Конец

Мы давно не виделись, да?

      Если бы только Куромаку знал. Если бы только Куромаку знал тоже.       В тот день Куромаку крепко сжимает веки, предпочитая цветные круги болезненно ярким лучам солнца. У него повышенная светочувствительность, так что от улицы глаза неприятно ноют. Вдобавок к этому, там, где тело не покрывает тень листвы, кожа противно краснеет и чешется.       Он стоит под этим несчастным дубом и жалко жмурится.       Ему, вообще-то, нужно в бухгалтерию, но какое-то время он продолжает стоять.       Затем что-то практически сносит его с места, резко и больно ударяясь в плечо.       — Блять, — терпко раздаётся над ухом, и становится ясно, что это не что-то, а кто-то.       У Куромаку слегка кружится голова, слетают очки и, по ощущениям, напрочь перекашивается выражение лица, когда он с неясным звуком готовится упасть задницей на горячую землю.       — Упс, ловлю, — произносит мужчина, почти что сбивший его с ног, и действительно ловит, подхватывая под руку и восстанавливая чужое равновесие.       У Куромаку сначала даже не находится слов возмущения.       — Вы в своём уме?! — в конце концов спрашивает он, будто бы серьёзно, и видимо от этого стоящий перед ним человек прыскает в кулак свободной руки. Ему, чёрт побери, весело, и, насколько Куромаку может сказать без очков, он улыбается во все тридцать два. Это значительно выводит из себя.       — В своём, в своём. Кто ж знал, что вы тут медитируете. Я думал, вы отойдёте, — он, кажется, пожимает плечами, а потом пропадает куда-то в сторону. У Куромаку ужасное зрение, так что он, промаргиваясь, плохо понимает, зачем.       Правда, мужчина стремится это исправить, протягивая очки, как только вновь появляется в поле зрения.       — Не хотел, — кратко оповещает он, когда Куромаку злостно выхватывает вещь из рук, стараясь как можно лучше разглядеть ненормального, что не смотрит, куда идёт, — вот.       У него тёмные зелёные кудри, россыпь веснушек на щеках, идиотские салатовые очки и гаденькая ухмылка, оповещающая о том, что он не очень-то растерян ситуацией.       — В следующий раз смотрите, куда несётесь. Ваша невнимательность могла привести к травме, моей или вашей.       Незнакомец почему-то смеётся. Солнце продолжает светить Куромаку в лицо, и ему начинает казаться, что всё это какой-то дурацкий сюрреалистичный сон.       — Ну простите, мистер умник. — он чешет затылок. — Давайте я провожу вас до места назначения в качестве извинений. Вы здесь так зависли, что, я могу поспорить, вам что-то нехорошо. Компания тут не помешает, а?       Куромаку поджимает губы недоверчиво, не зная, во что выльются его следующие слова.       — Лишь в качестве извинений, — ими он обозначает своё ленивое согласие.       Незнакомец, который минутами позже представляется как Вару, на полголовы выше, и очень удобно закрывает солнце своей копной волос. Куромаку идёт достаточно близко, чтобы лицо попадало в тень, и ему уже не так дурно. Дует лёгкий ветерок, а его туфли чуть слышно постукивают по асфальту.       Эта встреча слишком странная, и Вару в ней, прилипчиво заговаривающий зубы, чересчур навязчив. Но тогда Куромаку об этом не думает.

╳ ╳ ╳

Заткнись. Ты всё знал. Ты с самого начала всё знал.

      Время идёт, не думая останавливаться.       Жара спадает, уступая приятной пасмурной погоде, на работе дела идут чуть туже, чем обычно, новое руководство города обещает внести вклад в его развитие и появляется объявление, гласящее о том, что наконец поставят больше скамеек там, где расстилается около дороги огромный парк.       Всё меняется, и жизнь Куромаку — не исключение.       Куромаку с завидным упорством расследует цепь преступных событий, литрами выпивает кофе, а ещё — отрицает их с Вару сближение.       Последним он занимается особенно остервенело, и даже мешки под глазами от полубессонных ночей не выглядят так очевидно, как его дёрганная реакция, когда Вару оказывается рядом.       Морально — на уровне, пожалуй, товарища. Физически — где-то сбоку, прижимаясь плечом к плечу, и часть руки, которой он касается, у Куромаку непривычно саднит.       Вару, как и всегда, смотрит на него с усмешкой.       Он вообще бесконечно насмешлив и лучист, вечно с каким-то хитрющим взглядом, вызывает желание то ли дать ему пощёчину, то ли улыбнуться в ответ.       Куромаку от этого еле заметно подташнивает, и он впервые не может себе ответить, почему.       Это просто странно. Для него. А Вару спокоен, как удав, и срывает с дерева сухой коричневый лист, протягивая его Куромаку.       — Вот этот — в цвет твоей сумки.       Это удивляет, потому что на нём всё те же зелёные очки, но сходство Вару отмечает довольно точно. Лямка сумки давит Куромаку на плечо, и он лишь фыркает, скептично выгибая бровь.       — Не страдай ерундой. Этот лист почти сгнил, брось его.       Вару тихо хихикает, разжимая пальцы, и лист из них падает на траву. Они просто гуляют по парку, случайно встретившись около отдела Куромаку, и после рабочего дня ему так хорошо, что поджёг штаб-квартиры страховой компании начинает казаться сущей ерундой.       Это нелепо, и он думает, что ему стоит найти грань между полным погружением в работу и отвратительно халатным к ней отношением.       Так бывает, когда у тебя появляется хороший товарищ. В это хочется верить.       — Где ты работаешь? — он спрашивает, поднимая взгляд на Вару. Куда смотрит Вару — ему не видно.       — Всего лишь в ресторане, товарищ комиссар. — ухмыляется он в ответ. — Хостесом. Я как-нибудь приглашу тебя туда. Ты обольёшься слюнями, попробовав их ризотто.       Представить Вару за стойкой ресторана в приличном костюме, любезно улыбающимся новым посетителям, кажется дикой идеей.       Куромаку тут же хочется увидеть это лично, но он сдержанно кивает на шутливое предупреждение, не произнося мысль вслух. Вместо этого он отвечает:       — Не считаю ризотто пиком кулинарии. В традиционной итальянской кухне есть блюда гораздо лучше.       — Начнёшь считать, когда попробуешь его от нашего шеф-повара, — убеждают его, и он, пожалуй, поддаётся, вспоминая, что давно не был в ресторанах.       Близится закат, и слабый свет опускающегося солнца уже не так болезненно бьёт в куромаковы глаза.       Образ Вару всё никак не клеится с его работой, и Куромаку приходится сильно нахмуриться, чтобы дырявые мысли ушли из его головы. Он верит. К сожалению, он всё же верит.       Когда они доходят до конца парка, Вару забегает в пекарню, оставляя Куромаку ждать его у двери. Он буравит взглядом ярко-жёлтую вывеску около пяти минут, прежде чем его товарищ выходит из магазина и суёт в чужие руки бумажный пакет.       В его руках такой же, и Куромаку просто пялится на него пару мгновений.       — Это что? — глупо спрашивает он.       Вару почти привычно ухмыляется.       — Ты жаловался, что не обедал сегодня, так что я решил взять что-нибудь, что тебе точно не понравится.       Куромаку однозначно не понимает его юмора, но неловко благодарит за... вероятно, заботу.       На этом они расходятся, и пока он идёт, теплота выпечки приятно касается пальцев сквозь бумагу.

