Часть 1
4 января 2024 г., 13:49
Вечер, сменивший унылый сентябрьский день, принёс с собой промозглую сырость, густой, смолистый запах прелой хвои и дубового моха. Заморосил дождь, его мелкие частые капли воды неторопливо размазывают бордовую лужу на крыльце и бледно-красными ручейками стекают со ступенек. Сюда, в сердце хвойных лесов, от поляны тянется едва заметная дорожка огромных следов нескольких пар окровавленных волчьих лап. Разостлались сумерки, поднялся туман, скрывший жемчужные росинки и гранатовые капли крови на травинках.
Побеждённых здесь не раз помянут громким бранным словом не только враги, но и одноплеменники. Небосвод заволокло серыми тучами, закрывшими собой свет небесных светил и будто пытающимися скрыть во тьме следы произошедшего ужаса. Он — лишь начало настоящего кошмара.
Вокруг тишина, вековые сосны, невольно ставшие свидетелями смерти нескольких десятков людей, беззвучно пошатываются от ветра. Время от времени молчание нарушается протяжным скрипом старого ствола, напоминающим жалобный стон. Их на этом месте прозвучало без числа.
В сегодняшнюю ночь, пока смятение и отчаяние овладевает человеческим поселением, оборотни не покидают границ своего. На охоту они не отправляются и, уверенные в трусливой человеческой натуре, не выходят на караул. Лес, не увидев благословлённых им чудовищ, умолкает в ожидании и предчувствии проявления их грозной силы. Две ровненькие небольшие ёлочки, заглядывающие в единственное горящее окно дома вожака, шепчутся о том, что глава оборотней зол, а это может грозить появлением ещё одной лужи крови.
Люди, как чувства слабейшие, издавна испытывают страх перед тем, от кого не могут укрыться, кого не могут превзойти, кого не могут поработить. Они строят дома, зажигают костры, изобретают факелы, чтобы обезопасить себя ночью — время господствования нечисти. Ситуация не менялась столетиями, но теперь в сознании людей произошло то изменение, которое неизбежно влечёт за собой смену старейшины, а позже — уклада жизни. Люди прошли два этапа на пути к развитию: они решились и совершили несколько вылазок за границы знакомых земель. Но зайти дальше вервольфы не позволят.
Раньше достаточно было сожрать одного задержавшегося в лесу охотника, чтобы заставить трепетать всё поселение, а сейчас старейшину, набравшего добровольцев для второй попытки изучить лес не остановила даже пропажа первых искатель приключений. Чонгук всем сердцем ненавидит новое поколение, самодовольно прозвавшее рассказы родителей о силе вервольфов сказками. Он готов уступить несколько полян с земляникой, от которых пришлось отказаться во избежание встречи с посмелевшей молодёжью, но вторжений на всецело свою территорию не потерпит.
Оборотни никогда не показывались им на глаза и люди научились бороться со страхом перед своей выдумкой, игрой собственного воображения. Только вот тихие шаги за спиной, огромные тени, сверкающие в темноте глаза, ставшие основанием для создания легенд, на самом деле принадлежали монстрам. Чонгук докажет это завтра. Не глубокой ночью, не при свете своей покровительницы, не тогда, когда его ожидают больше всего, а как только догорит «золотой» час, как только людишки выдохнут спокойно и снова решат, что члены экспедиции сорвались с обрыва, заблудились, объелись мухоморов и прочее. Он не будет тратить слов, не будет медлить, но и убивать многих не станет. Просто продемонстрирует, почему лучше довольствоваться малым.
Но на следующее утро, когда гнев за нанесённое оскорбление улёгся, Чонгук позволяет себе смягчиться и предупреждает остальных о том, что нужно постараться обойтись без жертв. Они даже выходят раньше, чем планировалось, потому что светлое время суток способствует мирному разговору всё же больше ночи.
