Don't let my ignorance prevail

      Я провел всю ночь, переводя наши песни в музыкальный текст. Промучился я с этим до глубокой темноты, с новой перспективы размышляя над клавишными партиями, усложняя их и модифицируя, зная о новых возможностях нашего звучания и об уровне навыков нового участника. Ко мне постепенно приходило осознание того, что в усложненном варианте наши песни наконец-то обретали раньше недостающую им сбалансированность: у меня были довольно изобретательно сыгранные гитарные соло, а вот клавиши там были как мертвому припарка, непонятно было, зачем они нужны в том формате, который был раньше. Теперь я это видел. Может, из-за этого дисбаланса лейблы и не обращали на нас никакого внимания. Я начинал понимать, что именно этого мне не хватало в нашем звуке, и проблема, оказывается, крылась не только в том, что прошлый клавишник вдруг стал в наглую прогуливать все наши встречи.       Утром, когда я очнулся в своей постели, проспав от силы часа три и с трудом стараясь собрать мысли в кучу и выяснить, что запланировано на сегодняшний день, я вспомнил про свои рабочие обязанности и про клавишника – причем о последнем я думал неожиданно просто, будто успел уже примириться и с загадочным для меня феноменом его существования, и с тем, что мне нужно с ним лично взаимодействовать. Теперь меня не так сильно пугал факт его вынужденного присутствия в моей жизни, мозг будто принял вызов как таковой, и теперь, если я и думал про Вирмана, то это не было мрачным планом по избавлению от него, а скорее пространным поиском возможности найти с ним общую почву. Но и эти мысли были со мной недолго: стоило мне выйти на улицу, восстанавливая привычный путь до автобусной остановки, от которой я добирался до работы, как я сразу же забыл обо всем кроме некоторого раздражения по поводу необходимости вновь возвращаться к серой рутине вместо того, чтобы шагать прямо навстречу неизбежному успеху нашей группы.       Работа часто закидывала меня в Хельсинки: я был чем-то вроде курьера, туда-сюда возил документы от одного человека к другому. Вообще, в таком случае уместно было бы уже обзавестись машиной, но возраст не соответствовал для получения водительских прав – да, я ни черта не могу делать нормально в этой стране, пока не стану совершеннолетним! – но дорога, как ни странно, меня не сильно выматывала. Иногда, правда, мне приходилось сидеть в офисе и обновлять информацию в базе данных, но это случалось только в крайних случаях, монотонную работу я не выношу и привыкнуть к ней не сумел, так что без сомнений кидался развозить бумажки всяким прорабам и различного рода важным шишкам, только бы не сидеть на месте. От этого были свои плюсы: я всегда брал в дорогу три-четыре кассеты, чтобы занять себя хоть чем-то полезным, и мой Walkman беспрерывно воспроизводил новинки, которые мне удавалось раздобыть, как и платиновые альбомы из моей коллекции. В этот раз мой выбор пал на Стива Вая, с его крышесносным альбомом “Passion and Warfare”, и я весь день катался по городу, слушая исключительно его, намеренно проехав пару раз нужную остановку, потому что черт возьми, это просто прекрасная музыка, пусть металлисту вроде меня и не положено в открытую слушать Вая. Во всяком случае, тогда у меня в голове была целая куча недоразумений касательно тяжести того, что я должен слушать, и даже сам Гитарный Бог не был для меня достаточно тяжелым. Но не могу же я, будучи в здравом уме, отказывать себе в таком невероятном, хоть и немного постыдном, удовольствии?       Вай не заебал меня даже к вечеру, ведь я все-таки переключался на другие кассеты пару раз. Когда все дела в столице были сделаны, а часовая стрелка уже перебралась за отметку в восемь, я вспомнил, что мне необходимо еще пересечься с Вирманом. Черт, я был настолько безалаберным, что даже не договорился с ним о конкретном времени и месте, и как только я понял это, сразу же рванул искать ближайший телефон. У меня совершенно не было представления, где мы можем с ним встретиться. Хорошо хоть догадался его номер спросить, придурок!       Я добрался до трубки и сразу же набрал клавишника. Мне повезло, что принял звонок именно он: предположительно, на другом конце провода мог оказаться кто угодно из его семьи, а у меня не было желания никому объяснять, кто я такой и что мне нужно от Янне. Он не сразу меня узнал. Коротко представившись, я уведомил его, что смогу приехать в приделах часа, что ноты для него готовы, и предложил привезти их ему прямо домой – профессиональная деформация, не иначе. Вирман отказался, невнятно оправдываясь поздним часом, поэтому предложил вместо этого увидеться в круглосуточной забегаловке в том же районе. На это я мог лишь пожать плечами – если хочет, то пожалуйста, мне все равно, куда ехать.       У меня были некоторые опасения касательно того, что встреча выдастся крайне неловкой, но я был к этому готов. На самом деле мне было глубоко все равно, насколько плохо все пройдет, потому что у меня впервые за долгое время было просто отличное настроение, признаться, даже немного нездорово отличное. Мне кажется, это Вай виноват был. Слишком прекрасный альбом.       В забегаловке сильно пахло жареным луком и мясом. Я ворвался туда под мощнейший гитарный запил, чувствуя себя не меньше, чем богом, и никакие похабные запахи данного заведения это ощущение не портили. Такое амбре сильно вдарило по моим рецепторам, голоден я был просто зверски, но с заказом все-таки решил немного подождать. Янне одиноко развалился за одним из столов, со стаканом газировки в одной руке и потрепанным выпуском “Helsingin Sanomat” в другой. Он разглядывал газетенку с отсутствующе-скучающим видом, а как заметил меня, тут же откинул ее на противоположный край стола – похоже, на то место, где ее оставил предыдущий читатель. Выпрямился, убирая с лица незаинтересованную мину и становясь чересчур деловито-сосредоточенным. Я позволил себе чуть ухмыльнуться, заметив эти перемены: это было весьма забавно, особенно то, что он пытался не улыбаться слишком явно. Неужели рад меня видеть? Умоляю, не стоит. Я приземлился напротив него. На стол, поверх газеты, которую Янне мучил секундой раньше, шлепнулась стопка изрисованных моим собственным корявым и быстрым почерком нотных листов, и они веером рассыпались вокруг.       — Это оно?       — Оно самое. Он принялся поочередно рассматривать мои каракули.       — Всю ночь вчера потел над этим, — с гордостью заявил я. — Это мясорубка, самая настоящая. Там еще комментариев куча. Специально для тебя старался, чтобы ты не скучал. Янне мягко рассмеялся, хаотично пробегая взглядом по каждой странице.       — Выглядит достаточно нескучно, да, — он разворачивает на меня один из листков, показывая пальцем на зачириканный синей ручкой нотный стан; видимо, здесь мне уже очень хотелось спать, и переносить на чистовик этот фрагмент показалось излишним.       — А это играть нужно?       — Нужно, еще как, — смеюсь я. — Это самая охуенная часть.       — «Крик умирающего лебедя», — окрестил мое творчество Янне.       — Типа того. «Параноидальный бред самоубийцы». Вирман опять хихикнул, и я разулыбался сам. Если у него есть чувство юмора, то все не так плохо.       — Сколько их тут... штук десять! — он стал собирать раскиданную по столу бумагу обратно в стопку. — У кого-то и правда выдалась бессонная ночь.       — Практикую иногда. Он чуть прищурился, внимательно всматриваясь то в одну, то в другую часть музыкального текста и пытаясь разобрать, что я там изобретал. Его глаза быстро пробежали каждую страницу заново, а я терпеливо ждал, наблюдая за его взглядом и подмечая небольшие изменения в его лице.       — Отлично, я все это дома перечитаю еще раз, — сообщил он, прерываясь. — А то у меня есть подозрение, что местами ты тут намудрил.       — Я же говорю, клавишные партии – в стадии разработки. Все пожелания и замечания принимаются.       — Да... я бы это сперва сыграл все, а потом можно подумать, что изменить, а что оставить.       — Обязательно, — соглашаюсь. — Этого от тебя и жду. Янне снова смотрит на меня. У него такие смешные губы, что даже когда он был спокоен, казалось, что он слегка улыбался.       — Ты всю музыку пишешь?       — Я пишу гитары. И лирику. А клавиши – мы вместе с Яской, ну, кроме этих, — я стукнул пальцем по странице, которую Вирман держал в руке. — Там сто процентов есть всякая дичь. Прошлый парень особенно не заморачивался над своими партиями, так что я это все почти заново придумывал.       — А как... — Янне расстегивает куртку и стаскивает ее с себя с легким потрескиванием статического электричества. Под ней оказался плотный шерстяной свитер с оленями. Я улыбнулся, заметив, как несколько волосинок на его опрятно причесанной голове приподнялись вверх. — Как ты вообще все это себе представляешь? Просто здесь много всего, правда, ты хочешь, чтобы я и соло играл?       — А почему нет? Гитарные соло у нас однозначно будут всегда, можно и синтезаторные добавить. Играешь ты круто, я это уже понял, а представь, какой разъеб будет с двумя ведущими инструментами? Злющая метал-симфония.       — Здорово, — он тычет в листок. — Вот это выглядит как потенциальный соляк. Я привстаю и тянусь через стол, чтобы посмотреть, куда он показывает. Не сразу разглядев, что именно привлекло его внимание, я придвигаюсь еще ближе и переставляю руку, случайно задевая его кисть. В эту же секунду послышался щелчок, и меня хлестнуло довольно сильным разрядом электричества, и мы вместе вскрикнули от неожиданности.       — Твою мать! — я резко отпрянул, звонко смеясь. Янне и сам зашелся громким смехом. — Незачем меня так херачить, чувак!       — Извини! Хотя, может быть, ты и заслужил, — в его глазах запрыгали искорки.       — Это еще почему?!       — За «Янне Вирмана», — хохотнул он. — И за вчера.       — А ты что, не Янне Вирман?       — Просто Янне, — поправляет он меня. — Не надо разводить демагогию. Имени достаточно... Аллу.       — Вот с этим полегче, — я проигнорировал неназойливую критику моего поведения на репетиции. — Алекси.       — Так и договоримся, — он снова улыбнулся. — Я – Янне, а ты – Алекси. Мы быстро переметнулись обратно к обсуждению партий. Похоже было, что мои наброски ему действительно приглянулись, и некоторые пометки его даже веселили, например, когда я менял музыкальные термины на фразочки собственного авторства, вместо «форте» подписывая «хуярь», или вместо «меццо-форте» - «хуярь скромнее». Мне казалось забавным, что он сам пока не рисковал применять при мне нецензурщину, но и не исходил нравоучительным калом, когда брань сыпалась с меня. Более того, особенно филигранные ругательства работали на него моментально, и из-за них он потом еще некоторое время не мог успокоить смех. Кажется, контакт был найден. По крайней мере, мои шутки в него попадали с завидной регулярностью.       Долго засиживаться мы не стали: было уже достаточно поздно, он быстро засобирался, торопясь поскорее вернуться домой, да и на мне рабочий день не отразился бесследно. Мы вышли на улицу, и я сразу же сунул в рот сигарету, замечая, как Янне голодным взглядом проводил пачку, которую я спрятал в карман.       — Ты курить хочешь? — спросил я бесцеремонно. Янне теперь упорно пытался игнорировать мои действия.       — Я не курю, — тихо ответил он, но мне было очевидно, что он подвирает.       — Можешь просто попросить, ты знаешь, — я настойчиво стал рассматривать его лицо, а он все смотрел вперед, не желая сталкиваться со мной взглядом. Страшно представить, как же много проблем в его башке, если он даже этого себе позволить не может.       — Да мне не нужно. Вредно, вообще-то. И вонять будет. Не хочу.       — Твое дело, — я глубоко затянулся и с великим наслаждением вздохнул, назло ему, чувствуя, как мои легкие наполняются дымом, а голову начинает приятно кружить от кислорода и никотина. — Я же не заставляю. Янне шумно сглотнул и поморщился. Я знаю, что он уже передумал, вопрос только, окажется ли он достаточно стойким, чтобы все-таки воспротивиться соблазну.       — Просто не хочу привыкать, — будто оправдываясь, продолжил он.       — Справедливо.       — ...если начну курить – не смогу остановиться.       — Это ж не наркота. Стоит захотеть – очень быстро прекратишь. Да и вообще, так можно про что угодно говорить.       — Наверное, — отозвался он, тут же добавляя, намного тише: — Если начну играть с тобой – тоже, видимо, остановиться не смогу. Меня его слова кольнули. Может, он имел в виду что-то другое, но в контексте наркотиков прозвучало странно. Это, типа, значит, что я неблагонадежен? Что мне доверять нельзя, или что общаться со мной – значит навлекать на себя неизбежные страдания? Как мило, не хватает мне собственных мук совести.       — Что бы это значило? — интонация была спокойной, совершенно прозрачной, но, кажется, Янне истолковал мое спокойствие как агрессию.       — Да ничего особенного, — примирительно начал он. — Просто, ведь это так. Я не смогу уйти.       — Я не дьявол, — сухо ответил я. — Мне ни твои жертвы не нужны, ни кровавая подпись. Клавишник нервно облизал губы, а я, заметив это, мысленно дал себе рукой по лбу за неоправданную раздражительность.       — Я хочу, чтобы всем было в кайф, только и всего, — произнес я, стараясь звучать как можно более безобидно. Подумает еще, что я грубиян.       — Тогда, может быть, и сработаемся, — подытожил он. — Знаешь, вообще-то, это комплимент был, а не претензия. Я поднял на него глаза: Янне тоже смотрел на меня, словно ждал, что я продолжу, или отреагирую хоть как-нибудь, но я так и не нашелся с ответом.       Мы прошлись до его дома, я вызвался проводить его – несмотря на усталость, мне никуда спешить не хотелось. Диалог у нас не особенно клеился, но я его и не форсировал. Было достаточно того, что Янне казался спокойным и довольно расслабленным, его не тревожило наше молчание, так же, как и периодически возникающие спонтанные темы. Под конец, когда мы остановились перед его домом, мне показалось, что нельзя разойтись просто так – у меня было ощущение, что я мог задеть его, и мне искренне хотелось это исправить. Достаточно уже ярких впечатлений о себе оставил, со всеми своими выкрутасами, так что стоило каким-нибудь образом острые углы сгладить, и я замялся, подбирая слова так, чтобы снова не щегольнуть перед клавишником дерьмовым характером. Однако, он меня опередил.       — Спасибо за ноты, наверное? — тепло улыбнулся он, вытаскивая меня из молчаливой неопределенности и протягивая мне навстречу свою ладонь. Я крепко ее пожал, на этот раз без показушной демонстрации силы – просто коснулся его, дружелюбно, типа я открыт к любому диалогу, все дела.       — Да не за что. Знаешь, позвони мне, если будут какие-то идеи, я бы с радостью послушал, что ты захочешь изменить. Он несколько раз согласно кивнул, улыбаясь мне своей кошачьей улыбкой. Надеюсь, все правда хорошо.

***

      Будни снова накрыли меня с головой. Не буду сильно уходить во всю эту нудную скучищу, скажу только, что это уже третье место, где я за этот год работаю. С телемаркетингом не сложилось, потому что это полная брехня, ненавижу впихивать людям то, что они в гробу видали. Не сложилось и с другим местом, там надо было быть чем-то вроде мальчика на побегушках – и нет, быть курьером – это не то же самое – плюс, начальство было гниловатое; может, я мог бы и стерпеть, но моя вспыльчивость не позволила. Из-за нее я когда-нибудь окажусь в глубокой жопе. Будто до сих пор не оказывался.       Если закрыть глаза и очень постараться, напрячь всю свою фантазию и остатки мозговых извилин, можно придумать себе любую картину будущего, представить себя покорителем любых гор, вообразить себя исторической фигурой мирового масштаба и заодно прочитать, какие триумфальные слова будут выгравированы на могильном камне, под которым рано или поздно окажется твой бездыханный труп. Погружаться в мечты я любил, и меня часто уносило в те отдаленные степи, где я был, что называется, и швецом, и жнецом, а еще и на гитаре мастерски исполнял неподражаемые запилы. Но у таких безобидных грез была и обратная сторона, нагоняющая тревожное, мрачное настроение, потому что мечты и мысли о будущем – разные вещи, хоть и идут бок о бок. И вот будущее меня скорее угнетало, чем заставляло браться за гитару.       Больше всего меня бесит неопределенность. Я не могу контролировать обстоятельства, и никто вокруг не может, и я не понимаю, как в таких условиях люди вообще живут и делают свои дела. Сегодня я смотрю видак и разучиваю лики Пола Гилберта по восемь часов кряду, а завтра меня сбивает машина, например. Вот пиздец! И зачем я тогда все это делал?       Такая мрачнуха частенько крутилась у меня в голове, и сводилась по итогу к одной единственной вещи: не слишком солнечному настоящему. Если меня завтра собьет фура, с какой-нибудь комичной надписью вроде ‘Jos ei tehdä hyvää, ei sitten tehdä ollenkaan!’* то это, по большому счету, не сильно-то меня расстроит. Может, даже, и повеселит. Главное, в таком случае, насмерть, потому что калекой я уж точно не протяну, нет во мне настолько непоколебимой воли к жизни, чтобы без рук и ног читать проповеди и говорить о счастье и любви. Мне кажется, что все, что я сейчас делаю, нужно лишь для того, чтобы спастись от тупорылой действительности сегодняшнего дня: чтобы в глаза не видеть очередную говенную работу и не выдавливать из себя смирение каждое утро ради того, чтобы дожить до вечера.       