2FA₵ED

21.03.2023 Seoul, South Korea Hybe Co., Ltd. — A to the G, to the U, to the STD! — выкрикивает Юнги, отрабатывая артикуляцию. — I'm d-boy because I'm from D! 난 미친놈 비트 위의 lunatic, 랩으로 흥콩을 보내는 my tongue technology! Его речитатив похож на автоматную очередь, а хрипотца и местами ярко выраженная шепелявость добавляют песне фирменный окрас. Фонограмму приостанавливают и Юнги, повесив наушники на штатив для микрофона, выходит из звукоизоляционной кабины. — Ну как? — он окликает Чонгука, сидящего по ту сторону вокальной комнаты и наблюдающего за репетицией. — Я не удивлён… — макнэ, визуально пробежавшись по строчкам последнего припева, перелистывает страницу, — …что с такими словами ты до сих пор не залил это ни на одну музыкальную платформу. — Зато клип сняли, — усмехается Юнги. — Название ещё такое, — Чонгук замолкает, выдерживая паузу. — «Agust D». — А что не так? — тот косится на друга в ожидании более конструктивных замечаний. — Ну… — нерешительно заговаривает Чонгук. — Кто называет песни своими сценическими псевдонимами? — Я называю, — твёрдо заявляет Юнги, не оборачиваясь, и принимается соединять звуковые дорожки. Последние месяцы Юнги усердно работает над своим третьим альбомом «D-DAY», дата выпуска которого назначена на 21 апреля. Он ночами не спит, почти не видит дневного света. Временами, когда отчаянно взывает к вдохновению, и вовсе не покидает здание «HYBE». Каждый день похож на предыдущий — кружка крепкого кофе, хриплые ото сна голосом приветствия с персоналом и последующий хлопок дверью в его студию. Дальше всё по кругу: смена аранжировок, запись инструментальных версий для проигрышей на концертах и тщательная подборка композиций к сетлистам. Только лица перед глазами меняются. Иногда к нему приходят другие участники; на прошлой неделе заходил Чимин, который гордо заявлял, что в сольной деятельности нет ничего страшного и по сто первому разу рассказывал о продвижении «FACE» за рубежом в начале этого месяца. Юнги спорил, доказывал, что ток-шоу в Америке не имеют ничего общего с мировым туром, на что Чимин успокаивал друга банальным «Ты справишься» и «У тебя всё получится». Хосок же старается в сроки закончить все запланированные мероприятия до ухода в армию, поэтому своим присутствием осчастливил один раз. И то успел подметить некоторые недочёты в хореографии, когда смотрел видео с практикой. Юнги довольно грубо напомнил ему о том, что, во-первых, занимает позицию рэпера, а во-вторых, что сам вот уже лет как десять задаётся вопросом, почему танцует, когда всю жизнь хотел стать продюсером. Намджуну о творческом кризисе он сообщать побоялся. Точнее, просто не договорил. Когда тот наведался к нему в обитель, Юнги ловко свёл разговор к предстоящей военной службе лидера. На этом и поговорили. Тэхён вообще не появлялся. Да и он, как единственный недебютировавший сольно, вряд ли поймёт уровень стресса, который сейчас остро испытывает Юнги. Даже Сокджин, позвонив однажды вечером по видеосвязи, сумел подобрать нужные слова, чтобы хоть как-то приободрить сникшего друга. А Чонгук… Чонгук сейчас сидит рядом и умудряется бесить, ничего толком не произнося. — Этой песне же семь лет! — нарушает он так необходимую для Юнги тишину. — Почему ты… — Хочу включить её в сетлист, — отрезает старший. — «Agust D» получил хороший отклик у слушателей, поэтому… — Из-за названия многие подумают, что ты сам себя восхваляешь! — не унимается Чонгук. — Подумают, что… — Это как автобиография, — раздражённо цедит Юнги, не отрываясь от монитора. — Не мои проблемы, что люди не способны разглядеть смысл, а делают выводы сразу после того, как послушают припев, в котором я… — он осекается и, медленно запрокинув голову к потолку, пытается вспомнить текст. — А о чём я там? — Ты серьёзно? — кидает Чонгук вполоборота, разворачиваясь. — Дай сюда, — Юнги выставляет руку в требующем жесте, но, не дождавшись исполнения просьбы, вырывает скреплённые листы. Чонгук молчаливо наблюдает, как хён изучает композицию личного сочинения, и вдруг, неожиданно для самого себя, подмечает, как сильно тому идёт новая причёска: отросшие пряди спадают на лоб, прикрывая сведённые брови и слегка закручиваясь на концах. Затем неосознанно скользит ниже, прослеживает, как Юнги прикусывает