╳ ╳ ╳

Я...

      Иногда Вару расспрашивает его о работе.       Это кажется довольно странной темой для обсуждения, на которую Вару мелко кивает, неприлично часто натягивает лукавую улыбку и слушает по-необычному вдумчиво.       — Почему тебя так это интересует? — пытается понять Куромаку. Служба — не то, что обычно волнует людей, которых он встречает.       — Мне важно благополучие моего города, Куромаку! — чуть помедлив, воодушевлённо отвечает Вару. Слова заставляют скептично выгнуть бровь, но смириться. В конце концов, это вовсе не то, о чём они говорят постоянно.       Куромаку приходится посвящать его в причины лишних рабочих часов и бессонных ночей за бумагами. Конечно, лишь в общих чертах, но порой Вару в ответ так понимающе поджимает губы, что Куромаку начинает казаться, будто он и так всё знает.       Это, разумеется, бред. Тогда Куромаку так думает.       Он понимает, что работа — пожалуй единственная тема, о которой его можно спросить. Куромаку педантичен, скептичен и даже слишком суров, поэтому он не тратит время на ерунду, не проживает жизнь зря, не ведёт себя так, будто глупые мелочи имеют смысл.       Иногда он щёлкает ручкой определённое количество раз, и ровно столько же касается плитки на кухне, но это всё.       У Куромаку всё расписано, по полочкам разложено в идеальном порядке и имеет смысловую нагрузку — обязательно.       У Вару всё не так, и это просто видно. Он не рассказывает об этом вслух, но Куромаку замечает небольшую заплатку на потрёпанных брюках, выбивающуюся по тону ткани, пустой стаканчик из-под какого-то сладкого кофе в его руках, и бесконечное желание натворить что-нибудь без всякой причины, словно бы он просто не знает, куда деть энергию, осевшую внутри него.       Ещё — иногда он подозрительно отнекивается от вопросов, где был и чем занимался, но Куромаку, почему-то, об этом не думает. Ему, конечно, стоило бы подумать, но уже слишком поздно.       А у самого Вару отлично получается его разговорить, по мановению руки выуживая подробности. Его колкая речь всегда льётся быстро, снося всё на своём пути, заливая Куромаку, словно водопад, от которого он совсем не успевает вздохнуть. А если успевает — холодная вода попадает в горло, и он тут же оказывается во власти течения.       Сначала это раздражает. Но только сперва.       Потом Куромаку обнаруживает, что так долго не общался ни с кем по-человечески, не только о работе и делах, что становится очевидно — ему этого не хватало.       Они с Вару, оказывается, читают одну и ту же литературу, и оба предпочитают коньяк.       Поэтому на его первый день рождения, который Вару застаёт самолично, Куромаку получает плитку молочного шоколада, бутылку дорогого французского пойла и «Дон Кихота» в каком-то особом издании.       Последнее поздравленец комментирует особенно ярко:       — Подбирал специально для тебя. Главный герой один в один — твой тип!       Куромаку прекрасно знает, о чём эта книга, и в корне не согласен.       Это не слишком оригинально, как и, в общем-то, весь подарок.       Тем не менее, от него что-то теплится в груди, посылая в руки лёгкую дрожь, когда Куромаку сопровождает своё приглашение войти слабой жестикуляцией.       — Куда войти? — удивлённо спрашивает Вару, и Куромаку не сразу считывает чужое притворство. Благо, всплывшая ухмылка быстро его выдаёт. — Это ещё не всё. Помнишь, я обещал пригласить тебя в ресторан, где я работаю?       Времени прошло не так уж много, поэтому Куромаку отлично помнит.       Под рёбрами у него что-то стягивается в узел, но он стойко игнорирует это ощущение.       — Да, помню.       Только после этого он понимает, что на Вару приятный классический костюм изумрудного цвета, лёгкая рубашка и совершенно нелепый галстук-бабочка в горошек, к которому Куромаку не притронулся бы и под дулом пистолета.       Кроме этого, на нём странная тёмная шляпа, из-под которой особенно рьяно торчат зелёные кудри.       Ну, в общем, конечно, шляпа странная.       Но на Вару, наверное, очень даже ничего.       У него на работе на удивление тихо. Играет спокойная, вроде бы джазовая музыка, и в унисон ей звякают вилки и ложки гостей.       В ресторане, куда Вару его привёл, приятная тёплая атмосфера, а меню выполнено в тёмных тонах.       Куромаку не имеет представления и о половине блюд, присутствующих в списке, но Вару советует ему ризотто миланезе и жареный бранзино, и он облегчённо соглашается, смотря, как тот выбирает вино, а официант, размашисто всё записывая, как-то странно на них смотрит.       От осознания, что Вару здесь, должно быть, все знают, он чувствует, как почему-то нагреваются щёки.       Или, может, Куромаку просто кажется.       Но не сильнее, чем от закрадывающейся мысли о том, что его день рождения проходит так впервые.       В конце концов уговоры Вару звучат слишком соблазнительно, и через пятнадцать минут на столе оказывается ещё и тирамису. Куромаку, распробовав его на третьей ложке, скрипя зубами признаётся, что очень любит шоколад. Вару, улыбаясь во все тридцать два, радуется о том, что не прогадал с шоколадкой.       Куромаку наслаждается едой, вином и рассказывает, почему и из-за чего захотел стать блюстителем закона. Рассказывает и о том, что это произошло очень рано, и что это наверняка была его судьба — хоть он и мало верит в магические совпадения. Ещё Куромаку наслаждается Вару, который подпирает веснушчатую щёку рукой, слушая его с отчего-то кривой улыбкой, и это осознание окатывает странным жаром.       Он наслаждается Вару, и это, похоже, его конец.       Куромаку убеждает себя, что это не так, и он наслаждается, м-м... Его компанией. Не самим Вару — вовсе нет.       Где-то глубоко внутри ему хочется верить, что это начало.       Получасом позже Вару, что-то особенно эмоционально рассказывая, на пару мгновений накрывает его руку своей, наклоняясь ближе.       Он продолжает что-то говорить, заливисто смеясь, но Куромаку не слышит.       — Забавно, — глухо отвечает он.       Нет, это совершенно точно и безоговорочно — конец.

