с десяток секунд борется с искушением забросить их куда подальше и не вспоминать – не лучшее решение, учитывая, что они с Блэйдом вечером принимают гостя у себя дома. Потом со смешком качает головой и всё-таки разблокирует экран, читая входящее сообщение.              JY       Я случайно проболтался, что ты раньше неплохо играл в небесный нефрит. Будет ли уместно прийти к вам не в одиночку?              Он прикрывает рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Решение покинуть пост генерала вылилось для Цзин Юаня в поиск достойных преемников. Если Дань Хэн верно оценивает ситуацию, выбор пал на нынешнюю Верховную провидицу. Однако двум высокопоставленным лицам было бы непросто в открытую общаться, обсуждая вопросы передачи власти в обозримом будущем, и при этом не вызвать подозрения.              Требовался кто-то, чьё постоянное перемещение между Комиссией по предсказаниям и Обителью божественного предвидения ускользнуло бы от внимания общества. Например, та, кто вечно прохлаждается на работе и отлынивает от заданий – тогда можно привлечь её к делу под видом наказания за проступки. Бдительные зрители разворачивающейся постановки видят лишь мелкую сошку, вызвавшую гнев Верховной провидицы, отчего та отослала её в отместку от себя подальше. А сама Фу Сюань получает идеальную посредницу, причём достаточно проницательную, чтобы выявить всевозможные подводные камни самолично.              Интересно, предсказала ли Фу Сюань дальнейшее развитие событий, или даже для неё это стало сюрпризом?              – Он хочет привести Цинцюэ, – поясняет Дань Хэн обернувшемуся Блэйду.              Тот презрительно фыркает – несколько наиграно, уголки его глаз сморщиваются от рвущегося наружу смеха.              – Странно, что он спрашивает только сейчас. Думал, сдастся гораздо раньше.              Во всяком случае, Фу Сюань даже без пророчеств могла бы предположить, что из этого выйдет. Что кто-то столь ленивый на первый взгляд, словно расслабившийся на солнцепёке лев, и при этом достаточно умный, чтобы составить Цинцюэ серьёзную конкуренцию за партиями в небесный нефрит, наверняка пришёлся бы той по нраву. Вдобавок, это мощный стимул к личностному развитию самой Цинцюэ – как-никак, генерал при всей своей обманчивой лености на деле может заставить её разум пребывать в постоянном бдении. Она, безусловно, любит отлынивать. Но лишь когда доподлинно уверена, что качество порученной ей работы не придётся приносить в жертву.              – Выходит, ты проспорил мне заказ по моему эскизу, – довольно улыбается Дань Хэн, уже предвкушая грядущее возмущение его любимого от той возмутительной пошлости, что обязаны будут сотворить руки кузнеца.              – Да мы оба едва не проиграли, – недовольно качает головой Блэйд. – Я уж начал было думать, что твой бывший всё-таки стремится сохранить подобие чести и прийти в одиночку.              – Не обманывай, А-Син, ты ставил ровно на обратное.              Они оба ставили на обратное, если быть совсем уж откровенным – вопрос заключался лишь в том, сколько Цзин Юань продержится прежде, чем падёт под натиском обаяния Цинцюэ.             

Будем рады увидеть тебя вместе с твоей девушкой :з

             JY       Мы не вместе.              Это почти смешно – то, с какой поспешностью он ответил. Пусть даже они и не вместе, однако это, вероятно, всего лишь вопрос времени. Во всяком случае, у Цзин Юаня в запасе его теперь тоже полно. Дань Хэн не может представить кого-то более подходящего ему (как человеку; как личности, а не генералу – право слово, они уже проходили через политически выгодные партии, и к чему это привело?), чем Цинцюэ. У них схожие взгляды на жизнь и общая страсть к интеллектуальным играм – ну, разве что для Цзин Юаня эти игры, как правило, носят более масштабный размах, и цена ошибок куда выше, чем несколько потерянных фишек.              – Напиши этому плешивому коту, что мечтать не вредно, – говорит Дань Хэну на ухо подошедший к нему со спины Блэйд, обнимая руками и заглядывая через плечо на экран.              – Если тебе надо, скажешь лично, – ухмыляется он и тянется за поцелуем.                     Вечером они убеждаются в своих подозрениях – Цинцюэ и впрямь подходит Цзин Юаню ("такая же невыносимо раздражающая", по словам Блэйда, с чем Дань Хэн не может не согласиться), и безмерно тому нравится, что прекрасно прослеживается в его ненавязчивых попытках ухаживать за столом (и как сильно это отличается от официальных приёмов, где он делал то же самое для Дань Хэна), в ненароком бросаемых взглядах, в мимолётном восхищении, когда ей удаётся выиграть одну из пяти партий в небесный нефрит.              Вечером становится так легко и хорошо, потому что не один Дань Хэн движется дальше, не одному ему теперь открыты пути, прежде недоступные. И с шеи сваливается очередной груз, что раньше тянул его вниз подспудным, почти незаметным ощущением предательства – а ну вдруг всё-таки он сам вынудил Цзин Юаня принять решение? Вдруг тот просто хорошо притворяется? Но нет, к счастью, нет, вокруг Дань Хэна не вращается вселенная, а излишняя гордыня пусть остаётся его прошлым воплощениям, от которых он ныне более чем свободен.              Вечером, оставшись наедине с Блэйдом, он воображает целый мир для одних лишь их двоих, где детали и окружение размазываются, но одно остаётся неизменно – присутствие его любимого рядом.              Он почти засыпает, обвивая руками мощную спину Блэйда – это уютно и тепло, и по-странному удобно, несмотря на его более высокий рост и длинные волосы, норовящие то забраться в глаза, то пощекотать нос.              – Решить за весь народ Альянса, что он пойдёт путём Охоты. Держать в руках судьбы всех его жителей. Адмирал Гексафлота должен быть либо величайшим человеком во всей галактике, либо самым омерзительным, – сквозь пелену сна внезапно говорит Блэйд. – Вот скажи, ты бы пошёл по стопам Дань Фэна?              Дань Хэн медленно моргает, удивлённый, что тот поднял подобный вопрос – несвойственно Блэйду, но, похоже, присутствие генерала Лофу у них дома внесло сумятицу в его мысли. Он и сам неоднократно задумывался, можно ли счесть уничтожение Яоши достойным жизней огромнейшего количества людей на всех шести кораблях, но так и не пришёл к определённому выводу. Мораль ускользает, ответ слишком сложен, чтобы быть однозначным – защитить остальные миры от проклятия бессмертия или потерять всё в ходе битв. Так или иначе, рассудить справедливость подобного решения возможно лишь через время – годы, столетия, тысячелетия, пока не случится того или другого.              – Зависит от того, хочешь ли ты всё ещё увидеть падение борисинцев, – немного погодя отвечает Дань Хэн, подобрав ответ, показавшийся наиболее точным его собственному сердцу.              Значит ли, что это единственно верный вывод, старательно прячущийся за множеством иных причин? Что все наши самые худшие и лучшие поступки – они делаются не ради народа, не ради великой цели, защиты или процветания. Но во имя кого-то одного, в ком черпаешь вдохновение и мотивацию, ради кого хочешь перевернуть вселенную, не оставив камня на камне, лишь бы исполнить его волю? Или, напротив, рождаются из ненависти к нему, поглощающей все прочие чувства и задающей дальнейший вектор собственной жизни?              – Хватит думать, – недовольно фыркает Блэйд. Будто не он первый поднял эту тему. Он неловко ворочается в руках Дань Хэна, пока наконец не удаётся перевернуться на спину и заглянуть ему в глаза. – А чего хочешь ты?              Слова застают совершенно врасплох – его Син на удивление проницателен, когда дело доходит до подобных вопросов. Внезапно кажется, что масштабы вселенной схлопываются до одной крохотной точки, до одной комнаты, где Блэйд лежит в его объятиях, а он укладывает голову тому на плечо в неконтролируемом желании прижаться ближе. Сколько раз Дань Хэн думал о Лофу, о видьядхара, о трудностях на пути Альянса, о бессмертии – о чём-то глобальном, на что так сложно повлиять? И сколько раз он действительно делал что-то для себя лично, принимая во внимание лишь собственные желания и ничего кроме?              Кажется, он не брал в расчёт мнение посторонних людей, лишь когда его намерения касались Блэйда; во всех остальных случаях, включая и собственный брак, Дань Хэн думал о том, как это повлияет на общество, как отреагирует совет мудрейших и прочее, прочее…              А теперь его, кажется, впервые в жизни спрашивают, что хочет сделать он сам. И – вот ведь внезапность – он в полнейшей растерянности.              – Некоторое время назад я думал, что хотел бы увидеть иные миры, – наконец, осторожно сообщает, не будучи уверенным в собственных словах.              Цзин Юань сегодня тоже говорил о своём намерении путешествовать после отставки – Яоши его побери, неужели Дань Хэн теперь вынужден вечно всё с ним сравнивать? Это проклятие всех бывших? Только генерал хотел бы скорее присоединиться к галактическим рейнджерам, выслеживающим преступников – по сути, тот же самый путь, которым он идёт и сейчас. Правда, более независимый, когда не нужно опираться на армию за спиной, но рассчитывать лишь на собственные силы. Уйти от лишней ответственности, приближающей Мару и моральную усталость, но остаться верным своим идеалам. Так похоже на Цзин Юаня.              Дань Хэн когда-то мечтал об ином – о море звёзд и сотне миров, в которых ему не довелось побывать. Не довелось увидеть их красоту и исключительность. Он держал в руках электронные свитки, вчитываясь в каждую букву в безмолвном восхищении, подолгу застревая в разделах архива со сведениями об иных планетах. Надеясь, что никто никогда не увидит его там и не задаст вопросов.              А теперь он и сам не понимает, что именно вызвало его интерес. Действительно ли его душа жаждет путешествий среди звёзд, или то было лишь желание ускользнуть из опостылевшей повседневности, в которой его сердце всё больше сковывал лёд равнодушия ко вкусу жизни? И продолжает ли он думать о путешествиях теперь, когда перспектива прожить свою вечность в одиночестве утратила актуальность?              – И что изменилось? Неужели расхотел?              Он не может в точности ответить. Не сейчас. Возможно, пройдёт очень много времени, пока Дань Хэн действительно сможет сказать что-то определённое. А когда ясность придёт – тогда… В случае, если его любимый разделит с ним желание улететь в бескрайние дали, даже ограничения, наложенные на передвижения Блэйда и не позволяющие тому покинуть Лофу, не станут помехой.              Дань Хэн непременно сделает так, чтобы все пути оказались для них открыты – вне зависимости от того, на что падёт выбор.              – Хм-м. Не совсем, – улыбается он, невесомой лаской прикасаясь кончиками пальцев к обнажённым ключицам Блэйда, выглядывающим из-под одеяла. – Скорее, понял, что самое важное сейчас находится здесь. Со мной.              Блэйд притихает в его руках. Будто разделяет сейчас с ним одну мысль на двоих, тщательно рассматривая её со всех сторон у себя в голове. Мысль о том, что в действительности не так важно, где быть, но куда важнее – с кем.              И если Дань Хэну суждено прожить целую вечность, он хочет провести её вместе с Блэйдом.