Исповедь Крови

«Пусть смерть благословит меня тобой».

      Под самым потолком тянутся узкие окна, больше похожие на прорези. Сквозь них в душевые просачивается блеклый дневной свет, ложится на плитку длинными полосами и разбивает помещение на неровные серые квадраты.       Юдзи ёрзает на стуле и сутулится ещё сильнее, словно заранее готовится к выговору.       — Ты уверена, Амэ-тян? — голос Итадори звучит неуверенно, почти виновато.       — Уверена.       Лицо юноши покрыто мелкими порезами, на щеках алеют свежие ссадины, а румянец проступает то ли от смущения, то ли от того, что он в очередной раз едва не содрал с себя половину кожи во время бритья.       По привычке он чешет затылок, старательно избегая смотреть на девушку напротив.       На Амэ Кано.       Её светлые волосы слегка растрёпаны, несколько непослушных прядей выбились в стороны. Её тёмные глаза кажутся почти непроницаемыми: трудно понять, где заканчивается радужка и начинается зрачок.       Амэ почти не моргает.       Она всегда смотрит одинаково — спокойно, отстранённо, без лишних эмоций.       Это заставляет Юдзи нервничать ещё сильнее.       Усталость на её лице кажется вязкой и тяжёлой, похожей на сон, после которого не становится легче. Она лежит на нём привычной тенью, будто за свои восемнадцать лет Амэ успела прожить гораздо больше, чем ей было отпущено.       — Я больше не намерена смотреть, как ты кромсаешь себе лицо, — сухо выговаривает она и, не дожидаясь ответа, отворачивается к ряду раковин.       Подойдя к ближайшей, Амэ открывает кран. Тонкая струя воды срывается вниз и с тихим звоном разбивается о металлический слив. Она моет руки внимательно и сосредоточенно. Капли скользят по пальцам, собираются между костяшками, стекают вдоль тонких запястий и исчезают под манжетами рубашки.       — Ну, если ты настаиваешь, — вздыхает Юдзи.       Жар снова приливает к его лицу.       Ему ужасно хочется рассмотреть её получше. Просто смотреть, пока она не заметит. Но стоит Амэ поднять на него взгляд, как дыхание тут же сбивается, а сердце начинает колотиться так быстро, будто требует немедленно отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит.       Амэ всегда говорит мало.       Эмоции показывает ещё реже. Рядом с ней постоянно возникает ощущение, будто ей не хватает сил даже на самое простое человеческое участие. Амэ странная. Очень странная. Но Юдзи, кажется, уже привык и к этому.       У неё нет друзей.       Вернее, она сама не умеет дружить.       Хотя большинство и сами намеренно держится от неё подальше. Кто-то завидует тому, что её не отправляют на миссии. Кто-то считает её холодной и грубой. Даже когда рядом погибают товарищи, люди каким-то образом продолжают находить в себе силы двигаться дальше.       А Амэ же выглядит так, словно давно носит траур по самой себе.       Когда Итадори только появился в школе, он сразу стал навязчиво искать её общества. Расспрашивал других учеников, пытался заговорить, предлагал дружбу. Настойчиво, до раздражения. А Амэ злилась и игнорировала его, делая всё возможное, чтобы он наконец отстал.       Она слишком хорошо знала, что её присутствие редко приносит кому-то радость.       Людей рядом с ней знобило. Шаманы чаще теряли силы. Потом случались неприятности на заданиях.       Будто ей всегда было мало.       Будто она никогда не может насытится.       — Хоть в чём-то я должна быть полезной, — тихо бормочет Амэ.       От этих слов Юдзи напрягается ещё сильнее.       Он поднимает взгляд.       Теперь в нём уже не только смущение, но и несогласие.       — Эй, ты ведь не виновата.       — Знаю, — резко кивает она.       Амэ закручивает кран. Несколько секунд смотрит на своё отражение в зеркале.       Ей хочется быть такой, как Итадори.       Смелой.       Способной жертвовать собой ради других.       Уметь идти вперёд, не оглядываясь, даже если впереди ждёт смерть.       В этом есть что-то недосягаемое.       Но чтобы жертвовать собой, нужно верить, что это имеет смысл. А её собственная вера иссякла уже давно. Остался только голод, который никто и ничто не способен утолить.       И всё же, когда Юдзи смотрит на неё снизу вверх со своей немного дрожащей улыбкой, в которой почему-то больше жизни, чем во всех её днях вместе взятых, Амэ вдруг думает, что, возможно, эта пустота не вечна.       В Итадори есть свет.       Он не погас даже после того, как в его теле поселился Король Проклятий.       И если такое возможно для него, то, может быть, однажды что-то подобное появится и в ней. А может, ей просто стоит забрать этот свет себе. Отнять его так же, как она всегда отнимает чужое тепло. Если бы только сняли печать…       — Кто вообще учил тебя так пользоваться бритвой? — спрашивает Амэ с выдохом.       — Я сам, — немедленно отвечает Юдзи с такой гордостью, будто говорит о великом достижении.       Амэ молча смотрит на порезы.       — Это заметно.       — Эй!       Юдзи широко улыбается, но уже через секунду его брови сходятся на переносице.       — Дедушка рано слёг и не успел научить меня всему.       Итадори неловко усмехается и чешет подбородок, покрытый неровной тенью щетины. От этого его улыбка выглядит ещё более юной.       Амэ отвечает не сразу.       Она прищуривается, изучая собственное отражение так внимательно, словно подозревает его в обмане. Лишь потом переводит взгляд на Юдзи, который упрямо смотрит куда-то в сторону.       — Ясно.       Наверняка он ожидал услышать что-то ещё. Что-нибудь, способное вернуть разговору прежнюю лёгкость. Но Амэ не находит нужных слов. Юдзи только пожимает плечами и украдкой снова смотрит на неё.       Она действительно необычная.       Во всём.       Амэ редко подпускает кого-то близко, почти никогда не делает первый шаг и словно до сих пор не знает, что делать с чужой добротой, если за неё не требуют плату. Амэ любит холод, но ненавидит зиму. Снег нравится ей больше дождя, однако вытащить её на улицу почти невозможно. Сладкое она тоже не любит. Впрочем, любимого блюда у неё нет. Любимого цвета тоже. Даже любимого настроения.       Будто всё, что должно было сделать её обычным человеком, либо не прижилось, либо так и не успело сформироваться.       Наверное, именно поэтому она кажется Юдзи особенной.       — А тебя кто научил? — спрашивает он.       Движение её руки на мгновение замирает.       Амэ поднимает взгляд.       — Когда я была слугой в клане Годжо, меня учили всему.       Ей было семь. Или восемь.       Именно тогда всё изменилось.       