╳ ╳ ╳

Зачем? Ответь мне. Ответь мне, Вару. Зачем?

      Куромаку пытается.       Правда, пытается.       Вести себя прилично, выглядеть уверенно, оборвать цепь преступлений. И не смотреть на Вару так неприлично долго.       Но руки грубыми кулаками ударяют о рабочий стол, взгляд бегает по кабинету нервно-нервно, не зная больше, за что ухватиться, а разгадка всё никак не складывается, будто бы какие-то части, какой-то кусок незнакомой ему мозайки просто-напросто отсутствует.       Детектив растерянно встаёт в дверях, держа в руках новую кипу бумаг.       Всё это, вообще-то, по большей части её работа, но Куромаку просто не позволяет себе сидеть без дела, когда родной город всё больше погружается в раздрай.       — Всё в порядке, кэп? — обращается к нему коллега.       Она делает пару шагов вперёд, кладёт бумаги на стол.       Перед ними обоими — усеянная фотографиями и статьями, которые соединены алыми нитками, доска. Разглядывают они её молча, пока Куромаку не переводит взгляд на детектива.       У неё очки в круглой оправе на носу и россыпь веснушек на щеках, вызывающих дежавю. Они почему-то бесят, чего не скажешь о веснушках Вару, которому и предполагается это чувство. Куромаку вспоминает его, сравнивая, и приходит к выводу, что Вару идёт гораздо больше.       — Нет, не в порядке. — наконец сухо отзывается он. Затем зарывается руками в волосы, портя укладку. — Они как будто всегда на шаг впереди. Словно знают, чем я займусь, наперёд.       Детектив крутит на пальце рыжую прядь, улыбаясь в привычной манере решительно.       — Ещё чего! — затем уверенным жестом поправляет очки. — Мы их вычислим, и им придётся ответить за всё, что они устроили.       Она не очень сдержанная и плохо понимает границы их рабочих и товарищеских отношений.       Не то чтобы они много общаются, но иногда девушка шлёт ему дельные СМС, а иногда насильно тащит на улицу, волнуясь о куромаковом состоянии.       Это, пожалуй, полезно, поэтому он не отказывается.       Но, кроме этого, она часто забывается, а он — вообще-то не капитан. Поэтому Куромаку раздражённо вздыхает.       — Николь, впредь в подобные моменты я попрошу тебя доказывать такие заявления делом, а не словом.       Детектив расплывается в другой, более миролюбивой улыбке, и кивает.       — Есть, кэп! — она ведёт себя ребятчески, слишком бурно отдавая честь, и Куромаку закатывает глаза. — А что касательно архива, в который вы меня отправили...       Но, на самом деле, её присутствие помогает не утопать в собственных мыслях и домыслах, поэтому Куромаку даже немного рад.       Не текущему положению дел, но тому, как он может с ними разобраться.       Они проводят долгие часы в его кабинете, перебирая контакты, которые могут помочь в этом запутанном деле, отчёты об уликах и связи, которые удалось найти между преступлениями.       Это вовсе не бесполезно, но даётся с трудом. К концу рабочего дня у Куромаку просыпается мигрень, а у Николь между яркими бровями закладывается морщинка.       Но, благодаря ей, ему удаётся сохранить остатки приемлемого эмоционального фона, поэтому день выходит не таким уж плохим.       Потом...       Потом ему пишет Вару, и что-то в этом дне меняется с громким, абсолютно очевидным щелчком.       Щёлк! — и Куромаку обнаруживает себя в странно-расслабленном настроении, наблюдающим за Вару, который усердно пытается отчистить испачканную в грязи лакированную туфлю.       — Да твою ж мать, — ругается он, — где я вляпался-то...       Куромаку подавляет улыбку, насильно опуская уголки своих губ.       — Нужно быть внимательнее, Вару, — отмечает он.       Вару это, очевидно, прекрасно осознаёт, а ботинок всё не очищается. Когда же бедолага берётся соскребать засохшую грязь чистыми руками, Куромаку передёргивает.       — Хватит, — со вздохом умоляет он, — тут недалеко можно будет купить пачку салфеток. Очень нерационально с твоей стороны будет перепачкать ещё и руки, пытаясь оттереть обувь.       Ему просто хочется говорить, и Вару его слушает. Потом улыбается, нагло и уже привычно.       — Не будь занудой, Куромаку.       Он разгибается, оказываясь совсем близко, снова давая Куромаку заметить существенную разницу в росте. Ему приходится слегка приподнять голову, чтобы встретиться с салатовыми очками, когда Вару хватает его за руку:       — Пойдём, а то я тут до ночи копаться буду, хе-хе.       Куромаку в этом не сомневается, стоически игнорируя жгучее ощущение в ладони, когда Вару тянет его вперёд.       Куромаку однозначно не тратит время зря и ерундой уж точно не занимается, но вот уже который раз он встречается с Вару просто для того, чтобы вместе куда-то дойти.       С ним легко, пусть даже в перерывах между его бесконечной болтовнёй наступает тишина, в которой Вару странно поджимает губы, грузно сводя брови к переносице.       Куромаку ловит себя на том, что ему и наблюдать тоже — нравится.       Теперь это даже не удивляет, поэтому он смиряется.       Очухивается Куромаку только тогда, когда они доходят до его дома, и Вару, разрывая контакт, чуть наклоняется.       — Ну всё, комиссар, бывайте.       В ответ ему хочется возмутиться, но вдруг Вару сокращает расстояние между ними, на прощание целуя его в краешек губ.       Целуя.       Его.       Ох.

