Выведи меня

Полпятого на часах. Скрип моего кресла, чуть слышный свист ветра в старом окне. Я верчу в руках кусочек белой краски — она лохмотьями отходила от деревянной рамы, обнажая многолетние гвозди, покрытые ржавчиной. Медсестра вышла из соседней комнаты, аккуратно закрыла дверь и подошла ко мне. — Совсем недолго осталось — сочувствующим тоном сказала она. — Мне очень жаль. — Спасибо — только лишь ответил я. Она понимающе кивнула, подошла ко входной двери и, отворяя её, сказала мне: "Не бойтесь. Я видела много умирающих людей, и она выглядит одной из самых счастливых. С ней всё будет хорошо". Дверь закрылась, и с лестничной клетки я услышал быстрые шаги — такая тишина стояла в этой квартире. Я наконец-то набрался сил и зашёл в её комнату. Она лежала не двигаясь, лишь штатив от капельницы поблескивал около кровати. "Спит" — подумал я. Присев на корточки, я смотрел на её сухие руки. "Как много, наверно они видели. Скольких людей они чувствовали, сколько раз обжигались, но снова брались за всё, что давала им судьба". "Выведи меня! Выведи" — вдруг тихонько прохрипела она. Она всегда так говорила, когда хотела, чтобы я вывез её гулять на коляске. — Нельзя, нужно набираться сил — Выведи... Так много было в этом слове: столько мольбы испытать последнее счастье, которое у нее осталось — вдохнуть уличный воздух, побыть там, где жизнь идёт, и забыть о том, что она лишь лежит день за днём. В голове вдруг всплыли слова медсестры. "Ежели она сказала, что с ней всё будет хорошо, значит я сделаю так, что это точно случилось" — подумал я. Старая коляска скрипела, преодолевая порог подъезда. Толкая ногой тяжелую дверь, я вывез её на маленькую кирпичную площадку. Коричневые панели дома такого уютного цвета, как плюшевый мишка, тихо смотрели на влажный зимний вечер, оголяя свои белые швы. "Куда?" — спросил я. Она лишь кивнула головой в сторону маленькой дорожки вдоль детского сада. Всё ещё не понимая её выбора, я начал толкать её коляску через кучи неубранного снега на заледеневшую тропинку. Никто толком и не ходил по ней, потому она оставалась забыта и тихо пряталась в снегу, под ветками голых диких яблонь. Я шел с коляской и думал о зиме. Вдруг я почувствовал, как левое колесо начало сопротивляться. Она положила на него руку. Это значило остановку. Я с недоумением взглянул на неё, затем на голые деревья, которые будто тоже с удивлением пожимали ветками с мыслью "кому взбредёт в голову тащиться тут через сугробы?" А потом я поднял голову вверх и всё понял. Небо, синее, такое глубокое и пустое, смотрело на нас с ней в проём меж 2 домов. Переходя из светло-сизого в чернильно-синее, оно поглощало, завораживало; оно как будто было тем самым тайным, заветным миром, который хочет найти человек на другой планете; тем неизведанным, что так жаждет познать человеческая душа; высота, которую хочет покорить каждый. Она смотрела на небо и улыбалась. Словно блаженная, она не моргала, впитывая его в последний раз, так, как будто хотела оказаться там. Мы стояли 5, 10, 15 минут. Я перестал ощущать руки и ноги, но я не мог уйти. Я не мог сдвинуться; будто бы волны снега держали меня в себе. О чем я думал? Я думал о маме. Я думал о любви, я думал о том, почему никто не говорит о небе, я думал почему все хотят стать космонавтами, а не птицами, почему вообще мы — люди — живём под таким куполом под названием небо. Он даёт нам дождь, он даёт нам снег, он даёт нам грозы. Он даёт нам жизнь. И чем же мы заслужили эту синюю красоту? Когда я наконец очнулся, я увидел, что она сняла варежку и опустила руку в снег. Только вот таять под её пальцами он перестал. Я подошёл к ней и опустил её веки. Наверно, я должен был плакать, но я был так счастлив. Счастлив за нее, что она ушла из этого мира в тот, который так давно видела и который так любила. Я знал, что она сейчас именно там. И наверно, держась рукой за снег, она представляла, какое на ощупь будет облако. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. ... В старом гудящем лифте коляска почти что упиралась в стенки. Придя домой, я опустился на пол в прихожей, свернулся и просто лежал. Говорят, люди на смертном одре могут дать тебе советы о жизни, которые правда чего-то стоят, ведь они теперь точно понимают её ценность. И она, одна, без слов, лишь кивком головы дала мне увидеть красоту. Я не знаю, почему до этого я не видел небо таким. Я не знаю, где для меня до этого таилась красота. Я не думаю, что теперь моя жизнь станет абсолютно другой от того, что я видел синеву меж двумя домами в вечер её смерти. Но я знаю, что умирать надо счастливым. И это счастье может заключаться даже в том, что ты не можешь потрогать. ...