Когда Годжо Сатору стал главой клана, он разрушил старые порядки и освободил детей, которых держали в услужении. Позаботился о сиротах. О незаконнорождённых. О тех, кого предпочитали не замечать.       Теперь Амэ учится в одной из лучших школ магии.       Но каждый день слышит одно и то же.       Ещё немного.       Нужно подождать.       Потерпеть.       Печать держит её крепко, как ошейник, постоянно напоминая, что свобода досталась ей лишь наполовину.       Не замечая, насколько далеко унеслись её мысли, Юдзи быстро стягивает куртку, затем красное худи и с заметным облегчением потягивается. На нём остаётся только свободная белая футболка. Мягкая ткань очерчивает широкие плечи, сильные руки и грудь, которая поднимается чуть чаще обычного.       Амэ берёт небольшой стаканчик и наливает в него горячую воду. Следом опускает помазок. Светлый ворс быстро намокает, темнеет и становится тяжёлым. Ей нравится наблюдать за такими мелочами.       Амэ всегда любила смотреть, как время меняет всё вокруг.       Когда-то она точно так же наблюдала за людьми.       За старухой, которой прислуживала.       Год за годом её лицо покрывалось всё более глубокими морщинами. Кожа на руках истончалась и натягивалась поверх синих выпирающих вен. Голос, когда-то властный и резкий, становился всё слабее, суше, пока не начал дрожать даже на самых простых словах.       Амэ замечала всё.       Как выпадали волосы.       Как всё чаще забывались имена.       Как по утрам старуха подолгу сидела перед зеркалом и смотрела на своё отражение так, словно не могла понять, когда именно оно перестало быть знакомым.       А однажды она посмотрела на Амэ.       И замерла.       На её лице появился такой неподдельный ужас, будто в одно короткое мгновение она увидела не ребёнка, а ответ на вопрос, который боялась задавать всю жизнь.       Что именно она увидела тогда, Амэ не знает до сих пор.       А вскоре старухи не стало.       Сначала закрыли сёдзи.       Потом по дому несколько дней тянулся густой сладковатый запах благовоний. Люди говорили тише. Слуги ходили осторожнее. А затем старуху вынесли из дома в лакированном гробу. Её лицо было белым и неподвижным, напоминая плохо сделанную восковую маску.       Позже его скрыли под крышкой.       Потом под землёй.       Под тяжёлым слоем сырой почвы.       И больше всего Амэ запомнила не молитвы, не плач и не звон ритуального колокольчика.       А то, как быстро человек перестаёт быть человеком, стоит ему перестать дышать.       Лакированная чаша уже ждёт на краю раковины.       Амэ выдавливает в неё полоску крема для бритья и берёт помазок. Медленно начинает взбивать густую пену. Ворс мягко скользит по стенкам, тихо шуршит, собирая белую массу в плотные влажные завитки. Тонкий пар поднимается над тёмным деревом и медленно растворяется в воздухе. Она отжимает помазок двумя пальцами, наблюдает, как между костяшками скользит горячая вода, затем снова опускает кисть в чашу.       Шуршание повторяется.       Размеренное.       Почти убаюкивающее.       Итадори принимает правила игры без единого возражения. Расправляет плечи, слегка поднимает подбородок и выпрямляется на жалобно скрипнувшем стуле. Глупая детская бравада странным образом сочетается в нём с какой-то взрослой готовностью.       Амэ позволяет себе едва заметную улыбку.       Но этого оказывается достаточно, чтобы Юдзи глубоко вдохнул.       — Расслабь лицо, — говорит она, подходя ближе. — И сиди смирно.       — Я просто хотел, может…       Он успевает произнести лишь это. Тёплый ворс касается его подбородка, плотная пена ложится на кожу мягким слоем. Юдзи сразу замолкает. Амэ ведёт помазком снизу вверх, затем возвращается к правой скуле.       Юдзи то пытается поймать её взгляд, то тут же отводит глаза.       — Итадори, — недовольно вздыхает Амэ. — Закрой глаза и не отвлекай меня.       Он послушно смыкает веки.       Амэ кладёт левую ладонь ему на макушку. Пальцы мягко скользят в розовые волосы, слегка придерживая голову, чтобы он не дёрнулся в неподходящий момент.       Под рёбрами неприятно что-то сжимается.       Она отводит взгляд в сторону, будто этого достаточно, чтобы взять себя в руки. Чтобы просто закончить начатое. Чтобы перестать смотреть туда, куда смотреть не следует. Но взгляд всё равно возвращается.       К тонким прорезям под его глазами.       Они почти незаметны. Будто случайные тени, однажды лёгшие на кожу и почему-то оставшиеся там навсегда. Места, где прячется чужое. Так нагло, словно имеет на это полное право.       Это вторая пара глаз Двуликого.       Он паразит, поселившийся в теле Итадори.       Амэ чувствует, как по позвоночнику медленно ползёт холод.       Сначала это всего лишь привычная неприязнь. Тонкая и колкая, словно заноза под кожей. Она давно знает, кто сидит внутри Итадори. Знает, что Сукуна не спит по-настоящему, а лишь выжидает. Как болезнь. Как яд, растворённый в крови. Как тварь, слишком уверенная в том, что рано или поздно это тело всё равно станет принадлежать ей целиком.       Тяга к опасности.       Крошечная мышца на скуле Юдзи едва заметно дёргается под её пальцами.       Амэ заставляет себя сосредоточиться.       Пена ложится вторым плотным слоем, скрывая линию челюсти. Амэ возвращает чашу на край раковины, подставляет пальцы под холодную воду и смывает остатки крема. Ледяные струи полосуют кожу так резко, будто пытаются привести её в чувство.       Предупредить.       Лампа над головой продолжает тонко жужжать.       Этот звук вплетается в капанье воды, в её собственное дыхание, в едва слышный шорох ткани, когда Юдзи чуть глубже вжимается в спинку стула.       Она снова поворачивается к нему и подходит ближе.       Итадори сидит именно так, как она велела: глаза закрыты. Плечи расслаблены. Дыхание ровное, почти беззвучное. Всё так, как должно быть.       И всё же внутри уже успело настороженно сжаться. Потому что взгляд, будто против её собственной воли, снова скользит вниз. К тонким прорезям под его глазами. Она хмурится и прикусывает кончик языка. В следующую секунду жужжание лампы сбивается.       Короткий провал, похожий на пропущенный удар сердца.       И вторая пара глаз открывается.       Ярко-красных.       С узкими хищными зрачками.       Они смотрят прямо на неё.       Не моргая.       Не скрываясь.       Не таясь.       Амэ вздрагивает всем телом.       Сердце мгновенно подскакивает к горлу, дыхание обрывается так резко, что в груди вспыхивает боль. Пальцы предают её. Помазок выскальзывает из ладони и летит вниз, а белая пена срывается с ворса и разлетается по плитке.       Она бросается следом почти рефлекторно.       