Так что, когда я возвращался домой, я играл. Кстати, могу с уверенностью сказать, что у меня появилась новая мотивация – не без помощи клавишника.       Знакомство с ним буквально пнуло меня под зад, настолько сильным оказалось впечатление. Заставило, скажем, немного свое эго заткнуть и трезво поглядеть на то, что я действительно умел. В какой-то момент я даже удивился тому, насколько меня все это взбудоражило и даже, наверное, перевернуло. Ну, а если не перевернуло, то что-то во мне явно накренилось, или встало на дыбы, короче, я теперь не мог сидеть на месте спокойно, зная, что у нас впереди всего-то штуки три репетиции прежде, чем мы выйдем на сцену. Мне нужно было играть, практиковаться, учиться, и я даже спать из-за этого нормально не мог. Я просто не мог успокоиться. У меня все время в башке крутился Вирман, с его этими пальцами, порхающими по клавишам. Черт, хорошо же он играл.       Я садился за ужин и думал про Янне. Чистил зубы и думал про Янне. Видел инструмент – ну, куда же здесь без мыслей про Янне?       Пытался унять свою зависть. Но все же, зависть – это, наверное, не совсем то, что я испытывал. Не в полной мере то. Там была целая мешанина из мыслей, такая каша, что не разгребешь. Ну правда, сдалась ему эта группа, если он по джазу прется? Он же кинет нас через пару месяцев! А такой крутой парень. Мне теперь нужно как-то его удержать, наверное. Черт возьми, слишком много мыслей, я просто не выношу в этом всем копаться. У меня не хватает сил мириться с собственной головой.       Нет, все-таки, удерживать я его не буду. Пусть идет на все четыре стороны, если ему потребуется. Все должно быть честно. Не нужно мне таких одолжений, я хочу, чтобы приоритет у всех был один. Надо себе это повторять каждый раз, чтобы случайно не очароваться и не начать виться вокруг него, как это чуть было не произошло с Пирисъёки.       А еще меня медленно поджаривал стыд. Я лжец, я это прекрасно знаю, и я постоянно пытаюсь себя обманывать, и каждый раз выходит тупо, боком – только лишь для меня. Хорохорился перед Янне, показывая, какой я крутой и независимый, но, к сожалению, я сам знаю, что я идиот, и выпендриваюсь непонятно для каких великих целей. Стоит остаться одному – все, пожалуйста, где оно, твое великое величие? Я знаю, что никогда не справлюсь один. И, наверное, за завесой своей павлиньей натуры я не могу справедливо оценить, насколько нам всем нужен этот человек, который и сам-то, пожалуй, своей ценности не понимает.

***

      Предчувствие, которое возникло, когда мы распрощались с ним после нашего легендарного знакомства, меня ни капли не обмануло. Во всяком случае, по той части, что он вызубрит все свои партии как миленький. К следующему разу Янне настолько хорошо все знал, что даже немного тошнило: сидит, подобравшись, и наяривает на десятипроцентной громкости ту хренотень, которую я выдумывал для него. Звучит сложно, но как будто бы вымученно, а жаль, ведь на гитаре, когда я пробовал обыграть его партии, казалось целостно. Ладно, у нас все еще есть немного времени, чтобы их внимательно пересмотреть и обдумать. Может, у него самого идеи появятся. Так и не позвонил, зараза.       Мы играем. Мне сегодня очень нравится, как звучит Хенкка. Он сосредоточен, видно, что чувствует приближающийся концерт. У него все идеально настроено, а еще он где-то наскреб денег на новый усилитель, перегруз на басу мощнейший. Хенкка много мяса добавляет звучанию гитар, и от этого общая картина делается в разы злее и насыщеннее. Говорю ему, что мне в душу запал его усилок: он смеется и отшучивается в ответ, параллельно восторгаясь новыми возможностями своего инструмента. Предлагаю ему сыграть другую последовательность квинт, и вставить где-нибудь беглую мрачную кварту. Добавить драмы, чуть-чуть. Мы останавливаемся, пока он думает, какой из вариантов будет звучать лучше.       Сегодня воздух разряжен. Все легко и непринужденно, у парней отличное рабочее настроение, да и я свой сквозняк немного прикрыл – никого обижать до гробовой доски я не хочу. Допустим, что я просто встал с нужной ноги.       Расслабленным казался даже Вирман. Они периодически переговаривались с Яской, Хенкка ему тоже явно симпатизировал, мне кажется, они с ним сдружатся. Это было бы круто. На Але Янне смотрел с несколько большим почтением, чем на остальных, и вроде даже немного стеснялся его – и тому было, в моем понимании, довольно логичное объяснение: Куоппала был наблюдательным, и, пусть не очень разговорчивым, если что-то его внимание привлекало, он мог дать емкое и довольно мудрое замечание, даже если дело не касалось музыки. Все они – славные ребята, и я не лукавлю, когда говорю о том, что дорожу этим коллективом.       Вирман, однако, штука непонятная. Все выучил, какой хороший мальчик – ну, а что, плохой, что ли? – но я все жду его реакции. Он играл ровно то, что я хотел от него слышать, но у меня было ощущение, что за рамки записанных партитур он намеренно не выходит. Либо все еще стесняется, либо не хочет лишний раз со мной в диалог вступать, но мне этот диалог необходим: да, пускай музыка моя, но ведь он за свой инструмент отвечает, и по своей части он явно профессиональнее, чем я! Хорошее произведение звучит складно на любом инструменте, но я же помню тот фурор, те огненные пальцы, и где это все? Надо как-то вывести его с фона, намекнуть ему, чтобы добавлял побольше красок, а как именно он будет это делать – вопрос скорее к нему, чем ко мне. Не могу понять, скучает ли он, но не признается, или ему действительно мои идеи кажутся полноценными. Во второе не верю: десять страниц фантазий, за одну ночь? Естественно, нужны серьезные корректировки – поэтому оно и звучит так, как звучит.       