День выдаётся солнечным, влажная трава приятно щекочет подушечки лап, пение птиц радует слух. До человеческого поселения им удаётся добраться быстро и без лишних происшествий, поэтому вожак пребывает в хорошем расположении духа. Но переступив границы своей территории он становится напряжённым и внимательным: не исключено, что люди подготовили ловушки или капканы.
Прикидываться жителем нет смысла, потому оборотни заходят в деревню и движутся к её центру в волчьем обличье, пугая прохожих до смерти. Некоторые из которых бросаются вперёд, чтобы рассказать о вторжении, предупредить односельчан об опасности. Переча ожиданиям, вервольфы ни на кого не нападают по пути и не препятствуют тому, чтобы весть о их появлении полетела вперёд их. Благодаря этому человеческого главу искать не приходится: подобие альфы с округлыми пухлыми щеками сам выходит их встречать, окружённый свитой из десятков помощников и паникующих деревенских жителей.
Чонгук приподнимает голову, принюхиваясь к запахам в воздухе. Отвратно пахнет страхом и жареным луком — это, наверное, из ближайшей избушки. Приближающейся опасности он, к своему облегчению, не чувствует. Рыком приказав волкам не повторять за ним, вожак обращается в человека, заставляя людей вздрогнуть от неожиданности, а после — ахнуть от осознания.
— Мне, право, очень жаль, что я вынужден нанести этот визит, — обводя пристальным взглядом собравшихся, начинает разговор вервольф, — но он, взирая на неоднократные вторжения на мою территорию, был неизбежен.
— Оооо, это всё проделки прошлого старейшины! — Стоит Чону замолчать, голосит человек. — Поверьте мне на слово, никто из нас не поддерживал этого сумасшедшего! Я ему всегда говорил, что в лес соваться нечего! Спросите кого угодно — вам ответят то же! — Горячо уверяет, сопровождая речь активными жестами. — Какая жалость, — с притворной искренностью проговаривает, — что мы вчера сами его повесили. Вам ничего не осталось, — разводит руками.
У Чонгука между бровями залегает складка, его волчье чутьё подсказывает, что таким дружелюбным и открытым человечек прикидывается. Тот объясняет нахмуренные брови по-своему и торопливо переходит к самому главному.
— Но у старика есть сыночек омега. Прекрасное создание, по моему скромному мнению. И только восемнадцатая весна прошла, будто специально для Вас роза цвела, — альфа даже руками восторженно всплескивает.
Вервольф, не дослушав, оборачивается на звонкий звук удара и последовавший за ним крик. Секундой после глазам открывается необычная картина: два подобия альфы волокут за плечи омегу, руки которого туго перевязаны за спиной, из-за чего его попытки вырваться остаются безуспешными.
— Как вовремя, — противно хихикает старейшина, — вот и наш Ким Тэхён. — Он жестом указывает на место недалеко от себя и названного омегу бьют по ногам, заставляя упасть на колени. Встать он даже не пытается — понимает, наверное, что не позволят, потому замирает в унизительной позе.
Вид у него противоречивый. Об отличительном положение в обществе, занимаемом этим омегой, говорит и тонкость ткани, из которой изготовлена его рубашка с брюками, и блеск бриллиантов в легких ажурных оправах, украшавших серьги, и рубины-шпинели на броши в виде банта. Но глаза покрасневшие, а на нежной коже щеки расцветает отпечаток чужой широкой ладони. Видимо, недавно ему доходчиво объясняли, что голову следует держать опущенной, глаз с пола не поднимать и быть тише воды ниже травы.
— Согласитесь, посмотреть есть на что, — заговорщическим тоном, будто у них уже появился общий секрет, говорит старейшина. — Так вот у меня для вас заманчивое предложение. Вы великодушно прощается нам наш проступок, а в качестве благодарности от нас получаете этот цветочек в своё пользование.
— Ты рекомендуешь мне забрать всего одну жизнь вместо тысячи? — С нескрываемой насмешкой допытывается Чонгук, надеясь на то, что человечек перед ним поймёт абсурдность такого предложения.