Успевает перехватить его в последнее мгновение, у самого пола. Колено с глухим стуком ударяется о кафель. Холод пронзает его острым уколом, а боль сразу же откатывается вверх по ноге, застревая где-то глубоко под кожей.       Амэ так и остаётся сидеть, вцепившись в рукоять помазка. Светлые волосы соскальзывают вперёд, закрывая ей лицо. Перед глазами только собственная побелевшая ладонь.       Боль должна была вернуть её в реальность.       Но не возвращает.       Холод от плитки по-прежнему впивается в колено, пульсирует тупо и зло, отдаёт вверх по ноге, а мир вокруг почему-то лишь сильнее теряет очертания, будто кто-то незаметно сдвинул его с привычного места.       Вдох застревает под рёбрами и никак не превращается в выдох.       Лампочка под потолком снова мигает.       Душевые на долю секунды проваливаются в густую темноту.       В этой мгле щёлкает чей-то язык.       Коротко и лениво.       — Тх.       По спине тут же проходит волна мурашек, будто кто-то медленно провёл ребром ладони от затылка до самой поясницы. Амэ стискивает рукоять ещё сильнее, пока пальцы не начинают ныть. Пока суставы не отзываются тупой болью.       Взгляд поднимается не сразу.       Некоторое время Амэ вообще не шевелится, оставаясь согнутой над мокрой плиткой.       Она прислушивается.       Сквозь тишину тянется тихий медленный, неторопливый и оттого ещё более неприятный скрежет. Так мог бы звучать коготь, если бы кто-то нарочно водил им по деревянной ножке стула.       Амэ плавно поворачивает голову.       Ничего.       Только пустые душевые, серый кафель и узкие полосы света, режущие помещение на холодные неровные квадраты. Тишина стоит почти мёртвая. Но это не покой. Скорее мерзкое жужжание, похожее на гудение насекомого, застрявшего прямо под кожей.       Где-то в соседней кабинке капает кран.       Глаза медленно скользят вправо.       Потом влево.       Ноги Итадори по-прежнему широко расставлены. Ботинки упираются в мокрую плитку, подошвы чуть темнеют от воды. Голени напряжены, но не до судороги. Скорее так, будто он не испытывает ни малейшего желания нарушить это вязкое, удушающее молчание.       Во рту появляется металлический привкус.       Будто страх уже поднялся из живота к самому языку и осел там ржавчиной.       Амэ заставляет себя посмотреть выше.       Взгляд скользит по школьным брюкам Юдзи и на секунду теряет резкость. Амэ сильнее стискивает рукоять помазка, приподнимает голову и заставляет себя сфокусироваться. Сначала взгляд цепляется за ладонь, спокойно лежащую на бедре.       А затем замирает.       На кончиках пальцев.       Точнее, на чёрных заострённых когтях.       Они слегка поблёскивают в дрожащем свете лампы.       В животе тяжело скручивается тревога.       Не может быть.       Почему он молчит?       Почему Итадори, который обычно не способен усидеть спокойно и нескольких секунд, сейчас остаётся таким неподвижным?       Почему не открывает глаза?       Не дёргается?       Не спрашивает своим привычным, чуть виноватым голосом, всё ли в порядке?       Где его обычное, тёплое и совершенно неуместно доверчивое:       — «Амэ-тян»?       Амэ могла бы и сама окликнуть Юдзи.       Могла бы первой нарушить это молчание.       Но не делает ни того ни другого.       Не только потому, что боится услышать в ответ не тот голос.       Хотя боится и этого тоже.       Она слишком хорошо знает: внимание — это корм. Проклятия растут из страха. Из шёпота. Из самого факта признания их присутствия. И словно в ответ на эту мысль в тишине снова раздаётся низкое посмеивание. Не громкое. Не явное.       Такое, будто чьи-то губы медленно растягиваются в ухмылке прямо за её спиной.       По позвоночнику мгновенно проходит новая волна холода.       Амэ коротко втягивает воздух через приоткрытые губы и наклоняется ещё ниже. Волосы соскальзывают с плеч, касаются пола влажными кончиками. Теперь взгляд поднимается выше. На широкой кисти Юдзи проступают тёмные полосы. Две чёрные кольцевые линии охватывают запястье. Свет будто не задерживается на них вовсе.       Они никогда не принадлежали Итадори.       Озноб прокатывается по телу. На лбу выступает холодный пот. По спине под рубашкой стекают ледяные капли. В ушах разрастается тяжёлый гул собственной крови.       Перед ней больше не Итадори Юдзи.       Перед ней Сукуна Рёмен.       Король Проклятий.       Двуликий.       И, сжавшись у его ног, почти на уровне его колен, Амэ с горечью понимает, что едва ли могла выглядеть более беззащитной. Почти оскорбительно. Но разве его присутствие не должны были почувствовать остальные?       Проблема в том, что Сукуна далеко не глупец.       Вдруг лампочка под потолком снова срывается в чёрное и тут же вспыхивает обратно. Резкий свет режет глаза, тени на плитке дёргаются и ломаются. Она даже моргнуть не успевает и по инерции вскидывает взгляд. Там, где ещё мгновение назад на неё смотрел чужой взгляд, теперь снова только Итадори Юдзи.       Его глаза закрыты, а плечи расслаблены. На губах застыла привычная полуулыбка, будто он вот-вот скажет что-нибудь неловкое, искреннее и совершенно не к месту. Он выглядит точно так же, как несколько минут назад.       Тот же мальчишка.       И всё же сердце отказывается этому верить.       Взгляд лихорадочно скользит по его лицу, цепляясь за каждую мелочь. Тело не желает отпускать напряжение, будто уже запомнило увиденное и теперь не позволит так легко себя обмануть.       — Амэ-тян?..       Голос Юдзи звучит мягко, но настороженно.       Он зовёт её, и этого оказывается достаточно, чтобы дрожь в пальцах усилилась. Юдзи хмурится, приоткрывает глаза и внимательно смотрит на её побледневшее лицо.       — Ты в порядке?       Она резко втягивает воздух и поднимается так быстро, что кровь тяжёлым гулом ударяет в виски. Привычное равнодушие слетает мгновенно. На одно короткое, предательское мгновение лицо искажает чистый испуг, который она не успевает скрыть.       Подойдя почти вплотную, Амэ глухо произносит:       — Подними подбородок.       Юдзи послушно откидывает голову назад.       В его взгляде остаётся привычная растерянность, обезоруживающая неловкость, которая обычно вызвала бы у неё усталый вздох. Сейчас она почти не замечает этого. На ватных ногах Амэ отворачивается. Оставляет кисть в чаше и смотрит на раковину, где тонкая струйка воды продолжает стекать в слив, оставляя на белой эмали сероватую дорожку.       В зеркале её встречает собственное отражение.       Бегающий взгляд.       Бледное лицо.       Приоткрытые губы.       Сбитое дыхание.       Дрожь в плечах, которую уже невозможно списать на холод.