Но это только лирическое отступление. Просто он выглядит так, будто видит меня впервые. Да, знаю, опыт был не самый приятный, но тут я для него будто в чистую страницу превратился. Или в пустое место, что более вероятно. Может, я поторопился с выводами после прошлого раза, подумав, что взаимодействие между нами хоть как-то налажено? Ведь в забегаловке он смеялся с моих шуток, это уже что-то. Да еще и комплимент попытался мне сделать, во всяком случае, как он это объяснил. То есть, в целом, мог бы мне хоть что-нибудь сказать, кроме этого своего душного «привет». Теперь же он почему-то разговаривать со мной не сильно хочет, зато постоянно украдкой палит в мою сторону, думая, что я не замечаю. Ему его партии не нравятся, и он не хочет сотрясать воздух, высказывая свое мнение? Мне такой нейтралитет претит. Да лучше бы мы крыли друг друга хуями, черт подери, и ведь он умеет, я же видел, его только нужно немного позлить, и тогда он клавиши несчастные так терзает, что сердце содрогается. Может, я просто тороплю события, мы ведь не стали лучшими друзьями за один более-менее успешный личный разговор. Продолжительно смотрю на него, и не могу определить, здесь ли он, с нами, или опять в потустороннем единении со своими янневирмановскими мечтаниями. Нет, я так не могу.       Кое-как мы все же доиграли до конца сессии. Вообще, нет, не кое-как, мне на самом деле понравилось. Очень понравилось. Янне и правда делал нам хороший звук. Мне очень хотелось его дернуть и спросить, что он вообще по поводу всего этого думает, как ему наша музыка в целом, может он, со свежим восприятием, слышит то, чего не слышу я? Он правда мог бы дать отличную обратную связь, я уже десять раз сказал, что снимаю шляпу перед его навыками и знаниями, так что любое высказанное им мнение могло бы оказаться полезным. Тем не менее, я решил пока что не вмешиваться. Может, ему нужно сперва немного привыкнуть к нам, чтобы он включился? Я не хочу гнать на него, а мне кажется, что все, что я могу ему сказать, он воспримет на личный счет. Мы вроде только-только оба успокоились.       В тот раз мы дружной толпой покидали репетиционную. Хенкка и Яска шли немного впереди, наперебой что-то втирая Вирману, а тот слушал их, оборачиваясь то на одного, то на другого, и явно не знал, кому отвечать в первую очередь. Они смешные, все трое. Але меня чуть затормозил, и мы с ним поплелись вместе, в паре метров позади них.       — Твои страхи не оправдались, — пространно замечает Куоппала.       — По поводу Янне? — уточнил я. Мне показалось, что часть его фразы я вообще прослушал, пока наблюдал за тем, как музыканты наседают клавишнику на уши, не давая ему вставить ни слова, при том, что они явно хотели говорить не друг с другом, а с ним – он даже шел посередине. — У меня и не было страхов. Только сомнения. Але пожал плечами.       — Вы пока не особо общаетесь, да?       — Ну, я его не игнорирую, если ты про это, — сказал я, заранее предугадывая, что Але будет меня подталкивать быть к Янне радушнее.       — Он отлично играет. И явно хочет тебе понравиться. Я фыркнул, но все же улыбнулся.       — Это он тебе так сказал? Передай: может мне цветы с конфетами подарить, если хочет.       — Мне так кажется, — объяснил Але. — А ты сам-то что думаешь? Впечатлен?       — Впечатлен, конечно, — соглашаюсь я без особого труда. — Просто ему будет тяжело.       — Он справится, — с уверенностью говорит гитарист. — А если ты его поддержишь, то он вольется быстрее.       — Да-да. Я же говорил с ним. Он знает, может мне позвонить, если что. Я готов помогать. Знаешь, вообще-то, я не монстр. Але тихо вздохнул, и в этом вздохе, мне показалось, проскользнула теплая, невыразимая грусть.       — Никто и не говорит, что ты монстр, Аллу. Просто не скупись на приятные слова. Тебе ничего не стоит, а ему будет легче. Куоппала улыбнулся и мягко приобнял меня за плечо, видя, что я задумался, копаясь в смысле сказанных им слов.       — Я надоедать не хочу, — выдавил я через какое-то время. — И не хочу делать из себя какого-то... ну... спасителя, типа без меня он ни хрена не сумеет. Не хочу быть персоной особой важности.       — Видишь ли... — мы оба ненадолго примолкли, следя за тем, как Яске прилетел щелбан от Хенкки, и первый живо захватил в охапку снега и выкинул его басисту в лицо. Янне заржал, отходя подальше, чтобы и его не зацепило, а потом обернулся на нас с Але: Яска повалил Хенкку в сугроб, и Янне протянул руку перед собой, указывая на все это снежное безумие, и смеялся, не в силах остановиться.       — Это они из-за перчатки, — крикнул нам Вирман. У меня даже немного зачесалось к ним присоединиться, правда не знаю, на чьей стороне – что тот, что другой, оба могли запросто отвесить мне люлей. Меня, на секундочку, это не пугает, но у нас шел эмоционально важный диалог с Куоппалой, так что придется вписаться в бойню позже.       — Ты что-то говорил, — напомнил я гитаристу.       — Хочешь ты этого или нет, Аллу, ты – все равно «персона особой важности». Без тебя решения не принимаются. Твое мнение ему важно вдвое больше, чем мнение любого из нас, и не только потому, что ты лидер. Это ты ему испытание устроил, не мы. Сколько бы мы его не нахваливали, он не раскроется, пока не увидит, что им доволен ты.       — М-да, — протянул я. — Но лгать я ему точно не хочу.       — Зачем лгать? — Але внимательно посмотрел на меня, останавливаясь. На заднем плане громко скулил Яска, которого Хенкка все-таки переборол, а Янне улыбался, смотря на их драку, и морально поддерживал то одного, то другого, то сразу двоих. — Ты же сам сказал, что впечатлен. Если ты напомнишь ему об этом, и что тебе нравится, как он играет – этого будет более, чем достаточно.