нижнюю губу, иногда проходясь по ней языком, потом задерживается на приоткрытых ключицах и вздымающейся груди. Юнги расплывается в довольной ухмылке и поднимает глаза на завороженного видом Чонгука. Тот вздрагивает под чутким взглядом. — Тебе озвучить? — интересуется хён. Макнэ робко кивает и Юнги, приняв неубедительный кивок за утвердительный ответ, зачитывает. Чонгук его почти не слушает. Вернее, выуживает из монолога одну нецензурную лексику или текст откровенного характера, отчего мгновенно тушуется, однако в глубине души восхищается подобной дерзостью — отходить от прочно закреплённого, неприлично идеального имиджа айдола, который всем артистам приходится поддерживать, и бросать вызов целой индустрии — по силам одному лишь Мин Юнги. К удивительному желанию открыто рассматривать старшего коллегу приходит осознание, что этот хриплый голос он тоже не прочь слушать днями напролёт. А когда тот делает акцент на неоднозначных строках в припеве, сердце Чонгука и вовсе пропускает удар, отдавая щекочущим трепетом внутри. Подушечки пальцев немеют, по коже, хоть в помещении далеко не холодно, пробегаются мурашки, словно кто-то провёл оголённым проводом. Чонгук мотает головой, будто в отрицании, и всеми силами пытается прогнать навязчивые мысли или найти малейшее объяснение своей странной реакции. Юнги льстит подобное поведение. То ли из-за невинности макнэ, который всегда увлечённо разглядывал ковёр и потолок, когда за совместным просмотром фильма на экране разворачивалась постельная сцена, то ли из-за похожего, неугомонного и до абсурдности неправильного, желания быть первым, кто познакомит с прелестями порочного мира. Конечно, текст песни он знает наизусть. Чонгук был слишком заинтересован происходящим, чтобы заметить, что Юнги за всё время не перелистнул ни одну страницу. Но старшему такая рассредоточенность только на руку, он и для себя нашёл приятное занятие — смотреть за внутренними терзаниями макнэ: невольно проступившим румянцем, похрустыванием пальцами, регулярным покусыванием металлического колечка на губе и беспомощным растерянным взглядом, бегающим по неприметному интерьеру студии. Спустя мгновение повисла пауза. Неловкость скорее от того, что Чонгук, категорически отказываясь смотреть в сторону рэпера, всё также сверлил невидимую точку в воздухе в надежде успокоиться и унять бушующие эмоции. И вот они сидят так с минуту, не решаясь нарушить тишину, которая, они могут поспорить, уже звенит в ушах у обоих. — Как тебе? — осмеливается Юнги, дёрнув уголком рта. У Чонгука в голове одновременно и нагромождение голосов и тотальная пустота. Словарный запас мигом испарился, а нервозная тряска ногой только участилась. Он ведь действительно не знает, что сказать. По правде говоря, макнэ даже не помнит, с чего начинался их разговор и как он свёлся к отработке речитатива перед главным вокалистом. — У тебя больше нет претензий? — переспрашивает Юнги, но получает лишь вопросительное мычание. — Насчёт нецензурной лексики и… — А, ты про это, — с облегчением выдыхает Чонгук, ненароком перебив. — …и восхвалением себя, и неприемлемым текстом, и… Что тебя ещё там не устраивало? — язвит хён, перечисляя все недовольства младшего. — Юнги-я, — виновато тянет Чонгук. — Я не это имел в виду. — Да что ты? — Юнги саркастично хмыкает и, скрестив руки на груди, откидывается на спинку кресла. — Боишься за репутацию группы? Заметь, я выступаю под другим сценическим именем, поэтому… — Да не в этом дело, — грубовато отрезает Чонгук. — Просто… — Просто что? — не менее вежливо прерывает Юнги. У Чонгука от прямолинейности хёна подкашиваются ноги. В развернувшейся сцене кажется странным абсолютно всё: неприсущая ему бестактность, полыхающие щёки, раздражающее молчание и Юнги, который сидит напротив, незаметно усмехаясь, и провоцирует его (как рассудил Чонгук) на конфликт. Макнэ коротко выдохнул, развернулся и, не найдя ничего более удобного для опоры, облокотился на продолговатую столешницу с многочисленными ползунками звукового эквалайзера. Юнги смешат его попытки отстраниться. Выдержать некую дистанцию. Будто он выстраивает непреступную стену, пусть это и жалкие пара метров. Старший откладывает скреплённые листы, лениво поднимается с места и, запустив ладони в карманы