— Это не я.

Отражение не спорит.

      Амэ тянется к камисори в тёмном кожаном чехле. Пальцы слушаются не сразу. Она осторожно вытягивает лезвие, стараясь не задеть острие. Металл коротко вспыхивает, когда по нему проходит узкая полоска света.       Чужое дыхание касается затылка.       Она замирает.       Пальцы крепче стискивают рукоять.       Сердце на миг будто перестаёт биться.       Медленно подняв глаза, Амэ встречается взглядом с отражением. И всё внутри снова обрывается вниз. Из зеркала на неё снова смотрят красные глаза. Они не мигают.       Будто давно ждали, когда она снова осмелится поднять голову.       С сиплым вдохом Амэ разворачивается так резко, что ударяется бедром о край раковины. Боль вспыхивает горячей волной. Но всё внимание уже устремлено вперёд. На Юдзи. Там снова только он.       Прежний.       Её взгляд падает на собственную руку.       Камисори зажат так крепко, что пальцы начали неметь.       Лезвие мелко подрагивает вместе с кистью.       Амэ заставляет себя выдохнуть.       Сделав шаг вперёд, произносит:       — Сиди смирно.       Собственный голос кажется ей чужим.       — Ладно, — снова кивает Юдзи.       Он явно не понимает, что происходит, но, как всегда, не спорит.       Просто принимает её тон как данность.       Амэ кладёт ладонь ему на макушку и осторожно приставляет лезвие к подбородку. Сталь сначала лишь касается кожи. Первый проход выходит ровным. Камисори с тихим шелестом снимает тонкую полоску щетины, оставляя после себя гладкую кожу. Но удерживать руку ровно становится всё труднее.       Ей почти удаётся убедить себя, что ничего не было.       Что она просто устала.       В последнее время Амэ и правда плохо спит.       Учитель Годжо постоянно повторяет одно и то же: подожди. Потерпи. Не спеши. Во всём виновата печать. Только она.       — Щекотно, — бормочет Юдзи.       — Не смейся, — тут же отрезает Амэ. — Я держу лезвие у твоей шеи.       Он послушно стискивает зубы.       Это должно успокоить.       Но не успокаивает.       Камисори постепенно нагревается в её пальцах. Чтобы взять правильный угол, Амэ наклоняется ниже, и её колено случайно касается его бедра. Юдзи тут же напрягается. Его губы вытягиваются в тонкую линию.       Амэ машинально опускает взгляд.       В этот момент лампа снова мигает.       Ломаная тень пересекает лицо Итадори.       Пальцы Амэ сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Лезвие срывается. Тонкий треск рассечённой кожи звучит неожиданно громко. На его скуле выступает тёмная капля крови. Несколько секунд она держится на месте, а затем медленно начинает ползти вниз, оставляя алый след.       Амэ вскидывает взгляд.       Её дыхание застревает в горле при виде спокойного лица Юдзи.       Она резко отшатывается.       Тело опасно ведёт в сторону, но в последний момент ей удаётся ухватиться за край столешницы. Другой рукой Амэ хватает полотенце и почти яростно стирает кровь с лезвия. Алое пятно мгновенно расползается по белой ткани.       — Я…       Запах становится гуще.       Железо оседает на языке.       Царапает нёбо.       Прилипает к горлу.       Грудь поднимается слишком быстро.       Свет над головой снова вздрагивает.       К горлу уже подступает какой-то звук — всхлип, ругань или имя. Но прежде чем он вырывается наружу, за спиной раздаётся голос. Низкий и ленивый. Слишком близкий.       — Осторожнее, дорогая.       Сердце проваливается куда-то вниз.       К самому желудку.       Амэ не оборачивается.       Только медленно поднимает взгляд к зеркалу. Тело Итадори осталось прежним. Розовые волосы. Белая футболка, испачканная кровью у воротника. Широкие плечи. Расслабленная поза. Будто он по-прежнему просто ждёт её следующего движения.       Следующего приказа.       Следующего прикосновения.       Но его лицо…       Лицо больше не принадлежит ему.       По щекам и переносице расползаются чёрные метки. Они ложатся под глазами, тянутся к вискам и лбу, превращая знакомые черты во что-то чужое. На губах появляется улыбка. Не улыбка Итадори.       Слишком острая.       Слишком жестокая.       Слишком довольная.       А главное — глаза.       Они ядовито-красные.       Будто наполненные свежей кровью.       У Двуликого две пары глаз.       — Хм… — Сукуна выдыхает с низким грудным смешком. — Ты порезала меня?       Он смотрит на неё через отражение, слегка склонив голову, будто любуется её оцепенением. Неподвижностью, которая, наверное, нравится ему почти так же сильно, как страх.       Затем он лениво проводит костяшкой пальца по щеке, стирая кровь.       Тёмная капля густо блестит на чёрном кончике ногтя.       — Ты так дрожишь, что мне даже неловко, — насмешливо тянет он. — Неужели я настолько плохая компания?       Его голос вибрирует где-то у неё под рёбрами.       Низкий, бархатный, обманчиво ласковый. Он оседает под кожей, просачивается внутрь, обволакивает липким теплом, как яд, который сначала кажется сладким и только потом начинает убивать.       И именно тогда Амэ замечает, как порез на его щеке затягивается прямо у неё на глазах. Кожа срастается быстро, бесстыдно легко, будто сама торопится исправить её ошибку. Красная полоска исчезает так, словно её никогда не было. Остаётся только тонкий влажный след.       Капля срывается с чёрного кончика ногтя Двуликого и падает на белую футболку Юдзи, расплываясь новым тёмным пятном.       Амэ сглатывает.       — Кто…       Двуликий недовольно щёлкает языком и медленно проводит им по нижней губе. Амэ сильнее вжимает пальцы в край столешницы, пытаясь удержать равновесие.       Сукуна игриво склоняет голову набок.       — Ну же, девочка, — скучающе тянет он. — Ты ведь знаешь моё имя.       Улыбка не сходит с его лица, но в голосе проступает сталь.       — Сукуна.       Произнести это имя вслух почти равносильно тому, чтобы лечь в пустой гроб, крышка которого уже приготовлена где-то рядом. Присутствие Двуликого не требует доказательств. Оно ощущается всем телом сразу, словно сама душа начинает царапаться изнутри, в панике пытаясь вырваться и убежать.       Давление его силы не абстрактно.       Оно физическое.       Ложится на плечи.       Тянет вниз.       Заставляет сутулиться.       Разгоняет сердце быстрее, чем позволяет грудная клетка.       Сукуна довольно хмыкает.       — Вот так. Умница.       От этого снисходительного одобрения Амэ передёргивает.       Она сильнее сжимает рукоять камисори. Пока лезвие остаётся в руке, ещё можно притворяться, что она не до конца беспомощна. Жалкая иллюзия, и она сама это прекрасно понимает: сейчас от этого лезвия не больше пользы, чем от мысли о побеге.       Сколько раз ей говорили одно и то же: тебе нельзя покидать территорию школы.       Печать ещё не снята.       Ты не готова.       Каждый раз это звучало как напоминание о её слабости.       Как ещё один аккуратный способ держать её подальше от свободы.       Амэ ненавидит эту заботу.       Презирает чужие решения, принятые за неё. Чужую уверенность, что кто-то лучше знает, где ей быть, что видеть и как жить. И всё же она к этому привыкла. Привыкла, что рядом всегда окажется кто-то сильнее. Тот, кто ударит первым. Закроет собой. Вытащит. Решит. Остановит.       Но сейчас рядом никого нет.       Только Король Проклятий.       — Что ты сделал с Юдзи?       На секунду Сукуна замирает, а затем откидывает голову назад, будто вопрос кажется ему раздражающе глупым. Он проводит рукой по шее и медленно качает головой, демонстративно, как упрекают ребёнка.       — Сопляк проглотил уже достаточно моих проклятых пальцев, — утомлённо роняет он. — Достаточно, чтобы я мог время от времени вытеснять его. Ненадолго, но…       Он скалится, явно что-то утаивая.       — Этого хватит, чтобы перебить пару магов.       Он говорит о теле Юдзи как о комнате, в которую иногда заходит, чтобы скоротать время. Если сейчас Сукуна встанет и выйдет отсюда, мир увидит не Короля Проклятий. Мир увидит Итадори Юдзи.       Юдзи, который улыбается так светло, будто сам не замечает, сколько в нём жизни.       Юдзи, чьё имя потом поставят рядом со словом «резня».       Юдзи, который сломается, увидев на собственных руках кровь невинных.       Сукуна ждёт именно этого.       Почти с восторгом.       — Интересно…       Его взгляд лениво скользит по потолку.       — Как думаешь, кого сопляк будет оплакивать дольше?       Он делает вид, будто действительно размышляет.       — Учителей?       Сукуна усмехается.       — Или друзей?       Рваный вдох режет лёгкие Амэ.       Взгляд Сукуны цепляется за это, его улыбка становится шире.       — А может, мне начать… с тебя?       Умереть так внезапно и бессмысленно, словно примечание на полях, вдруг кажется почти невыносимым.       — Мальчишка так заботится о тебе, — насмехается Сукуна. — Снова рыдать будет.       Амэ знает: ей никогда с ним не сразиться.       Она никогда не ходила на миссии. Даже проклятий толком не видит из-за печати. Взрослые всегда держали её подальше, оберегали с такой настойчивостью, будто она не человек, а фарфоровая шкатулка, которую нельзя разбить.       Иначе что-то случится.       — Подойди, — внезапно велит Сукуна.       Тон снова наигранно мягкий.       Почти вкрадчивый.       Амэ не двигается.       Он недовольно прищуривается.       — Почему ты медлишь?       Упрёк звучит так, будто она обязана знать правильный ответ на любой его вопрос.       Сукуна вскидывает подбородок и скучающе цокает.       — У тебя что, ноги отказали? Если так, может, мне стоит их… отрезать?       Пальцы Амэ дрожат так сильно, что камисори вот-вот выскользнет.       Даже если она ударит, что это изменит?       Даже если вонзит клинок ему в горло и перережет всё до последнего хряща — это ничего не изменит. Тогда есть ли смысл бороться? Или правильнее принять исход? Амэ молчит почти минуту, прежде чем всё-таки спрашивает:       — Ты убьёшь меня, верно?       Сукуна остаётся неподвижным. Лишь через миг он опускает голову ниже, и тень падает на его лицо. Две пары алых глаз смотрят из-под тяжёлых бровей прямо ей в душу. Если, конечно, она у неё есть.       — Хм… — его губы смыкаются в раздумье. — Может быть.       Он снова облизывается.       — Но позже.       Сукуна лукаво прищуривается.       — А ты… будешь сопротивляться?       В груди поднимается что-то похожее на горький смешок. А внутри сталкиваются два одинаково бесполезных желания: принять исход и всё-таки не отдать себя так легко.       Зачем бороться с тем, кого невозможно одолеть?       Смерть от его руки кажется не наказанием, а естественным исходом.       Когда-то учителя твердили, что смирение тоже сила. Что нужно уметь уступать. Но разве смирение не та же слабость, только переодетая во что-то благородное?       Разве вся человеческая жизнь не такое же сражение с неизбежным?       Все лишь оттягивают миг, когда их тела уйдут под землю.       Тогда какой смысл быть сильной именно сейчас?       И всё же в людях с рождения заложено другое: бороться, цепляться, делать всё, чтобы выжить. Но в смирении есть соблазнительная простота. Почти свобода. Но что это за свобода, если цена ей — смерть?       — Какой в этом смысл? — тихо спрашивает Амэ.       Сукуна резко цыкает, щёлкая языком о нёбо.       — Забавно, — роняет он. — Как кто-то настолько жалкий может звать себя магом?       Амэ никогда не называла себя магом.       Никогда по-настоящему не верила, что имеет на это право.       — Какая, в сущности, разница?       Может быть, она уже выбрала.       