— Это мало? — Толстощёкий встрепенулся, его глазки забегали по односельчанам, но он быстро нашёл решение, — кроме него вы можете выбрать кого-то ещё! Кто вам по вкусу, — объявляет, довольный широтой предлагаемого им выбора.
— Дело не в количестве, — раздражённо отмахивается вервольф, — а в самой сути. Ты считаешь нормальным оплатить свою и жизни других альф омегой?
— Да вам же не обязательно его убивать в самом-то деле! Ну какая вам будет выгода, если я подарю вам альфу? Ну что с него взять? Вот у омеги, а у этого тем более, — человек указывает в сторону пленника, — есть что вам предложить.
Чонгук, следя за чужой рукой, снова приглядывается к предлагаемой плате. Мальчик хорошенький, юный совсем, с женственно-мягкими чертами лица, если присмотреться, можно заметить, насколько прелестна дрожащая нижняя губка. И глаза наверняка выразительные, если не опухшие от слёз. Но море алмазных слезинок — единственное, что омега может предложить на самом деле. Они так и катятся одна за другой до подбородка с очаровательной ямочкой, пока не срываются вниз точно так же, как капли крови падали с пасти Чона вчера. Ребёнок, иначе не скажешь.
Вожак отходит от собеседника и склоняется над сжавшимся омегой, чтобы их лица были на более или менее равной высоте.
— Ты согласен стать платой за благополучие остальных?
— Да, — получается сдавленно, едва слышно и до невозможного жалобно.
— То есть это твой выбор? — Спрашивает с напором, требует правду.
Тэхён боится, что если откроет рот, то не сможет сдержать всхлипа, поэтому утвердительно кивает. Вервольф выравнивается.
— Ревёшь так, будто я тебя здесь прямо и съем, — без улыбки проговаривает. — Почему его руки связаны? — интересуется он у альф, придерживающих узника за руки.
— Это для безопасности. Вдруг выкинет чего-то, — пожимает плечом один из них.
Чонгук всегда знал, что люди — существа ничтожные, но сейчас, отворачиваясь для того, чтобы создать видимость нерешительности, он уверен в этом как никогда в жизни. Одного. Они выбрали одного омегу, самого слабого, наиболее беззащитного, такого, который боится признаться в очевидном, и его хотят отправить платить собой за их счастливую жизнь. И кто же выбрал? Альфы! Те, кто призван защищать семью, Отечество, супруга даже не попытались отстоять своё право на эти земли в честном бою. Какая низость. Какая мерзость.
— Хорошо, — резко разворачивается к старейшине, — пусть будет по вашему. Я забираю омегу, и больше ни ноги, ни лапы моей здесь не будет.
То, как светлеет круглое лицо человека, как светятся довольно глаза, вызывает у вожака желание проехаться пару раз кулаком. Он ещё и его считает способным опуститься до подобного. Подлец.
— Я знал, что Вы примете правильное решение! Очень рад, что мы поняли друг друга! Процветания вашей стае, всех благ! — Рассыпается в пожеланиях старейшина, не зная, куда деть свою радость. Он машет рукой охране, чтобы они подняли Тэхёна на ноги и подвели ближе.
— Развяжите ему руки, — Чонгук проговаривает своё единственное требование, в третий раз пробегаясь глазами по дрожащей фигурке. Теперь, когда омега стоит в полный рост, заметна явная худоба и его небольшой рост. Цепкий взгляд успевает зацепиться за красные полосы от верёвки на запястьях, пока их не прикрыли кружевными манжетами. Связанным несчастную жертву держали явно долго.
Люди проводят оборотней к самому лесу, долго кланяются и выкрикивают благодарности. Старейшина дарит Чону одну за другой лживые улыбки, растекается в похвалах и любезностях, но в ответ не может добиться ни слова, кроме брошенного напоследок:
— Надеюсь, ничего не вынудит меня искать с вами повторной встречи.