╳ ╳ ╳

Я не хотел. Я не планировал превращать это в правду. Я должен был уйти, как только узнаю, что нужно, но всё перестало быть игрой. Куромаку, я правда люблю теб-

      Куромаку хотел подготовиться заранее.       Структурировать план из нескольких шагов, подобрать нужные слова, непременно подстроить удачный момент и, конечно, сделать это первым.       Хотел заранее отрепетировать речь, которая бы обозначила: он серьёзен, и правда этого хочет. Правда хочет большего.       Потому что, конечно же, именно Куромаку был и есть влюблён.       Очень, очень влюблён.       Но теперь Вару поцеловал его в конце их совершенно будничной встречи, а затем сбежал, прежде чем Куромаку осознал ситуацию, не сказав ни слова.       Потом — он пропал на несколько дней, не отвечая на звонки и не выходя на связь иным способом, и Куромаку не знал, что и думать.       Весь его план порушился, а нутро рвало и метало в требовании чёткого факта.       Теперь они, получается, вместе?       Или Вару пропал, не потрудившись объясниться, потому что всё это не является чем-то важным? Знает ли он вообще, что Куромаку чувствует то же самое — загадка.       На работе Куромаку раскалывает загадки и посерьёзнее, но в личной жизни он оказывается совершенно бессилен, даже глуп.       Ему вообще ничего не понятно.       Куромаку щёлкает ручкой ровно двадцать два раза, прежде чем Вару не отвечает на четвёртый звонок, но наконец снимает трубку на пятый.       Куромаку на секунду раскрывает рот в ступоре, осознавая, что не ожидал ответа.       — Алё? — начинает Вару за него. С его стороны слышится возня. — Вижу, ты страшно скучал? Пять раз подряд мне даже мама никогда не звонила, ну ты даёшь!       Куромаку находит в себе силы отмереть и глухо прочищает горло.       — Здравствуй, — насколько может настойчиво произносит, — почему ты мне не отвечал? Ты фактически сбежал с прошлой нашей встречи, а теперь игнорируешь? Что это, чёрт возьми, должно значить?       Под напором претензии Вару посмеивается. Аккурат в тот момент монотонный шум на фоне стихает, так что на несколько мгновений повисает неловкая тишина.       Куромаку ну очень хочется высказать ему больше, потому что, слыша голос Вару по ту сторону звонка, Куромаку осознаёт: он волновался и скучал. Даже несмотря на то, что прошло всего несколько дней.       — Расслабься, Куромаку. Я тебя вовсе не игнорировал, просто был занят, — хмыкают ему в ответ.       — Чем таким можно заниматься, чтобы не найти и минуты для ответа за несколько дней? — он сжимает телефон, раздражённо стучит пальцем по столу.       — Работа.       — Вару, ты работаешь в ресторане. Я прекрасно знаю, что и в перегруженные дни можно найти минуту, чтобы перезвонить. А ты даже не официант, чтобы быть столь занятым.       Вару как-то стушёвывается, громко сглатывая в трубку. Потом тихо мыча.       — Ладно, допустим, виноват. — на заднем плане снова что-то происходит. — Но ты хотел обсудить только это, а?       Наступает очередь Куромаку выдерживать неловкую паузу.       Слова вылетают из головы, нарочно оставляя комиссара без единой мысли.       — Нет, — выдавливает он.       — Тогда давай встретимся. Допустим, во вторник, могу подойти к твоему отделу. Что скажешь?       Отказываться он ненамерен.       Вару не обманывает и действительно встречает его в перерыве, когда Куромаку силится дойти до ближайшего кафе, пока поубавилось дел.       Он стоит, яркий и растрёпанный, ловя кудрями солнечные лучи.       В руках у него бумажный стаканчик и что-то ещё.       Сердце у Куромаку стучит часто-часто, посылая лёгкую дрожь в кончики пальцев.       Сначала всё идёт гладко, и они оба делают вид, что ничего такого не произошло. Солнце светит мягко, так что Куромаку почти не больно смотреть вперёд, дует лёгкий ветерок, а под ногами у них иногда шуршат листья.       В стаканчике оказывается кофе, которое Вару почти сразу благодушно передаёт ему со словами:       — Держи. Подумал, не будет лишним.       Это ни капли не романтично, но у Куромаку краснеют щеки.       На мгновение ему кажется, что у Вару они рдеют тоже, но посмотреть дольше, чем положено, кажется недопустимым прямо сейчас.       К тому же, Вару рассказывает о том, что на работе произошёл форс-мажор, из-за которого кухня в ресторане чуть не прикрылась, а сразу после, уж очень быстро говорит, ему пришлось навестить одного своего старого знакомого, которому понадобилась помощь, и перебивать его совершенно не хочется, хоть Куромаку и кривит губы крайне недовольно.       Очень убедительно. Слишком убедительно, у Вару получается оправдаться.       Раздражение сходит на нет, и в воздухе повисает невысказанное. Когда Куромаку думает об этом, у него покалывает краешек губ.       — Ты поцеловал меня, — глупо произносит он.       Слова обжигают горло, ему приходится откашливаться.       — И сделаю это ещё раз, — немного погодя отвечает Вару.       Пауза затягивается в очередной раз.       — Ты мне нравишься, — снова говорит он. Скованным, почти подозрительным тоном, — очень сильно, знаешь. Извини, наверное.       За то, что пропал, Куромаку его извиняет. Думая, что он извиняется за это.       Всё остальное слышится странным видением.       — Ты... мне тоже, — голос у Куромаку отчего-то хрипит.       Осознание, что он никогда такого не чувствовал, бьёт почти наповал.       Вару расплывается в улыбке, поправляет край рукава.       — Я знал, — оповещает он.       Затем наклоняется, снова целуя.       На этот раз точно в губы.