Может быть, именно сейчас.       Сукуна ведёт подбородком и смотрит на неё внимательнее, чем прежде. До сих пор Амэ была для него лишь одной из тех незначительных фигур, что мелькают рядом с сосудом и не стоят ни мысли, ни взгляда.       Но теперь скука отступает.       И на её месте появляется что-то новое.       Интерес.       Почему Годжо Сатору и старейшины так берегут обычную девчонку без магии?       Силы в ней не чувствуется.       Пустая.       Безнадёжная.       И всё же её держат рядом так, будто в ней скрыто нечто, чего остальные боятся лишиться. Наблюдать за ней Двуликому удавалось редко. Амэ Кано почти не выпускают за пределы школы, не отправляют на миссии вместе с сопляком, а иногда и вовсе убирают с глаз долой.       Но спрятать её полностью так и не смогли.       Сначала Сукуна решил, что это очередная прихоть так называемого сильнейшего. Белобрысый ублюдок любит подбирать слабых. А потом девчонка заговорила о печати. И с тех пор любопытство не отпускало его ни на миг.       — Подойди.       Амэ остаётся на месте.       — Живее, — Сукуна скалится. — Если бы я хотел убить тебя, девочка, ты бы уже истекала кровью у моих ног.       Страх — самое честное человеческое чувство.       Она склоняет голову, будто признавая его правоту, и делает шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый отдаётся болью в колене после падения. Она останавливается совсем близко. Так близко, что чувствует исходящий от него жар.       Амэ почему-то продолжает смотреть ему в глаза.       Не из гордости.       Не из упрямства.       Просто кажется, что так правильно.       Сукуна медленно выпрямляется, отрываясь от спинки стула почти как кот. Он чуть запрокидывает голову, подставляя шею и подбородок.       — Продолжай то, что делала, раз уж начала.       Хмурый взгляд Амэ опускается к камисори.       Рука дрожит сильнее, чем ей хотелось бы.       — Ну же, что с тобой? — напевает Сукуна. — Будь смелой девочкой.       Это лицо Итадори.       Его тело.       Но его голос должен звучать совсем иначе.       Глаза, смотрящие на неё, принадлежат не ему.       Амэ медленно прижимает лезвие к его щеке.       Что, если ударить сейчас?       Вонзить клинок в горло и провести лезвием вниз. Вскрыть кожу. Заставить кровь залить белую футболку. Но следом приходит и другая мысль. Куда страшнее. А если это окажется не кровь Сукуны? Если пострадает Юдзи?       Внутри всё болезненно сжимается.       Лезвие вместо удара лишь с тихим шелестом снимает тонкую полоску щетины. Амэ моргает, пытаясь вернуть дыхание. Она вдруг не знает, куда деть свободную руку. Не на что опереться. Не за что ухватиться.       Собственное тело кажется неуклюжим и чужим.       Коротко мотнув головой, она отступает на шаг и едва не поскальзывается на мокрой плитке. Ладонь вслепую находит полотенце возле раковины. На ткани всё ещё виднеются следы крови, хотя раны давно нет. Она быстро вытирает лезвие, стараясь, чтобы ни одна капля не коснулась её белой блузки, а затем возвращается обратно.       Снова оказывается между широко раскинутых ног Сукуны.       Больное колено предательски подводит её и касается его бедра.       И в ту же секунду горячая и тяжёлая ладонь Двуликого ложится ей на голень.       Слишком уверенная в своём праве.       Пальцы медленно скользят выше, ей под колено.       Острые кончики когтей царапают чувствительную кожу.       От неожиданности Амэ стискивает челюсть так сильно, что начинают ныть скулы.       — Не дёргайся, — произносит Сукуна, не сводя взгляда с её лица. — Порежешь меня снова.       Что ему нужно?       Лезвие движется выше, вдоль линии челюсти. Амэ смотрит только туда, где металл касается кожи. Если дрогнет рука — пострадает Юдзи. Это единственная причина, по которой она остаётся. И Сукуна, кажется, прекрасно это понимает.       Его большой палец медленно скользит по внутренней стороне её ноги, словно он просто устраивает её удобнее. Движение настолько неторопливое, что в нём нет даже попытки скрыть намерение притянуть её ближе. Тело само хочет отпрянуть.       Амэ буквально вдавливает ступни в пол.       Если отшатнётся сейчас, что тогда?       Если покажет, насколько ей отвратительно его прикосновение?       Он лишь улыбнётся шире.       Но если бы это был Юдзи…       Если бы её коснулись его руки… Она просто спросила бы зачем. А он наверняка смутился бы. Запнулся. Покраснел. Итадори вообще никогда не тронул бы её без разрешения. Его доброта порой доходит до абсурда. Но никогда не становится грязной.       Сукуна же делает это легко.       Без спроса.       Без колебаний.       По телу проходит новый озноб. Спина начинает ныть всё сильнее. Равновесие медленно уходит. Ещё одно неверное движение — и камисори сорвётся. Амэ почти ждёт этого.       — Обопрись на меня, — бесстрастно произносит Сукуна.       Она резко закусывает губу.       До металлического привкуса.       — Нет.       Ответ вырывается раньше, чем она успевает подумать.       На губах Сукуны появляется короткая кривая усмешка. Он не спорит. Просто поднимает руку, перехватывает её запястье и без всякого усилия направляет свободную ладонь Амэ к своему плечу. Под тонкой тканью футболки Юдзи чувствуется жар тела Сукуны. Под пальцами глухо бьётся пульс.       Её собственные руки всегда холодные.       С этим Амэ давно смирилась.       Но тепло чужой кожи будто постепенно впитывается в ладонь, поднимается выше к локтю и плечу, вызывая неприятное ощущение, от которого хочется немедленно отстраниться. Она пытается подавить это желание и сосредоточиться на движении лезвия.       — Так-то лучше, — одобрительно произносит Сукуна.       Амэ делает новый проход камисори.       Щетина сходит тонкими полосами.       