Он, не оборачиваясь, уходит быстрым размашистым шагом. На душе так противно от грязи, к которой он прикоснулся. Хочется стрелой лететь, пересечь весь лес, нестись без остановки подальше от этого гиблого места, но у мальчика, чью руку он сжимает в своей, быстро сбивается дыхание. Приходится замедлиться.
Чон отводит стаю на минимальное расстояние, делающие их незаметными для человеческого глаза и велит остановиться. Он решает сначала отдать приказы, а потом уже заняться полученным подарком. Тот, к слову, продолжает дрожать то-ли оттого, что замёрз в лёгкой рубашечке, то-ли из-за страха. Свой плащ, прежде чем оставить омегу под могучим стволом дуба и приказать не двигаться с места, вожак всё же набрасывает на хрупкие плечики.
Тэхён сначала топчется там, где сказали, а потом садится прямо на землю.
***
— Следи за тем, чтобы не загорелся лес. — Спустя десяток минут, на протяжении которых он объяснял свои намерения Фаррану, заканчивает вожак. Его правая рука тут же убегает исполнять поручения, прихватив с собой добрую половину бойцов. Но Чону уже плевать, он переключается на свой цветочек, который за время своего бездействия успел пролить море слёз, судя по растёртым глазам. — Не бойся, я маленьких не обижаю, — предупреждает альфа, замечая, как напрягается в его присутствии мальчик, и садится рядом на траву. Говорить загадками, беречь детскую психику — не в его стиле, поэтому вожак сразу заговаривает о самом главном: — У нас, оборотней, есть закон, который распространяется на всех альф без исключения. Никто, начиная с вожака и заканчивая последним рабочим, не имеет права преступить его. Догадываешься, о чём я? Тэхён непонятливо мотает головой. Или глупенький, или стеснительный. — Мы никогда не можем оставаться в бездействии, если другому члену стаи угрожает опасность. Хоть сам погибни, но сородичу помочь необходимо. Мы убеждёны в том, что самое тяжкое преступление — это не вмешаться, когда другого оборотня унижают. Твои соплеменники сделали нечто подобное — равнодушно наблюдали за тем, как самозванец-старейшина пользовался твоей безоружностью. За это они должны быть наказаны.***
Огонь приплясывает, кружится на месте, лижет легковоспламеняющееся дерево, перебрасывается с крыши на крышу, с улицы на улицу и на глазах охватывает все постройки поселения. Поселение превращается в один цельный костёр, сияние которого настолько яркое, что кажется, будто оно способно разогнать темноту ночи. Огромные столпы пламени волнуются над домами, деревьями, амбарами и тянутся вверх. Даже поразив всё горючее, они не останавливаются, подпрыгивают и затухают на миг, снова крепнут и заходятся в бешеном танце. Взметаются к звёздам красные искры, их россыпи хорошо заметны на фоне чёрного неба. Чонгуку кажется, что он чувствует, как жар обпекает его лицо, слышит, как потрескивает горящая древесина. Громкие, отчаянные крики омег и альф, визги детей, приглушенные расстоянием, долетают до его слуха отдалёнными звуками. Люди до последнего пытаются спасти свою жизнь и жилища, метушатся, как мошки, в беспорядочном движении стараясь забыться. Ничего уже не спасти: деревенька поражена огнём, так же, как и они — низостью. С сумасшедшим удовольствием в тёмных глазах вожак наблюдает за последними минутами жизни противника. Действительно, на то, как горит огонь, можно смотреть вечно. Чёрный, как человеческие души, дым и устилает низину непроглядным туманом, и поднимается высоко, к самому небу, пока не развеивается по ветру. Волки стоят не настолько далеко, чтобы не услышат грохот и треск, с которым падают, как подкошенные, первые избы. После этого человеческие вопли становятся похожими на стоны раненого зверя: они осознали, что обречены, но