╳ ╳ ╳

Никогда мне больше этого не говори.

      Когда на землю опускается первый снег, Куромаку вспоминает, почему не любит зиму.       У него краснеют кончики ушей и пальцев, запотевают очки, противно колется клетчатый шарф, несколько раз обёрнутый вокруг его шеи и подбородка, а снежинки, гонимые ещё осенним ветром, больно впиваются в щёки, скоро также покрасневшие.       В зимний период он благодарен тому, что работает в офисе, и что всю выездную работу штатные сотрудники выполняют за него.       Это малодушно, и ему немного стыдно.       Но лишь совсем чуть-чуть, потому что холодает у них в городе чересчур быстро, а Куромаку мерзляк, так что ему приходится кутаться в бесконечные слои одежды.       Когда зима отживает половину, Вару приглашает его на Зимний фестиваль.       Куромаку считает ярмарки и фестивали бесполезной тратой времени, зачастую, к тому же, выполненной плохо.       Тем не менее, он чувствует, что не может отказать.       Вару почти по-детски улыбается, когда говорит:       — Да ладно, Куромаку, будет здорово! Ты со своей работой и без того состаришься в три раза быстрее, а если не будешь вылезать из дома, то тебя ещё и никто не найдёт!       Он снова шутит. Куромаку снова недовольно хмурится.       Они оба снова знают, что будет в итоге.       — Ладно, — конечно же, сдаётся он, — если ты считаешь это необходимостью.       Куромаку никогда не был на подобных фестивалях, хотя устраивались они каждый год.       Ему сложно в этом признаться, подобрать костюм и получить от Вару точный ответ на:       — Только недолго, Вару, я не собираюсь торчать на улице до самой ночи.       У него праздничное настроение и неизменно великолепный навык увиливать от ответа.       В день фестиваля на улице не так уж холодно, но у Куромаку быстро краснеет нос.       Главные улицы украшены мишурой, снежинками и красными звёздами.       На них собирается много людей, где-то молодёжи с неисчерпаемой энергией, а где-то таких, как и Куромаку, молчаливо разглядывающих площадь.       Вару зачем-то рассказывает, что никогда не ел индейку, и останавливает их у ларька с уличной едой.       У Куромаку усилием воли получается не скривиться.       Промолчать — не получается, поэтому они спорят около десяти минут, стоит ли им брать еду непонятно откуда.       Празднование быстро переходит в шумные выступления музыкальных коллективов, песни и танцы.       Повсюду встречаются зимние атрибуты, блестящие и яркие.       Куромаку практически не смотрит на них, но Вару останавливается чуть ли не у каждой витрины, и снежинки падают ему на кудри.       Наблюдая за этим, Куромаку думает, что он любит снег.       Но затем одёргивает сам себя, вспоминая — он любит Вару. А снег — вовсе нет.       — Похож на тебя, — указывает Вару на игрушку мужчины с мешком, укрытую очередной стеклянной витриной.       — Что?       Сходства Куромаку не находит.       — Такой же серьёзный, — поясняет Вару, — и у тебя тоже есть эта засечка на брови. А когда ты хмуришься, у тебя такой же взгляд. Проницательный, что ли. Какой должен быть у комиссара.       Куромаку думает о том, когда Вару мог разглядывать его лицо.       Думает и о том, что никто никогда не замечал в нём такие вещи.       Он берёт Вару за руку, тянет дальше от игрушечной статуэтки.       Сквозь кожаные перчатки ему кажется, что у Вару тёплые руки, несмотря на холодную погоду.       В более безлюдном месте он целует его в щёку, обдавая паром.       В полночь небо вспыхивает красивыми фейерверками, красными, зелёными и голубыми.       Куромаку приходится признаться самому себе, что он всё же остался здесь до ночи.       Уходить ему не хочется, поэтому, он делает вид, что слишком занят своими мыслями, чтобы вспомнить о недовольстве: вдруг начинает рассказывать о заведённых давно традициях на такие праздники, о происхождении фейрверков, о том, зачем они использовались сначала.       Вару слушает его молча, смотря куда-то в даль. Они всё идут, а небо становится всё темнее.       В один момент Вару насмешливо протирает его очки, чуть запотевшие от разговоров, и говорит:       — Холодно уже что-то. Идём к тебе?       Он надевает очки на Куромаку, проводит рукой по его щеке. Молчит, кажется, заглядывая ему в глаза.       — Идём.

╳ ╳ ╳

Я не знал, что всё будет так. Я не этого хотел.