Металл тихо шуршит по коже.       В душевых снова слышно только этот звук, редкое капанье воды и дыхание.       Её — неровное.       Его — слишком спокойное.       Сукуна выглядит так, словно происходящее его искренне забавляет. Она же пытается сосредоточиться на простом действии. На чём угодно, кроме него.       Старуха когда-то говорила ей ждать. Произносила это так, будто время можно приручить. Будто однажды оно ляжет у ног покорным зверем. Но время никогда не было зверем. Оно было голодом. Медленным и терпеливым. Оставляющим после себя только кости. А Амэ давно научилась делать вид, что не замечает его течения.       Амэ ведёт лезвием в последний раз. Вдоль линии челюсти, под самым ухом, и замирает. Камисори на секунду останавливается. По позвоночнику пробегает холодок. Амэ медленно отводит бритву в сторону. Пена сползает по щеке, оставляя за собой чистую, бледную полосу. Она смотрит на результат. На его шею, открытую и незащищённую, на линию челюсти, которую она только что оголила, и на капельку воды, скатывающуюся к его ключице.       Она делает несколько шагов назад.       Сукуна не шевелится.       Его плечи расслаблены, голова чуть откинута назад, но алые глаза открыты и смотрят прямо на неё. В отражении она видит, как он провожает её взглядом, когда она отходит к раковине. Он задерживается на её затылке, на линии плеч, на том, как она опускает руки и сжимает край раковины, пытаясь унять дрожь.       Амэ поднимает глаза и встречается с ним в зеркале.       Она может сколько угодно говорить о бессмысленности сопротивления. Может рассуждать о смерти. Может убеждать себя, что ей всё равно. Но почему тогда сердце колотится так быстро? Почему пальцы до боли впиваются в край раковины? Почему тело продолжает искать выход?       Ей не хочется жить.       Не по-настоящему.       Но ещё меньше ей хочется умереть так, как хочет он.       Эта мысль оказывается неожиданно отвратительной.       Настолько, что внутри впервые за долгое время что-то дёргается.       Не надежда.       Не смелость.       Просто упрямое нежелание подчиняться.       Сукуна смотрит на неё в упор, будто он знает, что она задумала, и позволяет ей дойти до конца. Его красные глаза вспыхивают в тусклом свете лампы, и в этом блеске она читает что-то, что заставляет её внутренности сжаться, но она не отводит взгляд.       Она держится ровно, спокойно, даже позволяет себе выдохнуть медленно и размеренно, как будто ничего не происходит.       Пальцы на краю сжимаются крепче. Сердце колотится где-то в горле, но она заставляет себя дышать ровно, не сбиваться, не показывать ни страха, ни того, что внутри неё что-то щёлкает, защёлкивается, как замок, когда ключ поворачивается до конца.       Сукуна чуть приподнимает угол губ, но это не улыбка, скорее намёк на неё. Его глаза сужаются, становятся ещё более внимательными. Амэ медленно поворачивается от раковины, отступает на шаг от зеркала. Сукуна наклоняет голову чуть в сторону, следя за каждым её движением.       Амэ слегка прищуривается и позволяет себе одну вещь: едва заметную искру, которая говорит ему, что она не сдастся.       Уголок его губ дёргается сильнее.       И в следующий миг Амэ бросается к двери.       Это происходит без мысли, без предупреждения. Её тело решает за неё — ноги отрываются от кафеля, плечо врезается в дверной косяк, и она вылетает в коридор, не оборачиваясь, не проверяя, последовал ли он за ней.       Сердце наконец вырывается из-под контроля и начинает биться так сильно, что заглушает даже стук её собственных шагов по деревянному полу. Амэ бежит не разбирая дороги, она не останавливается.       Коридор тянется перед ней, лампы под потолком мелькают жёлтыми кругами, и она не позволяет себе оглянуться. Просто бежит.       За спиной на миг наступает тишина, а затем раздаётся смех.       Сначала тихий, будто он удивлён, будто она его действительно застала врасплох, но уже через мгновение этот звук разрастается, заполняет коридор, отражается от стен и догоняет её, обволакивая со всех сторон.       Низкий, раскатистый, почти восторженный, он звучит так близко, будто Сукуна бежит прямо за ней, хотя она не слышит его шагов. Амэ вылетает в главный холл, проносится мимо скамеек, мимо дверей классов, а смех не отстаёт — он становится громче, заливистее, почти безумным, как будто он наслаждается каждым мгновением, каждой секундой, когда она верит, что может спастись.       Амэ вылетает наружу и делает ещё несколько быстрых шагов по инерции, прежде чем её тело само останавливается.       Что-то не так.       Под подошвами больше нет асфальта. Нога уходит во влажную землю, и только тогда она замечает запах сырости, густой запах мха и прелых листьев, чего-то сладковатого, что оседает на языке, чего здесь быть не должно.       Воздух становится прохладнее.       Амэ медленно поднимает голову.       Вместо школьного двора перед ней тянется лес.       Высокие стволы уходят вверх и растворяются в переплетении ветвей. Листва почти полностью скрывает небо, пропуская лишь отдельные полосы света, которые ложатся на землю бледными пятнами. Между деревьями клубятся тени, и от одного взгляда на них по спине проходит неприятный холодок.       Несколько секунд Амэ просто стоит на месте, пытаясь понять, где именно закончился коридор школы и началось это место. В ушах всё ещё звучит смех Сукуны, ставший тише, приглушённый, будто он наблюдает за ней из темноты между стволами, и она знает — он здесь.       Амэ сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, она делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, которая сотрясает её плечи, а затем снова начинает бежать, не зная куда, просто прочь, просто вперёд, потому что остановиться нельзя, даже если лес не кончается.       