до последнего пытаются противостоять неотразимой смерти. Даже умереть с достоинством не способны. Чонгук отворачивается с отвращением и презрительно кривит губы: на их ничтожество даже смотреть противно. Он оглядывается, ища глазами среди сородичей Тэхёна. Вожак замечает омегу сидящим под деревом со спрятанным на коленях лицом и накрытой руками кудрявой головой. Выглядит не менее жалко, чем метания фигур внизу. Тэхён слышит приближающиеся к нему шаги и поднимает голову, позволяя альфе увидеть воспалённые глаза и мокрые щёки. Следит с опаской за подходящим оборотнем и вжимается спиной в ствол, когда тот останавливается у самих его коленей. Люди не способны предвидеть намерения? Чон наклоняется ближе и пристально всматривается в покрасневшие глаза, ища в них ответ на свой вопрос. — Достаточно на сегодня слёз, солнце, — твёрдо приказывает и сам стирает мокрые дорожки с лица. Лучше бы он скандал устроил и не разрывал бы сердце безмолвными рыданиями. Взгляд мальчонки направляется вниз, мимо Чонгуковых ног, на царствование огня. — Вы столько уничтожили, — шепчет так, будто не может в сказанное поверить, — всего за один вечер. — Поселение, жители которого не достойны жизни, не должно существовать. — Резко отрезает вервольф. — Но не все из них злодеи! Были и хорошие люди, которые даже мухи не обидели! — Восклицает, поражённый таким хладнокровным отношением, Тэхён. — Они позволили мне увести тебя. — Напоминает вожак. — При этом я не гарантировал того, что ты хотя бы останешься жив. — У них есть за кого волноваться, кроме меня! Дети, мужья… — Я не требую их собственных сыновей, — альфа говорит тихо, спокойно и от его вкрадчивого голоса у Тэхёна ползут по спине мурашки. Он плотнее кутается в плащ, прячет под ним озябшие ручки. — Всё, что мне хотелось бы от них получить — одно слово. Одно единственное слово, сказанное в твою защиту и против затеи старейшины могло изменить моё решение. — Очевидно, Вы говорите это потому, что сами одиноки и не понимаете, каково это — бояться за жизнь своего ребёнка, — заявляет омега, уверенный в своей правоте. — Очевидно, я говорю это потому, что готов умереть за каждого члена своей стаи, — поправляет в свою очередь вервольф. Тэ расстроенно поджимает губы, опускает голову на сложенные руки и взгляд отводит в траву. Снова поникает. «Сейчас опять расплачется» — мелькает у оборотня в голове и он, чтобы отвлечь мальчика от его грустных мыслей, садится на корточки рядом. — Каждый был рад отправить в лапы волку вместо себя тебя. Не пытайся оправдывать их — это бессмысленно, — Тяжёлая альфья рука опускается на кудрявую макушку, убирая локоны с лица назад. Омега поднимает на него пустой, безжизненный взгляд и молчит. Вожак уже взвыть готов, потому что Тэхён слишком упрямо игнорирует провокации, потому что не закатит истерику, не расскажет Чону, какой он урод и так далее. Потому, что смотрит разбито, едва сдерживаясь от всхлипов, и молчит. — И плакать не нужно: они твоих слёз не достойны. — Что Вы собираетесь сделать со мной? — его голос на середине предложения дрогнул. — Ты теперь мой. Что я могу сделать? Замуж возьму, конечно же. — Серьезно отвечает оборотень, — поэтому можешь прекращать мне выкать. — К человеку, сжегшему всю деревню, безопаснее обращаться на Вы. Во избежание подобных инцидентов, так сказать, — невесело усмехается омега. — Я не человек, заюш. Запомни, пожалуйста. — С этими словами Чонгук поднимается на ровные ноги, — я бы с удовольствием побыл здесь подольше, но нам пора идти. — Я не хочу никуда идти, — с неожиданным ужасом в глазах объявляет Тэхён, замотав головой. — Тут я тебя не оставлю, даже не мечтай. — Вервольф мрачнеет. Тащить мальчика к себе силой, даже если это