      Они практически вваливаются в его квартиру, а Куромаку, войдя во вкус, всё продолжает говорить: о традициях, о манерах, о пользе и даже о погоде.       Вару совершенно очевидно слушает его вполуха, если слушает вообще. У него на лице отражена непривычная задумчивость, когда он оглядывает встретивший их коридор, одновременно стягивая с себя верхнюю одежду.       Дома у Куромаку всё тютелька к тютельке, убрано и чисто, расставлено едва ли не по сантиметрам.       Он до сих пор не был в гостях у Вару, но подозревает, что тот живёт совсем иначе, потому что, когда Куромаку всё же делает паузу в своей речи, он говорит:       — Твою-то мать, я как будто в отель пришёл.       Это, наверное, должно звучать обидно, но Куромаку не чувствует ничего, кроме мелкого покалывания на кончиках пальцев.       От холода, разумеется. Но ещё — от Вару. Как и всегда.       После всего случившегося, попытки отрицать это наконец отпускают Куромаку, давая свободно вздохнуть, и он может себе признаться.       Да, тепло он ощущает именно из-за Вару.       У того под зимней одеждой оказывается тонкая рубашка и тот самый галстук-бабочка, режущий глаз.       Он тянет Куромаку внутрь, неожиданно резво, как будто это вовсе не чужая квартира, которую сам видит в первый раз.       — Я просто не люблю беспорядок, — запоздало поясняет Куромаку, когда они заходят в его комнату. Усилием воли у него получается проглотить наставление: «Ты не помыл руки».       Куромаку всё это... нравится.       То, какой Вару уверенный, то, как жадно обгладывает взглядом новую территорию и даже то, что после этого он в своей манере издевательски говорит:       — Тогда странно, что ты меня сюда впустил.       В словах читается какой-то намёк, и Куромаку хмурится, вычленяя только то, что ему доступно.       — Лишь на правах того, что ко мне мы были ближе. И учитывая то, что я буду тщательно следить за тем, чтобы ты ничего мне не испортил, потому как...       — Куромаку, — насмешливо прерывает его Вару. Он нахмуренно глядит в ожидании продолжения, — праздник развязал тебе язык, да?       Куромаку тупо моргает.       Похоже, что да, но на самом деле ему кажется, что язык здесь развязывает только Вару.       — Совсем нет, — тихо возражает он.       Вару усмехается, подходит ближе. Голос у него как-то странно понижается, и он говорит чуть тише.       — Ты так много говоришь сегодня, ты в курсе?       От этого тона Куромаку не может не смутиться, но, вообще-то, он всегда говорит только по делу. Ну, ему всегда так казалось, а сейчас для размышлений на эту тему времени нет.       — И что? — спрашивает он.       Вару оказывается совсем-совсем близко, неприлично близко, чуть наклоняя голову в бок.       — И я всё больше хочу тебя заткнуть.       Куромаку, должно быть, должен возмутиться, но внутри что-то падает с громким, неожиданным хлопком. Оглушённый этим шумом, Куромаку облизывает губы.       — Заткни.       В тот момент, должно быть, сгущается воздух, потому что Вару колеблется несколько мгновений, прежде чем медленно наклониться, вплетая их губы в поцелуй.       На этот раз — торопливый, жаркий и грубый.       Он напирает, и Куромаку хватается за его одежду, ощущая шероховатый проникающий язык.       Ему очень трудно дышать, и становится жарко.       Нестерпимо жарко.       Вару дёрганными движениями помогает ему избавиться от пиджака, подрагивающими пальцами подцепляет верхние пуговицы.       — Дай мне, — прерывает Куромаку.       Он расстёгивает пуговицы поочерёдно, гораздо быстрее, чем когда этим занялся Вару.       Они подбираются к его кровати, руки Вару ползут по куромаковой талии, оставляя после себя покалывание.       Его почти совсем не волнует мгновенно смятый, до того гладко расправленный плед, скрип кровати и бешеный взгляд, который он встречает, когда Вару нависает над ним, а его очки соскальзывают вниз, падая сначала на Куромаку, а затем и на кровать.       Вару тянется за ними, но Куромаку перехватывает его руку.       — Не нужно, — просит он.       У Вару яркие зелёные глаза с жёлтоватыми вкраплениями вокруг зрачка.       Он выдерживает с десяток секунд, молчаливо рассматривая лицо Куромаку.       — Ладно.       И наклоняется, срывая ещё один поцелуй с его губ.       Куромаку хорошо. Ему так хорошо, как лучше бы никогда не было.       Немного тесно и очень-очень жарко, но это уже не проблема.       У Вару ловкие руки, отлично справляющиеся с многочисленной тканью, очарованный взгляд и быстрые, неглубокие движения. Шумное дыхание через нос и абсолютно неуёмное желание.       Хочется ещё быстрее, глубже и больше.       Да господи. Ну же!       Ещё хочется повторять: «Вару». Тянуться к нему дрожащей рукой, неровно вздыхая.       Ва... ру.       Вару, Вару, Вару.       Дыхание словно бы сбивается ещё сильнее, а волосы вскоре лезут в лицо.       Но это всё ещё хорошо, поэтому Куромаку плевать, даже когда очки съезжают с переносицы, и Вару перед ним размыливается.       А когда он выгибается, отрывая измученную поясницу от постели с дрожью во всём теле — размыливаются и мысли, превращаясь в густую тягучую кашу.       Они ощущаются вязко, прямо как его перепачканный живот.       После — становится ещё хуже, когда Вару обрывает движения, исчезая. Ярко ощущается пустота. В голове и где-то снизу.       Куромаку лежит, сминая плед руками и промаргиваясь. Пытаясь осознать произошедшее, себя и партнёра. Тот говорит:       — Это первый раз, когда я чувствую что-то подобное.       Звучит как важное, почему-то виноватое признание, но Куромаку не знает, что ответить.       У него это первый раз в принципе, и Куромаку в курсе, что скажи он подобное — Вару его засмеёт.       Обязательно засмеёт, пусть даже без злобы.       Так что он шепчет:       — Ты невероятный.       — Желание заткнуть тебя любым способом, я имею в виду, — очевидно натянуто получает ответ.       Это совсем не смешно, поэтому Куромаку морщится. Похоже, довольно комично, потому что Вару прыскает. Он возвращает ему упавшие от трения очки, прямо как тогда, в их первую встречу:       — Вот.       Сразу после этого хватает и свои, нацепляя зелёную оправу. Это немного расстраивает, и Куромаку хочет понять, что он пытается скрыть.       Смущение, предполагает он. Пошатнувшееся эго, тоже может быть, логически продолжает мысленно. Это похоже на правду, но правду ему не узнать — на тот момент.       Они ощутимо дышат в унисон, даже когда проходит время.       Вару непривычно молчалив, по-видимому, думает о чём-то своём.       Или, может быть, о Куромаку.       Куромаку же вдумчиво разглядывает его профиль, запоминая.       До самого конца.       А когда Вару одевается на следующее утро, то забывает у Куромаку галстук.