***

      — Сука! Гитара взвизгнула, разнося фальшивый звук по комнате; инструмент вяло повис у меня на плече, гриф клюнул к полу. Что-то со мной сегодня было не так. Хотя, я знал, что именно – Янне. Я не могу слушать и себя, и его одновременно. Мне ни черта не нравится, то есть, играет-то он безукоризненно, но все равно все звучит дерьмово. Всему пиздец. Сраное говно. И менять что-то уже поздно, гений все выучил. Ладно уж, если мы альбом писать будем, я еще доберусь до него. Альбом будет безупречным, а сейчас – сосредоточимся на концерте. Все равно из толпы никто ни хрена не поймет – только то, понравилось им, или нет. Мое мнение никто там спрашивать не будет.       — Все, пиздец, Алекси устал, — шутливо язвит Яска, на что я изобразил самый смертоносный свой взгляд из тех, которые были у меня на вооружении. Еще одно слово, и я его лично в снегу закопаю.       — Я тоже устал, — заявляет Хенкка.       — Ты бы вообще помолчал, со своими четырьмя струнами, молодежь, — буркнул барабанщик. Хенкка возмущенно на него оглянулся, в абсолютном негодовании: видимо, они еще не до конца решили ту ситуацию с перчаткой. — Может, хватит? Без обид, просто все уже идеально. Мы не прыгнем выше головы, Алекси, ты сам прекрасно знаешь.       — Нарываешься на драку, да, Яска? — я чуть приподнял брови. Придушу его в курилке. — Послушайте. Я... не знаю, вам не кажется, что материал все еще сырой?       — С гитарами точно все в порядке, — говорит Куоппала. — С моей, по крайней мере. У меня совсем не было настроения веселиться. Концерт был прямо на носу. Может, дополнительно потренироваться стоит? Еще денек в студии? Черт возьми, я не знаю, что делать.       Взглянул на Вирмана: он притаился за своим инструментом, явно боясь напоминать о себе, потому что подозревал, что буря может настигнуть его, и исход будет летальный. Недовольство Яски было оправдано. Барабаны были в порядке. Бас был в порядке. Да все было, черт возьми, отлично. И ужасно одновременно.       — У меня есть решение для всех проблем, — говорит Александр вдруг, вытаскивая из кармана смятую пачку сигарет. Мы дружно переглянулись: действо длилось уже приличное время, естественно, все хотели передохнуть. Але тут же выдвинулся в моем направлении – он прекрасно знает, что я хочу курить чуть ли не сильнее всех.       — Ну что, тогда швартуемся, шкипер? Рот слюной наполняется в один момент – страшное дело. Киваю Янне: «Пойдешь?» — на что рассчитываю? Конечно же, он не пойдет – в ответ только его стандартная улыбочка, которой пора уже специальное название дать: она означает «извините, мне так неловко, ох, извините меня пожалуйста, ой, я совсем не понимаю, как же так вышло, жутко неловко, но вынужден вас огорчить: боюсь, что мой ответ – отрицательный». Этому очень конкретному описанию обширного спектра эмоций Янне Вирмана нужно дать более выразительную словесную форму. Не хочется повторять всю цепочку в неизменной последовательности каждый раз, когда вижу такое его состояние – а оно его посещает раз десять в минуту, если не чаще.       Абордажная команда уже стоит у двери.       — Кэп?       — Меня парит юнга, — заявляю во весь голос, вскидывая руку вперед и беспардонно указывая пальцем прямо на Вирмановскую балбесью физиономию. — Щас я с ним перетру, идите без меня. Хенкка с Яской одновременно протянули долгое и многозначительное «ууу».       — Ну, давайте, — Але хлопнул меня по спине, проходя мимо. — Удачи. Они сговорились все? Они боятся, что я живьем Янне сожру, или распну его на этом сраном синтезаторе? Что за тупые приколы?       Ритм-секция в полном составе покидает палубу, наперебой советуя, как с юнгой поступать; до меня долетают отдельные фразы.       — Отчитай его, кэп, будет полы мыть неделю, — слышится хохот Хенкки, и я вижу, как он бросает в сторону бедолаги прощальный взгляд, на что Вирман отвечает все в той же манере, провожая басиста глазами, полными мольбы. Пираты уходят.       Шум их голосов стихает в коридоре. Теперь у Янне нет выбора, кроме как смотреть исключительно на меня, его виноватые щенячьи глазки следят, как я неуклонно двигаюсь навстречу. Забираюсь на спинку дивана, так, чтобы наблюдать его с высоты.       — Я-анне Вирман, — велеречиво тяну я, приподнимая лицо.       — Мы же договаривались, — бормочет он, оседая на стуле сильнее, видимо, готовясь противостоять шторму.       Я глубоко, с чувством выдыхаю, закрывая глаза.       — Итак, Янне Вирман, — я игнорирую его недовольный, рычащий ропот. — Давай я тебе объясню, что происходит.       — Пожалуйста. Качаю головой.       — Есть ли вещи, перед которыми ты не можешь устоять, которые вызывают у тебя невыносимую, непреодолимую жажду, а, Янне Вирман?       — Двойной чизбургер, может быть, — сообщает он, все еще сомневаясь в цели разговора, с которым я к нему подошел. Видно, что он готов был защищаться, но ему не придется. Не в такой прямолинейной форме, во всяком случае, как тогда. Признаки замешательства на его лице медленно перерастают в веселье. — Лакричные палочки.       — Недурно. Наконец-то твоя душа мне хотя бы немного приоткрылась, — я смотрю ему в глаза, не моргая. Мне невероятно интересно, какие грани смущения и потерянности физически способна передавать его мимика: для таких эмоций я даже названия не знаю. Безумно интересно. Там их миллиарды. — Так вот. Мое же сердце бьется чаще, когда я слышу фразу «идем курить». Чуешь, к чему я веду?       — Ты хочешь курить, я полагаю. Я тебя не держу, — он ухмыляется.       — Держишь, причем очень сильно, — я снова вздохнул, проводя рукой по волосам. Этот диалог никуда не приведет, если я буду пытаться юморить. Янне улыбнулся чуть шире, будто прослеживая логику в моей заминке.       — Давай ты просто скажешь мне, чего ты хочешь, — предложил он миролюбиво.       — А ты, типа, не понимаешь, да? — я улыбнулся тоже, показывая, что ни на какой конфликт, на самом деле, не напрашиваюсь. — Лед хочу сломать. Ну, точнее, я хочу, чтобы... Нам нужно с тобой коммуницировать, к сожалению или к счастью. Ты у нас что-то типа... основной элемент в звучании. После меня, конечно же, — тут я несколько раз хлопнул ресницами и откинул волосы за плечо. Янне рассмеялся. Цель достигнута. Да, с чувством юмора здесь все в порядке.       — Спасибо, я польщен, — протянул он, рукавом стирая с динамика пыль. Слежу за его действиями: взгляд карих глаз скользнул по инструменту, будто выискивая, в какой еще детали окружения он сможет найти убежище от моего внимания. Ему дискомфортно, что я так пялюсь? Не очень хочет со мной разговаривать? Я же мягко, без претензий. Действительно, первое впечатление задерживается надолго. Я всмотрелся в крошечные прыщики у него на виске. Живой человек, охуеть.       — Что ты думаешь? Тебе вообще нравится, что происходит? Сидишь тут в тихую, а мне важно знать, так-то.       — Да вы вроде классные ребята, — он сложил руки на груди, так и не обнаружив других пылинок, от которых непременно нужно избавляться именно сейчас. — Все хорошо.       — Чудесно. А музыка? Что думаешь про музыку? Ты же Колтрейн, все дела.       — В целом... тяжеловато, но, знаешь, мне кажется, что я смогу это почувствовать, — он с сомнением глянул на меня, будто боялся, что я стану ему кости пересчитывать за искреннюю точку зрения.       — Тяжеловато? — задумчиво повторил я. — Я думал, ты слушаешь метал.       — На самом деле... не очень часто, — Янне с извиняющимся видом пробежался пальцами по синтезатору.       — Какой последний альбом ты слышал? Чтобы прям понравилось?       — Черный, у Металлики, пожалуй.       — Ему же сто лет.       — Но он мне понравился.       — Может, что-то у Megadeth? Янне усмехнулся.       — Я останусь с Металликой.       Я постарался не слишком сильно выражать свое недоумение. Он ходячий нонсенс, этот Янне, но вроде и не безнадежен, если будет поддаваться дрессировке. Да, ему много с чем придется познакомиться в будущем, например с тем, что Металлика – фуфло. Разве нет? Давайте поспорим об этом.       — Знаешь, в любой непонятной ситуации, просто отвечай – Slayer.       — Кстати, их я тоже слушал, — восторженно заявил он, ровнее садясь на стуле. Это бесконечно мило, что в нем теплится минимальный энтузиазм, и прерывать такой его настрой мне совсем не хотелось, но я не за лирикой к нему сунулся, если честно.       — Расскажешь мне потом. А что насчет твоих партий?       — Мне, в целом, все нравится. Ты хороший композитор, — он мельком оглянулся на меня, а я приложил руку к сердцу и склонил голову в знак благодарности. — Но у меня, пожалуй, есть кое-какие... пожелания, если позволишь.       — И ты все это время молчал? Вирман...       — Янне. Янне, пожалуйста.       — Янне, твою мать! Он растерянно рассмеялся.       — Я не знал, как ты отреагируешь.       — Ведь я тебе сразу сказал! Нет, ты серьезно? Я же сказал! Ты задница, вот ты кто.       — Извини.       — Хватит извиняться передо мной. Показывай.       Схватив гитару, я присел рядом с ним на подлокотник дивана. Мы стали дробить на части уже готовую песню, которая, между прочим, казалась мне самой удачной из нашего репертуара. Янне не уставал говорить о том, что ему нравится, как я обращаюсь с модуляциями, и что мои мелодии кажутся ему завораживающими, но все же добавлял собственные обороты тут и там, для примера, как можно было бы звучание разнообразить. Он отлично понимал теорию, и в этот самый момент я для себя окончательно решил: все песни с этих пор я записываю нотами. В том числе, для него.       Мы вместе, медленно, по метроному, стали проигрывать ведущие мотивы песни. Он отметил, что периодическое использование мажорных созвучий – довольно смелый шаг для того жанра, с которым мы имели дело. Я кивал головой, параллельно гадая, почему он сразу не вышел со мной на контакт. Казалось бы, всего несколько дней вместе, но мне было безумно интересно обсуждать с ним результаты, к которым мы сумели за это время прийти. Янне точно знал все, о чем говорил, обыгрывая для меня гармонический минор для фа диеза, от чего я отталкивался при написании песни, и я увлеченно следил, как быстро его длинные пальцы передвигались по клавишам, не решаясь даже его прерывать. Я пару раз повторил за ним все, что он показывал, на гитаре – теперь он внимательно слушал меня. Потом мы попытались сыграть все одновременно.       