Она не знает, где находится.       Она не знает, как сюда попала.       Она не знает, как отсюда выбраться.       Амэ бежит.       Она несётся сквозь лес, ветки хлещут по лицу, оставляя царапины, листья цепляются за волосы. Воздух со свистом врывается в лёгкие, и каждый вдох кажется слишком коротким, слишком поверхностным.       Кровь пульсирует в висках, ноги начинают неметь от напряжения. Она бежит из последних сил, просто вперёд, не думая о том, куда, потому что единственное, что имеет значение — это быть как можно дальше.       Лес кажется бесконечным.       Ветви хватают её за одежду, корни путаются под ногами. Она падает, встаёт, бежит дальше. Её колено снова ноет, в груди жжёт, но она не останавливается. И где-то на краю сознания Амэ понимает, что разум уже отключился, оставив только первобытный инстинкт — бежать, спасаться, не оглядываться.       Но сзади снова раздаётся его хохот.       Громкий и восторженный.       Амэ выбегает на поляну и резко тормозит, едва не упав.       Перед ней стоит храм.       Крыша с характерными изгибами, массивные деревянные ворота, резные карнизы. Будто здание сгорело и заново срослось, но неправильно. Дерево покрыто чёрными пятнами сажи, проёмы окон пусты и темны, и кажется, что внутри нет ни света, ни жизни. Только тени, которые шевелятся за стеклом.       Амэ уже знакомо это место.       Она крутит головой влево и вправо, лес вокруг неё пуст. Мёртв. Но между деревьями что-то двигалось, пряталось за стволами, исчезало каждый раз, когда взгляд пытался зацепиться за очертания. Амэ не может рассмотреть ни лиц, ни фигур, но чувствует на себе десятки взглядов.       Она бросается к храму.       Двери со скрежетом захлопываются за её спиной сами, эхо прокатывается по пустому залу. Едва она переступает порог, как за спиной раздаётся тяжёлый удар. Амэ вздрагивает и резко оборачивается. Створки уже сомкнулись. Она остаётся стоять неподвижно ещё несколько секунд, прислушиваясь.       Снаружи становится тихо.       А затем раздаётся топот.       Тяжёлый, множественный, словно десятки ног бегут по земле, окружая храм. Сухие руки скребут по стенам, царапают дерево снаружи ногтями. Амэ слышит, как что-то огромное мечется вокруг здания, не решаясь войти и она знает что это не Король Проклятий.       Эти тени, знакомые ей до боли, до дрожи в коленях.       С судорожным вздохом Амэ отрывает спину от двери и медленно начинает шагать вперёд.       Внутри храм кажется бесконечным.       Анфилада комнат, сёдзи, длинные тёмные коридоры. Каждый шаг отдаётся эхом, которое ещё несколько секунд дрожит под высокими потолками, прежде чем раствориться в тишине. Свет проникает сквозь щели в деревянных перекрытиях и ложится на пол неровными белыми полосами.       Амэ ловит себя на том, что невольно начинает оглядываться.       Тени ползут по стенам, вытягиваются и меняют очертания при каждом её движении, словно живые существа, терпеливо наблюдающие из укрытия. За бумажными перегородками что-то тихо потрескивает, скрипят старые балки.       Чем дальше она идёт, тем сильнее становится ощущение, что коридоры не заканчиваются. Одни двери сменяют другие, комнаты переходят в комнаты, а одинаковые деревянные галереи тянутся вперёд, заставляя её на мгновение усомниться, что она вообще движется в правильном направлении.       Только храм ей этот давно уже знаком.       Амэ останавливается на пороге следующей комнаты.       Вместо пола — пропасть.       Огромный провал, уходящий вниз, в бесконечную темноту. Края комнаты обрываются так ровно, будто кто-то вырезал кусок острым лезвием. Никакого перехода, никаких ступеней — только зияющая пустота, из которой тянет холодом.       Амэ осторожно подходит ближе.       Тьма внизу бушует, поглощает взгляд, затягивает его в себя. Амэ наклоняется вперёд, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, и в тот же миг тяжёлая рука ложится ей на плечо.       Она замирает.       Холод пробегает вдоль позвоночника.       Она не слышала, как он подошёл.       Не было шагов.       Не скрипнули доски.       Не шелохнулся воздух.       Ещё секунду назад за её спиной никого не было.       Амэ знала это совершенно точно.       Поэтому, когда чужой голос звучит совсем рядом, её сердце на мгновение просто останавливается.       — Догнал.       Амэ резко оборачивается, но оказывается слишком поздно. Он уже стоит вплотную за её спиной. Его нога вклинивается между её ног, не позволяя отступить назад. Тяжёлая ладонь лежит на плече, а широкая грудь касается её спины.       Его присутствие заполняет собой всё пространство. Он не прижимает её к себе и не удерживает силой. В этом просто нет необходимости.       Ей некуда больше бежать.       Амэ стискивает зубы и пытается сделать шаг в сторону, но пальцы на её плече тут же сжимаются сильнее. Она успевает только почувствовать, как его ладонь вдруг смещается.       Никакого замаха.       Никакого движения, которое можно было бы заметить заранее.       В одно мгновение Сукуна стоит за её спиной, а в следующее мир уходит из-под ног. Воздух вырывается из лёгких вместе с коротким вскриком. Перед глазами всё переворачивается. Пол исчезает, стены растворяются во тьме, и на несколько бесконечно долгих секунд остаётся только пустота.       Ветер ударяет в лицо с такой силой, что становится трудно дышать. Волосы взлетают вверх, одежда рвётся вслед за воздушным потоком, а сердце болезненно проваливается куда-то вниз.       Амэ инстинктивно дёргается, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но вокруг нет ничего. Ветер ревёт в ушах. Темнота раскрывается вокруг бездонным провалом. И где-то совсем рядом раздаётся знакомый смешок.       Они падают вместе.