и не будет сложно, нет никакого желания. — Просто дай мне умереть там, где я родился, — с таким трагизмом шепчет, что сердце сжимается. — Я что-то не понял. — Чон прожигает в омеге дыру своим гневным взглядом, так давит ярко выраженным запахом недовольства, что тот съёживается. — Тебе кто о таком думать позволял, а? В глаза мне смотри, — требует от отвернувшегося мальчика и, не дождавшись подчинения, хватает за подбородок, разворачивая к себе, — Ты выбросишь из головы эти дурости и проживёшь долгую счастливую жизнь, может быть, даже подаришь её ещё кому-то. — Зачем ты так? — Хнычет Тэ. — Зачем ты убиваешь тех, кто хотел жить, а мне запрещаешь о смерти даже думать? — Потому, что те, кто этого достоин, обязаны прожить столько, сколько им отведено. Поднимайся. — Коротко приказывает вожак, разжимая пальцы, но руку не убирает — предлагает её омеге. Тот хлопает недолго глазами, но сообразив, что время для демонстрации твердости характера не самое лучшее, всё же встаёт. Альфа легонько подталкивает его вперёд, в сторону оборотней. Те бросали любопытные взгляды на парочку последние десять минут, а сейчас вообще наблюдают, не отводя взгляда. Вожак с Кимом — две противоположности, смотрятся интересно. Тоненький, как тростиночка, омега в просторном плаще выглядит трогательно, альфа на его фоне — необычайно внушительно. — Пора? — Спрашивает у вожака Фарран, стоит им подойти. — Да. — Коротко и ясно, — мальчика везёшь ты. Позже поменяемся. Альфе долго объяснять не нужно, он кивает и быстро оборачивается в волка. Хоть таскать на себе омежек не привык, перечить не начинает. Сообразительный, энергичный, отважный — лучше помощника не найти. Вожак оборачивается к Тэхёну и не сдерживает обречённого вздоха. Полная противоположность Фаранна. Знает, что о нём речь шла, но ближе не подойдёт — назад только пятится, ещё и ресничками пушистыми наивно хлопает. Не трофей, а наказание. Приятное, но наказание. — Иди сюда, — зовёт Чонгук, призывно указывая на спину второго вервольфа. В ответ получает отрицательный кивок и несколько шажков в обратном направлении. — Почему нет? — Я не могу ехать верхом на волке! — Почему нет? — Я упаду! Он слишком огромный! — Не придумывай, солнце, — почти ласково просит вожак, но не замечая желанной реакции, отбрасывает идею быть с омегой акуратным. Он понимает, конечно, что Тэ — неженка, но если он даже не попытается быть покладистым, ему придется познать все тяжести ответственности за свои действия в один миг. Этот миг настаёт быстрее, чем мог бы, потому что Ким не двигается с места, а у Чона нервы не в порядке. Вожак в три широких шага преодолевает разделяющее их расстояние, а потом делает ещё четвертый, потому что Тэхён продолжает пятиться. «Вряд ли он всерьёз надеется сбежать, просто делает всё, чтобы позлить меня» — так думает Чон. «В этот раз он точно съест меня» — в этом уверен омега. Поймав мальчика за локоть, оборотень ведёт его, неохотно переставляющего ноги, к Фаранну. Тэ пытается сопротивляться, когда Чонгук подсаживает его на спину волка, но в конечном итоге всё равно оказывается на него усаженным. Вожак обращаться не спешит. — Обязательно крепко держись, чтобы не упасть. — Предупреждает он, смотря в карие глаза омеги. В ответ тот только носом шмыгает. — Нет, нет. Не нужно начинать плакать. Прогулка по лесу верхом — это ещё не конец света, — он берёт холодные руки в свои и бережно гладит большим пальцем. — Тебе не нужно бояться, слышишь? Если бы это было небезопасно, я бы ни в коем случае не позволил бы тебе взобраться на волка. Просто будь хорошим мальчиком и покрепче держись. — Ладно, — неуверенно шепчет Тэ, — я постараюсь не свалиться в обморок. — Вот и умничка, — альфа дарит одобрительную улыбку и последний раз ободряюще сжимает тонкие пальцы. Он отходит и обращается последним. Они оставляют деревню за своей спиной полыхать, её жителей — сгорать заживо. В глазах волков ещё долго будет стоять картина полноценной победы, во мраке леса будут чудиться искорки, а у Чонгука эти воспоминания блекнут, он запоминает только бездонные карие глаза, без конца слезящиеся.***