Меня так это увлекло, что я и забыл, что это был наш «перерыв», и что кроме нас с ним в группе есть и другие участники. Я очнулся только когда на пороге снова показались ребята, и мы с Янне, словно вынырнув из-под воды, подняли головы на них.       — И где же кровь? — поинтересовался Яска. Мы с Янне только переглянулись: ощущение было, что мы оба уже успели забыть, что у нас с ним были какие-то недосказанности.       — Слава богу, — облегченно выдохнул Александр. — Я боялся, не переубиваете ли вы друг друга. Он выглядел так, будто действительно рассматривал такой сценарий как правдоподобный.       — Мы и не собирались, — неслышно вставил я, снова оглянувшись на Янне. Он тихонько мне усмехнулся, чуть втягивая голову в плечи, и мне снова показалось, что он не выглядел таким уж придурком, когда улыбался. Может, только немного. Но улыбка – это всегда приятно.       — Ну что, вы теперь спелись? — уточняет Хенкка.       — Скорее, сыгрались, — добавляет Яска, а Але оборачивается на них, выражением своего лица показывая, что они могли бы и помолчать. Хоть секунду, сука.       — Вы только скажите, если вас нужно почаще вдвоем оставлять.       — Ну, не пали Аллу. Ты чего, смутился?       — Блять, вам что, больше обсудить нечего? — растерянно пробормотал я, отлепляя зад от дивана и скорее отходя от клавишника. Ну неужели я теперь буду основной темой для их трепа? Мне что, блять, совсем своих эмоций показывать нельзя? Если я делаю что-то плохо – то я мразь и мне все на это крайне прозрачно намекают. Если я делаю что-то хорошо – еще круче, я теперь публично должен выносить их насмешки, что я раскололся. Это что, нарушение каких-то сраных принципов, и если я испытываю к кому-то неприязнь, то я должен вариться в этом до конца? На что они рассчитывают, сами же хотели, чтобы я Янне облизывал, так какого хрена они теперь меня подкалывают за то, что я пять минут с ним рядом посидел и поговорил? Блять, это просто невыносимо.       — Ты чего? — Хенкка, улыбаясь, мягко толкнул меня плечом. Мне захотелось рыкнуть на него, чтобы он меня не трогал, но мне показалось, что в таком случае я дам им еще больше поводов для их идиотского восторга.       — Ну что, не сильно он тебя донимал? — услышал я от Яски, который теперь приклеился к клавишнику и явно хотел довести весь этот разговор до абсурда. Мне кажется, что у меня пылает лицо. Господи, это унизительно. Почему они взъелись на меня? Что я опять сделал не так? Как же мне хотелось в этот момент их всех снегом накормить. А Янне – особенно сильно. С его дебильной смущенной улыбкой, блять, хоть бы он снизил градус всего этого дебилизма, но нет же! Сидит, сука, и радуется всему этому, ему что, в прикол? Я сейчас разорвусь, нужно срочно успокоиться.       — Нет, совсем нет, — говорит Янне, посматривая на меня и пытаясь зацепить мой взгляд. У меня сжимаются кулаки. Слов нет, только сраные эмоции. — Мы с Аллу мило поболтали.       — Ну, славненько.       — Не называй меня Аллу, блять, — зашипел я, и вокруг все слишком резко затихли. Боже. У меня колотилось сердце. Твою мать. Твою мать. Глазами, полными нескрываемого отчаяния, я посмотрел на каждого музыканта, понимая, что опять облажался, и, похоже, сильно. Нужно срочно обернуть это в шутку. Ну, а какого хрена они все на меня давят? Башка совсем не варит. Шутка, шутка, думай про шутку, срочно пошутить. Пошути как-нибудь. Самую тупую шутку вверни. — Называй меня, блять, повелитель тьмы. Хуй знает. Как угодно. Все четверо бессмысленно поморгали.       — Называй его “Wild Child”, — попытался разрушить тишину Яска.       — Ему так тоже нравится, факт, — добавил Хенкка. Они вновь заговорили, наверстывая бесповоротно упущенные в пользу неловкого молчания мгновения. Кажется, все уже и забыли про мой нервный выпад, и я несколько раз тихо выдохнул, стараясь справиться с сердцебиением. Снова окинул их взглядом: да, им дела никакого нет. Скорее случайно, нежели намеренно, я все же столкнулся глазами с Янне. Он слушал пререкания басиста и барабанщика по поводу вариаций того, как ко мне обращаться, и они, цепляясь за слова друг друга, стремительно уносились все дальше и дальше от этой темы, в конце концов забывая про меня, наконец-то. А Янне молчал, вжавшись в спинку стула. Смотрел на меня во все глаза, взволнованно и даже немного обиженно, что ли. Будто я его ранил. Будто ему было дело до того, как издеваться над моим собственным именем. Я поскорее отвернулся. Мне нужно что-то с этим делать. С этой тупой своей вспыльчивостью. Рот себе с мылом помыть. Черт возьми, я же не хотел его обижать. ——— *‘Jos ei tehdä hyvää, ei sitten tehdä ollenkaan!’ - примерно: "Если не делаешь ничего хорошего, значит, не делай ничего!" - слоган компании Anna Wigren (c)