Орионы в рукавах.

Лютик — сильнее, отчётливо думает иногда Геральт, когда едет на очередной Плотве по пыльному, сухому тракту в такой же очередной город/деревню/село, вслед за менестрелем, у которого всё внимание в его следующей балладе. В такие дни Геральт видит его прямую спину, чуть скрытую не закрученными сегодня светлыми волосами и слышит мурлыкающий мотив, который надолго засядет в молочно-белой голове — не потому, что сам мотив прилипчив, а потому, что его напевает менестрель, которому сейчас до скучного Геральта нет никакого дела. У Геральта из Ривии, Белого Волка, Мясника из Блавикена — два меча, эликсиры, испытание травами, ведьмачьи знаки, тяжёлый кулак, отсутствие детства в Каэр Морхене, инцидент в Блавикене, непримиримая злоба, кодексы, неумение владеть собой тогда, когда дело не касается монстра. У Геральта из Ривии плохо с эмоциями, карманы вечно пусты, у него плохой вкус в одежде — по скромному мнению одного нескромного барда — и у Геральта нет ни единого понятия, что ему делать с тем, кто иногда ездит впереди него, поглаживая гриву Пегаса тонкими, музыкальными пальцами. У Лютика семь кинжалов по рукавам, по сапогам, в берете с эгреткой (в эгретке — ядовитая игла), орионы в перчатках, у него в грифе эльфийской лютни маленький клинок, изворотливость, сотни улыбок, искрящиеся глаза, за спиной — пытки, сломанные пальцы, выбитые зубы и выступы балконов, с которых вниз — и сразу в могилу. У Лютика три сотни имён и шесть сотен личностей, он гладит ветер руками, чуть навеселе танцуя в переулках городов и он улыбается иногда кошкам, которых, по мнению одного неразговорчивого ведьмака, вокруг барда всегда чудовищно много. Лютик, вообще-то, всегда знает что, с кем и когда ему делать и мнение ведьмаков, магичек и сильных мира сего его, в принципе, очень мало интересует. Геральт может убить хоть сотни, хоть тысячи чудовищ на своём пути, хоть войти в Ад без меча и выйти с ним за плечом, но — он всё равно будет слабее Лютика. У Лютика вот эта вот вся его витиеватость, эти его тонкие плечи, глаза, в которых пляшет настоящий Хаос за стенками кровеносных сосудов, гибкие пальцы, что обворовывают за долю секунды — и Лютик убивает людей. Геральт тоже, но не так, как трубадур Лютик, которому бы играть на лютне, улыбаться белозубо милым дамам и есть сладости на пиру. Лютик не ест сладкое и ненавидит его. И Лютик в разы сильнее Геральта. Потому что трубадур Лютик — реданский разведчик, которого не читает даже Йеннифер, даже Филлипа — а он с доскональной лёгкостью читает обеих. Читает их, как открытые книжки с десятками пожелтевших страничек, даже иногда вверх ногами — от истинной скуки этих книжечек, в которых для него нет ничего интересного — поэтому мудрые чародейки не лезут к нему в голову. Не потому, что ничего, кроме поэзии там нет — потому что там клубится такой первородный, танцующий, хохочущий Хаос, что напиться Силы из него подобно болезной, выворачивающей наизнанку смерти. Йеннифер влезла в их первую встречу в его голову и подавилась этим Хаосом, захлебнулась им и Цири строго-настрого запретила когда-нибудь из Лютика Силу даже пробовать черпать. Цирилла помнит их первую встречу — она ведь и не знала, не думала, не гадала даже, что трубадур Лютик, настоящего имени которого никто не знает, сборники которого она читала в храме Мелителе, окажется настолько чудовищно сильным, настолько не соответствующим балаганному образу в её девичьей голове. В его жемчужной улыбке, в его прозрачных голубых глазах, в волосах цвета пшеницы, сквозь которые так ярко клубился солнечный, слепящий свет, она лишь однажды увидела Хаос — и оробела, и захотела спрятаться за Йеннифер и поклялась, что Силы никогда из него не черпнёт, потому что нельзя. Ей, княжне, Дитю Предназначения, ведьмачке, носительнице Старшей Крови было и есть нельзя — и она знает об этом, помнит и следует этому правилу даже спустя долгие, долгие годы, глядя на Лютика, что начищает серебряный кинжал, только что вынутый ловко и быстро из сапога. И Геральт давится, когда думает об этом. Он старается думать о Цирилле, о чародейках, ведьмаках, чудовищах, вонючей одежде, о чём угодно, но не о том, что бард Лютик вполне в состоянии сожрать его, вместе со всеми этими его ведьмачьими эликсирами, перетруженными костями, Плотвами и тяжёлыми мечами. Сожрать и не подавиться даже. Ведь Лютик сильнее. Не потому, что у него мышцы или тренировки — о которых, право слово, знает только сам Геральт, да Йеннифер, от которой ничего не скрыть — или кинжалы с орионами по рукавам и сапогам, не потому, что в его глазах клубится иногда такой первородный Хаос. Лютик гораздо, намного сильнее потому, что он читает Геральта и всех вокруг, как открытые книжки, может, спустя десять минут разговора, рассказать о тебе почти всё, а спустя год знакомства