Ночь расстилает расписанное звёздами сукно на небосводе, луна, будто радуясь возвращению своих любимцев в родные земли, ярче обычного освещает путь. Длинная процессия, замыкающаяся лениво перебирающим лапами вожаком, пробегает большую часть пути к поселению вервольфов, когда Фарран неожиданно замедляется, а потом и вовсе оставливается на месте. — Чего ты? — Чонгук, поравнявшись с альфой, тоже тормозит. — Мне кажется, он сейчас свалится, — он указал кивком головы на свою ношу. Вожак обходит волка, чтобы заглянуть омеге в лицо. Когда он замечает расслабленные пальцы, не держащиеся за шерсть, то понимает, что мальчик уснул. Догадку подтверждает и мерное дыхание с опущенными ресницами. Несмотря на то, что Тэ почти утонул в густой шерсти, заметно, как он иногда шевелит губами. Насколько же вымотанным и обессиленным нужно быть, чтобы задремать прямо на волке, который, к слову, бежит. Хоть беспокоить омегу жаль, Чонгук лижет его щеку и тихо порыкивает, пытаясь разбудить. Иначе он неизбежно сползёт на землю из-за неаккуратности движений Фаррана. Ким бормочет что-то в ответ и отмахивается от Чона, как от назойливой мухи. Отворачивается даже, чтобы не мешали спать. Вожак вздыхает и оборачивается в человека. Трясёт сладко сопящего омегу за плечо, погромче зовёт по имени, пока не добивается своего — Тэ открывает глаза и начинает сонно их тереть. — Что происходит? — Он сдерживает широкий зевок и потерянно смотрит на оборотня. — Ты заснул и Фарран едва тебя не уронил. — Кратко объясняет, стараясь подавить в себе желание потрепать по растрёпанному облачку волос, — так сильно устал? Омега мурлычет в ответ что-то утвердительное, выглядя при этом ещё милее обычного. — Ладно, слезай, — проговаривает Чон прежде, чем подхватить мальчика подмышки и снять с волка на землю. — Я же говорил, что упаду, — он, кажется, немного взбодрился. — Но не упал же, правильно? — А мог. Кажется, влияние сильной усталости похожее на действие алкоголя — мозг отказывается работать, из-за чего омега несёт безобидный бред. Пытаясь проморгаться, он не замечает, когда Чонгук успевает сменить ипостась, а Фарран обратиться в человека и как он сам оказывается снова сидящим на волке. — Какие у тебя милые ушки, — лепечет, дёргая за кончики, — мой мохнатик. Он возится недолго, с удобством размещаясь на широкой спине, утыкается носом в волчью шубу и скоро возвращается в объятья Морфея. — Ты можешь догонять остальных. Если что, я смогу защитить нас обоих, — это и говорить-то необязательно. Фарран прекрасно осведомлён о мощи своего вожака, поэтому спокойно несётся вперёд, чтобы размять уставшие от ноши кости. А Чонгука радует одиночество. Сейчас, когда звук ломающихся под тяжёлыми лапами сучков не нарушает тишины, особенно хорошо слышно спокойное дыхание его неожиданно обретённого сокровища. Пока оно крепко спит, он бредёт неторопливо по знакомым тропинкам, жадно прислушиваясь к каждому выдоху, улавливая каждое бормотание, любой вздох. Альфа провожает равнодушным взглядом неосторожную добычу в виде нескольких зайчиков, которым одним днём ранее не позволил бы удрать. Сейчас он сначала мягкая перина, а уже потом — грозный хищник. Люди не способны чувствовать намерения, но верят в то, что глаза не могут лгать. А они у Чонгука напоминают океан нерастраченного душевного тепла.