╳ ╳ ╳

Как мне тебе верить? После всего...

      В преддверии конца рушится всё, во что Куромаку успел поверить.       Придавливает огромной каменной плитой то, что они построили, ломая на мелкие кусочки. Или же, может быть, вернее сказать — построил Куромаку, а Вару лишь охотно подыграл, скрывая суть за зелёными стёклами.       Это происходит в его выходной.       Детектив названивает на его рабочий номер, сообщая всё по уставу.       Нападение, часть задержана, часть смогла скрыться прежде, чем они прибыли на место, всё оцепили, улики снимаются.       Конечно, это его радует.       Разумеется, комиссар охотно оказывается на своём рабочем месте, закусывая губу.       Он знал — всё получится, однажды они наконец возьмут своё, и справедливость восторжествует.       Но этого знать было мало.       А не знал он, как оказалось, многого.       Допрос виноватых с места преступления не был его работой, хотя, разумеется, он имел право присутствовать.       В этот раз он, направив неизменную инициативу в иное русло, отказывается от возможности.       Вместо этого он выслушивает подробности, часто-часто кивает, хмурясь, благодаря за содействие.       За окнами медленно падает снег, редея.       День выдаётся отличный.       Невообразимо удачный, казалось бы.       Так Куромаку думает сначала.       Он наконец встречает детектива. Она практически светится, широко улыбаясь. Куромаку грозит заражение неуместным в их работе позитивом, поэтому он ведёт себя сдержаннее, чем обычно.       Делает ровно два шага навстречу.       — Я же говорила, кэп, мы их поймаем! Мафия будет наказана за свои деяния, и, клянусь, мы достали всё, что нужно. Отпечатки, улики, даже некоторые записи с камер наблюдения в здании, где...       — Николь, — Куромаку обрывает её торжественную речь, стараясь не выдавать, что его это воодушевляет тоже.       — Да, простите... — осекается она. — Не хотите взглянуть на сборку улик, товарищ Куромаку?       Это уже лучше, думает он, и они вместе шагают по серым коридорам. На кончиках пальцев зудит предвкушение, разрабатывающийся план действий — в голове.       Они должны были выиграть в конце концов, и это обязательно случится.       Помещение, куда доставили улики, тесное и немного пыльное, но все они защищены специальными пакетами, поэтому позволительно закрыть на это глаза.       Николь раскрывает дверь, отступает на шаг.       Куромаку проходит чересчур быстро, задевая край её пальто.       Взгляд пробегает по нескольким вещам, оставленным на месте преступления, клочкам волос и даже куску испачканного чем-то покрытия.       Куромаку останавливается на одном единственном прямоугольном пакете, и ему становится трудно дышать.

╳ ╳ ╳

Мне жаль. Если бы мы могли начать всё заново... я бы снова влюбился в тебя. И опять оставил галстук.

      Заминки, странное умалчивание, и бесконечно виноватые глаза в те редкие моменты, когда Вару снимает с них зелёные очки.       Всё это наконец обретает смысл, складываясь в одну большую, болезненно гадкую картину.       Пейзаж жестокой правды обрамляют улыбки, смех, кажущаяся забота и нежные прикосновения, вкладываясь в красивую позолоченную рамку.       Стекло, за которым находилась картина всё это время, издевательски слепит.       Было ли что-то из этого правдой?       Было ли правдой хоть что-нибудь?       Насколько же Куромаку был глупцом.       Об этом больно думать, больно осознавать, да и просто — больно. Очень, очень больно. Словно бы какую-то важную, только-только вросшую часть его жизни, вырывают с корнями, не давая и мгновения, чтобы к этому приготовиться.       У Вару был план, которому он следовал, и теперь Куромаку это видит.       Тихие, неряшливые шаги, так реалистично выглядящие на фоне их остальной жизни.       На фоне жизни Куромаку, незнающего другого.       Потёртые отметки на карте сокровищ, в конце которых его — или же их — ждал дорогостоящий приз.       Куромаку послужил инструментом, а его чувства — спусковым механизмом для него.       Инструмент оказался вполне исправным, поэтому всё сработало «на ура».       Куромаку бы кичиться о городе, законе и порядках, но обиднее всего ему за свои чувства, доверие и улыбки.       За то, как часто дрожали руки, сбивалось дыхание и пересыхало горло.       Сейчас оно пересыхает тоже, но совсем не от того.       Чтобы его смочить, Куромаку в одного уничтожает бутылку дорогого французского коньяка, отставленного в дальний ящик до лучших времён.       Подаренного им. Зачем-то.       Как смешно.       Смешно и до ужаса жалко.       Уже влажное горло сжимает спазмами, которые, как Куромаку хочется верить, появляются от желания рассмеяться.       Конечно, рассмеяться.       Естественно, именно от этого, ведь больше ничего ему не остаётся.       Ведь даже если он бросит пустую блядскую бутылку в стену, ничего не поменяется.       И даже если он это уже сделал, не изменится абсолютно ничего.       Вару его обыграл, надурив, оставив ни с чем.       С ёбанным галстуком-бабочкой, слишком нелепым, чтобы куда-нибудь его носить.       Все фальшивые улыбки, нервные смешки и виноватые паузы, не заметил бы только идиот.       Куромаку не идиот, но гораздо, гораздо хуже.       Куромаку влюблён, до сих пор, даже тогда, когда любить оказывается некого.       Кроме галстука от Вару остаются зелёные очки, бережно упакованные в специальный прозрачный пакет. Левое стёклышко дало характерную для удара трещину.       Но это однозначно те очки, которые Куромаку видел так близко и так много раз.       Он успел выучить небольшие потёртости, еле заметную царапину на дужке и прочие признаки их долголетия.       Куромаку хочется разбить и их, растоптать до пыли, как Вару сделал это с его чувствами, но это важная улика.       Доказывающая многое. Вину, ложь и одновременно истину.       Куромакову глупость и наивность.       И ещё её вовсе не должно быть здесь, у Куромаку дома.       Только вот он — комиссар, вышестоящее должностное лицо, у которого есть немного больше возможностей, чем у остальных.       Это подло, противозаконно и очень рискованно.       Совесть червём проедает дыру в его сердце, как и кое-что ещё.       Зелёное и блестящее.       Означающее конец, потому что, иного быть не может.       Куромаку нужно просто смириться и выполнить свою работу.       И если бы это было так легко, он бы, наверное, уже получил поздравления от коллег и заслуженные регалии.       Если бы.