полностью пересказать всё твоё жизнеописание — не потому, что ты сам ему рассказывал, а потому, что он сам додумал, заметил и дополнил то, что сквозило между сказанных тобою строк. У Лютика оружие всегда с собой, в отличие от всех остальных и это не клинок в лютне, и не орионы в вороте дублета. Улыбка и словоохотливый рот. Глаза, что видят, уши, что слышат. И голова, в которой он носит такое, от чего Эскель с Ламбертом иногда переглядываются, а чародейки молча поджимают губы — от зависти и обиды. Весемир, от того, что Лютик носит в своей златокудрой, бестолковой и ветряной голове, меняется в лице и крепче сжимает руку на кружке. Лютик, великий бард Лютик, у которого интрижка на интрижке, три тома поэзии, которого любят все вокруг, пусть и отрицают это, Лютик, который ненавидит сладкое и однажды при Геральте съел кусок сырой выверны, весь вот этот Лютик в щегольских тряпках и с неизменной лютней за плечом — концентрированная Тьма, такая ощутимая и горячая, такая тугая, что Геральт не решается даже пальцем её тронуть, даже взглянуть на неё нормально, потому что Лютик — сильнее. Ловкач, которому кошки уважительно подставляют спинки и точёные головы. Миролюбец, с которым чародейки здороваются мягким кивком. Хаос, который может заткнуть Геральта одним лишь своим бездонным, голубым взглядом, было такое раз несколько, как вспомнишь — сразу в непреодолимую, неосознанную дрожь. Нечто, чему явно не сорок, что бы там не утверждал Дийкстра и явно не тридцать, что бы там не пели портовые дамы и жеманные дамочки из «Пассифлоры», имена которых давным-давно канули в лету. Что-то, от чего не дрожит ведьмачий медальон, а Цири даже спустя много лет — не может пить. — Что же ты такое, Лютик? — спросил однажды Геральт, на пятисотом, наверное, привале, после тысячной, наверное, убитой твари, пока кипела уха в котле, а ведьмак точил меч, не сводя взгляда с расслабленного менестреля. Менестрель продолжал что-то мурлыкать под шёпот осторожной тишины и свет беспокойных звёзд, своими бледными пальцами перебирал серебряные струны и слушал, как мох пытался складывать свою сырость в слова — и, когда он сместил свой сияющий, голубой взгляд на Геральта, Геральт утонул в них, этих глазах с пляшущим Хаосом, подавился их бездонностью и захотел, конечно же, чтобы это повторилось в его жизни ещё не один и не сто один раз. — Любовь и вера, холод и кровь. Вечность и бесконечность. Сталь и шёлк. Рукава, пшеница, солёный пот. Страх. Лист красного клёна на воде, слова, что сотрутся, береста, что истлеет. Серебряная струна и стрела, что входит в грудную клетку навылет. — ровно глядя в глаза напротив, ответил Лютик и за его голубыми призмами с новой силой заплясал, закружился, заликовал этот проклятый Хаос, когда ведьмак встал, отложив ненужный меч. Лютик не тварь, которую можно и нужно убить. Лютик — виток жемчужного, белозубого смеха, который Геральт лишь спустя много лет решился поцеловать. Потому что Лютик — сильнее. В этом маленьком слове, что означает ядовитый цветочек, в этих кружевах и батистовых платках, в эльфийском кинжале под подушкой и тонких, щёлкающих пальцах — Сила, которой Геральту не напиться, потому что она ярче, она яростней, она темнее, чем бездна, огромнее, чем северные горы, глубже, чем пещеры гномов. И Геральт боится её, этой Силы, боится Хаоса, который танцует на фалангах менестреля, когда тот добивает последний аккорд недавно сочиненной баллады. И Геральт, неоспоримо, конечно же, боится Лютика. Йеннифер Геральт не боялся. Считался с ней, уважал, ставил с собой наравне и выше, доверил ей Цириллу, был готов довериться сам. Трисс он не боялся тоже. Ценил, прятался от неё, когда она только-только познакомилась с Цири и вломила всему Каэр Морхену по первое число, смеялся с ней, готов был помочь. Он не боялся и Эсси. Её он нежно и трепетно полюбил, сказал ей много, но мало до слёз, отпустил и больше никогда е увидел, лишь по глазам Лютика однажды узнав, что в целом мире её теперь нет. А Лютик… а Лютик — тьма, с песенками, ужимками, серебристым хохотом, красными от крови грифона зубами, запахом густой неизвестности, тёмной и бесконечной. И в этой сильной тьме, в этом первородном Хаосе, в руках, что спокойно сворачивали шеи нильфгаардцам, нашлось место для всех них. Для Йеннифер, Цири, Региса, Золтана, ведьмаков и сотни эльфов, провезенных контрабандами и ещё тысячи людей и нелюдей, имена которых, возможно, давно уже канули в лету, никому не нужные и всеми давно забытые. Нашлось там укромное место даже для Геральта, который целует солёные губы даже спустя десятки лет аккуратно, волосы трогает осторожно, а испить Силы не пытается никак и никогда. Потому что Лютик — сильнее. И, если надо будет, сожрёт Геральта всего, полностью, без остатка. И Геральт не уверен даже, что был бы сильно этому против.