свободных брюк, вальяжной походкой направляется к макнэ. Он ступает аккуратно, крадётся, растягивает каждое движение так, словно мизерная осечка и он сорвётся в пропасть. Чонгук интуитивно вжимается поясницей, но расстояние неумолимо сокращается. Шаг, ещё один — и вот он встречается с пронзительными глазами. — Расскажи мне, — вкрадчиво начинает Юнги. Чонгук сглатывает и, к своему ужасу, замечает с каким наслаждением хён проследил за его кадыком. — Что именно тебе не понравилось? — Юнги подходит непростительно близко и, расставив руки по обе стороны от Чонгука, загоняет того в импровизированную ловушку. Если до этого он чувствовал слабость в ногах, то теперь опорно-двигательная система его окончательно подвела. Из-за стука сердца, так и норовящего выскочить из грудной клетки, он даже не расслышал вопроса. Чонгук отчаянно борется с желанием сиюсекундно скинуть эти руки, вырваться, накричать, отругать старшего насколько это позволяет воспитание, но крупица сознания, та последняя, предательская частица продолжает держать его, тонуть в этом дурмане одеколона, вытеснившего весь кислород между ними — другого объяснения головокружению он найти просто не может, — и поддаваться: отзываться на хрипловатый голос, вздрагивать от разрастающегося тепла рядом и неосознанно вслушиваться в его на удивление ровное дыхание. Юнги не нервничает? На одного Чонгука накатывает паранойя от таких двусмысленных намёков и недружеского поведения? Почему он, чёрт возьми, так спокоен? Чонгук жмурится до радужных искр, как вдруг чувствует горячее дыхание на губах и лёгкое, невесомое касание. Он жмурится ещё сильнее, чтобы калейдоскоп наконец сменился непроглядной темнотой. — Не любишь моё творчество? — издевательски шепчет Юнги, принимаясь покусывать мочку уха. — Или… — он спускается ниже и, ухватив колечко на губе, с напором оттягивает его. Прокол противно пощипывает, но Чонгук, шумно втянув воздух, всё так же силится не открывать глаза, ведь ему впервые в жизни так… Страшно. Выступать перед десятками тысяч поклонников? Легко, он оттачивал профессионализм на протяжении десяти лет. Устраивать фансайны? Пустяки, общение с фанатами всегда происходит под пристальным наблюдением менеджеров. Давать интервью на иностранном языке? Ерунда, Намджун никогда не оставлял группу на подобных мероприятиях без поддержки. Ничто из перечисленного и близко не стоит с тем кошмаром, что заставляет его испытывать Юнги. Это настоящий животный ужас, накрывший его с головой и забравший все способности здраво мыслить, и как бы он ни противился, но контролировать свои желания, от которых ему не менее жутко, выходит крайне плохо. Именно боязнь увидеть перед собой человека, бесстыдно мучающего прикосновениями, признаться ему, открыться и допустить такую неправильную связь, удерживает его от роковой ошибки. Однако, чем дольше Чонгук позволяет эту пытку, тем больше Юнги убеждается в правильности поступка. — Или же… — хён по-хозяйски шарит рукой под майкой, нежно поглаживая рельефный пресс. Чонгук машинально напрягается, до побелевших костяшек стиснув край столешницы. — Ты просто… — Юнги просовывает несколько пальцев под ремень и неспешно водит ими по нижней части, где косые мышцы образуют узор «V». — Хён, я… — словно в бреду зовёт Чонгук. — Я… — Или же ты просто не хочешь, — внезапно завершает бесцветным голосом Юнги, прекратив прелюдию. Чонгук вмиг распахивает глаза и непонимающе таращится на Юнги. Тот стоит уже по привычке сунув руки в карманы, непринуждённо покачивается с пяток на носки и в целом выглядит так, будто это не он минутами ранее его соблазнял. В довершение нелепой картины он и вовсе демонстративно разворачивается, удаляясь в другую часть студии, где находится какая-то подсобка. Во всяком случае, так думает Чонгук, который в планировке помещений разбираться точно не намерен. — Блять… — он истерически усмехается и с силой растирает переносицу. — Какой же я дурак, — Чонгук беззвучно смеётся, смахнув наигранные слёзы. Покинуть место преступления кажется оптимальным вариантом. Проговаривать случившееся нет ни малейшего желания, он и дружеский диалог-то поддержать толком не смог. Ожидать раскаяния тоже рискованно — Юнги явно не из тех, кто извиняется или признаёт проступки. Если он и делает