Арлекин

Кащей натягивает оскал на губы, чувствуя, как круг арены смыкается на нем. Грудь терзают клыки. «Ты не такой» — твердит неведомая ипостась его горделивости. Но он, как тряпичная кукла, мотает головой. Сейчас — он просто шут у трона короля — марионетка, пусть и откинувшийся автор. Кащей который год в безумии страстей играет по их правилам — по неписанным понятиям акул. Он не тянется ни к кому — обрубки на лопатках пронзают болью, и Кащей больше не пытается и не позволяет. Эти ребята рядом, подпевалы — даже их он бросит на съедение толпы. Ведь для него не поют фанфары, не горят глаза. Если он не сможет больше быть смешным — его заменят. Таким же. И Кащей не понимает, когда Адидас смотрит на него так. Так — прямо, пронизывающе; будто старается что-то отрыть среди длинных рюш и хохочущих бубенцов. Кащея корежит — какое право ему до него — до того, над кем вершится постоянный суд. Иногда он не выдерживает — позволяет себе и ему больше положенного, и, словно кнутом, ожигает Суворова. Потому что это его игра сводит с тропы, в его бездонных глазах он видит тот блеск. И беззвучно воет за кулисами — пихая пальцы в рот. Володя разбирает по блядским кирпичикам его сценический образ, рвет разноцветный костюм, сотканный из чужой кожы, хватается за нитки, и думает, что может привязать его к монтажкам и обуть в прощайки. Но цепь — и на обезоруженном терроре — цепь. Кащей не хочет, ногтями рвет и выворачивает пальцы, ломает, чтобы обрубки пролезли в кольцо наручников. Потому что Суворов — идеалист, с беспристрастной повязкой Фемиды. Потому что в этом вольере с рифами не все подчиняется Суворову. Потому что Суворов не вывезет. Потому что на лице Суворова — кусок ткани, а на Кащее — папье-маше лишь с вырезом для рта. Кащей — оратор, но с порезанными ушами. А Суворов слышит — люди просто так не говорят. Кащей единожды касается его, чтобы не терять лица единства, не терять свою арию. И кожа на его руках золится, буглится. Он хлопает глазами, глядит и с приятным чувством ощущает как скользит по костям мясо. И Суворов после — мнется ближе; и когда Суворов берет его лицо в свои теплые руки — болит нестерпимо, до смеха. И целоваться с ним — наживую вены вытаскивать; черепа дробить тонкой подошвой блестящих туфель. И на лопатках пульсирующими лохмотьями вдруг прорываются перья. С волками жить — по-волчьи выть. И Кащей глотает мясо с протянутой ладони. Старается не изувечить личину перед теми, кто над ареной; послушный, безоговорочно, как неваляшка, болтает головой и метет языком. И одновременно с этим впитывается в Универсам. Потому что обгладывать кости с такими же псами — трепетнее отзывается в нем. Потому что грызть кость под высокими взглядами, на иглах света, — это ощущать, как на затылок давят начищенным мыском таких же туфель; все сильнее. И даже обвядки цветов силачей, выступавших перед ним, не смягчают резину в груди. И кажется, если стянуть треснувшую в прорезях глаз маску — и Суворов наконец вздохнет, довольный. Улыбнется и масса за его плечами. А под маской — запекшаяся кровавая каша, с белесыми шарами. И застывшие под ними слезы. А добрые ухмылки вдруг ломаются в оскалы, страх и отвращение. Ну что ж, арлекин, он, видно неплохой.