╳ ╳ ╳

Заткнись.

      Естественно, Вару не отвечает на звонки.       В этот раз не пару дней, и даже не неделю.       Долгие, мучительные несколько месяцев он словно бы отсутствует в самом мире, давая Куромаку время всё обдумать. Принять и простить. Смириться и сделать то, что должно быть сделано.       Куромаку требуется выкинуть из головы навязчивые, громко жужжащие мысли, что, может быть, Вару совершенно ни при чём.       Может быть, он был невинным гражданином, пострадавшим в тот день, когда произошло нападение преступной группировки.       Это звучит сладко, желанно, просто прекрасно.       Но это не правда, и пропажа Вару это лишь подтверждает. В очередной раз — вину и конец.       Куромаку не может мыслить рационально, как и не может смириться. Он должен, но ему никак.       Сознание метается от жгучей ненависти до желания ещё раз позвонить.       Всего один раз.       Чтобы он снял трубку и ответил, что пострадал, но ему было очень страшно, и он совсем-совсем невиновен.       Всего-то.       Ну пожалуйста.       Маленькое, эгоистичное желание, на которое Куромаку имеет право.       Как и на то, чтобы болезненно давить кулаками на веки, вызывая цветные круги.       Чтобы больше не видеть: галстук-бабочку, избавиться от которого он не смог, «Дон Кихота» с блестящим переплётом и кровать.       Свою собственную.       Это невообразимо нелепо. Куромаку не прочь высмеять лёгкие, перестать дышать и хотя бы на несколько мгновений забыться, закончив думать о конце.       На это у него права уже нет, поэтому однажды этот день наступает.       Тогда, когда объявляется, что подозреваемые, скрывшиеся с места преступления, задержаны.       Когда Куромаку уже в своём кабинете, и у него потеют ладони и мутнеет взгляд.       Он правда надеется не видеть этого.       Или проснуться, осознав, что это сон.       Кто-то из коллег пытается войти в его кабинет, но он рявкает:       — Выйдите, я занят.       Тратит на это все свои силы и теряет голос, не в силах больше хоть что-нибудь сказать.       В конце концов ему приходится выйти из кабинета. Встать в дверях, судорожно глотнув воздух, и пройти в допросную.       Трусливо остановиться перед непрозрачным с другой стороны стеклом.       Вару совсем не изменился, ведь прошло всего пару месяцев.       Для Куромаку они кажутся изнуряющей вечностью, и потому его вид без очков выбивает воздух из лёгких.       Куромаку становится плохо, а в ушах нарастает противный писк, смешиваясь с его сердцебиением.       На Вару железные наручники, и он видит даже с расстояния, что они чересчур болезненно стягивают его запястья.       Вару послушно идёт, когда нужно, и останавливается, когда скажут. Нахально ухмыляется, смотря в лицо детективу, периодически гаденько вставляет что-то в переговоры куромаковых коллег.       У него в ушах всё ещё пищит, так что он понятия не имеет, что они все говорят.       Если бы это оказалось сном, то, пожалуй, Куромаку бы запомнил его, как самый худший кошмар.       Если бы.       Ещё его, кажется, тошнит, и Куромаку бы уволился к чертям собачьим, если бы так он реагировал на каждого нового подозреваемого.       Если бы.       Но Вару — не каждый.       Да и не новый вовсе.       У него такие знакомые глаза, движения и ухмылка.       Небольшая ямочка на левой щеке, россыпь поблёкших по зиме веснушек.       Улыбка его пропадает, как только Вару видит Куромаку, стоящего на негнущихся ногах.       Он ничего не говорит, впиваясь взглядом в комиссарову душу.       От этого она почти начинает болеть.       Блять.       Но Вару всё смотрит, и в его глазах читается: «Прости меня».       В глазах Куромаку читается что-то отчаянное, потому что Вару лишь мрачнеет.       Не так, как принято. Он натягивает кривую улыбку, ту, которую Куромаку уже видел.       Извиняющуюся, просящую отпустить.       Он раскрывает рот, но слова застревают комом.       — Мы давно не виделись, да? — Вару разрывает тишину.       Куромаку хочется его ударить.       А затем сказать: «Ничего».       Вместо этого ему удаётся прохрипеть:       — Заткнись. Ты всё знал.       И он должен продолжить, сделать шаг ближе, выполнить свою ёбанную работу.       Но Куромаку не может. Потому что...       Он бы начал всё заново.       Он бы, наверное, простил ему эти блядские зелёные очки на месте преступления, переступил бы свои принципы, наверное, и может даже помог бы избавиться от чёртовых улик.       Он бы принял это, обдумал, узнал, как можно сохранить его хрупкое «мы».       Сделал всё, что понадобится, потому что ещё никогда он не чувствовал что-то подобное.       Может быть, Вару и врал, но Куромаку всегда был честен.       Если бы только всё произошло не так, не тогда и не с ними. Если бы.       Если бы это не было их концом.

...Я бы повёлся. Снова.