что-то, то без колебаний и просчитав все исходы, отчего Чонгуку становится вдвойне страшно оставаться, поэтому тот принимает верное решение — бесследно покинуть студию, но в дверном проёме не вовремя материализуется Юнги. И снова этот взгляд, хищный прищур, кошачья походка и игриво приподнятый уголок губ. И снова Чонгук оказывается прибит к месту чем-то необъяснимым. И снова ребро этой чёртовой столешницы врезается ему в поясницу, а бледная кожа заливается краской. Юнги оказывается проницательным. Он не спешит, не нарушает личного пространства — просто останавливается напротив и изучающе рассматривает лицо макнэ. Тот тоже больше не жмурится, не пятится, стоит спокойно и в ответ прожигает его точно таким же взглядом. А во взглядах этих безграничные эмоции — от бешеного желания до категоричного отказа, от бесспорного доверия до патологического страха сожаления, от безудержного стремления отдаться до лживых предубеждений. Юнги не любит такие качели, поэтому отчётливо видит чонгуково «Назад дороги не будет». — Хён, — дрожащим голосом произносит он, опуская взгляд на губы. — Ты… — Я знаю, — не выдерживая, Юнги не даёт ему договорить, и накрывает жадным поцелуем. Он целует так, как и представлял себе Чонгук. Грубо, жёстко, напористо, не тратя ни секунды на тягостные ласки. Юнги запускает руку в густую шевелюру и, сомкнув пальцы на затылке, запрокидывает тому голову, меняя угол проникновения. Чонгук противится (для приличия), но, даже будучи в лучшей физической форме, не вкладывает должной силы в своё сопротивление. Он тщетно цепляется за толстовку, упирается кулаками ему в грудь, на что Юнги лишь самодовольно ухмыляется. Чонгук это чувствует. Порок. Грех. Аморальность. Эти слова крутятся у Чонгука, как заевшая пластинка, однако именно из-за них он позволяет безнаказанно терзать свои губы. Понемногу его хватка ослабевает, и вместо попыток отстраниться он плавно обхватывает шею и привлекает хёна ближе, углубляя поцелуй. В раскалённом воздухе витает гремучая смесь приторных одеколонов, в венах — чистый дофамин. Юнги нехотя отлипает и, лениво разорвав поцелуй, смотрит на искусанные губы. — В чём дело? — недоумевает Чонгук, с таким же любопытством наблюдая за хёном. «Во мне? В тебе? В нас?» — разумеется, не озвучивает. Юнги впервые отводит взгляд, в голову моментом закрадываются сомнения. Что, если он ошибся? Поставил свои желания превыше других? Ему удавалось скрывать чувства, мучаться от невозможности прикоснуться к запретному на протяжении долгих лет, так что случилось? — Ни в чём, — отмахивается старший после недолгих размышлений. Музыка была единственным выходом отвлечься от серой жизни. В студии Юнги создавал ту реальность, где был поистине счастлив. Случайные касания во время репетиций становились частью его официальной хореографии, редкие цитаты Чонгука на совместных прямых эфирах — строками для новых песен, поездки всей группой в рамках развлекательных программ — поводом побыть с ним наедине. И вот скоро состоится релиз его третьего альбома «D-DAY». Должно быть, у Юнги было достаточно вдохновения. Или причин нестерпимой боли. Даже сценический псевдоним содержит отсылку к альтер эго, и Юнги остаётся только надеяться, что хотя бы его другая личность счастлива. В том измерении, которое он создаёт из осколков настоящего. — Всё в порядке? — уже с опаской переспрашивает Чонгук. Юнги злится. На людей, на индустрию, на консерватизм страны и общества. Но больше всего на Чонгука, задающего бессмысленные и неуместные вопросы. Зачем он интересуется самочувствием? Почему так пылко отвечал взаимностью, когда теперь не в силах посмотреть на него? Он играет? Мстит? Издевается? «Дай мне одну зацепку. Хоть что-нибудь. Не выставляй меня идиотом. Дай мне понять, что ты хочешь этого так же, как и я!» — Я надеялся на продолжение, — вдруг выпалил Чонгук, сам поразившись своей раскрепощённости. Юнги не запомнил, как Чонгук оказался припечатанным к груди. Не помнит, как безжалостно впился в его губы, игнорируя металлический привкус от укусов, следы на шее и треск футболки под пальцами. Стоило ему поднять глаза, как он на мгновение замер, увидев себя в стеклянной перегородке вокальной кабины: дикий, обезумевший от вожделения оскал, вздымающаяся грудь и проступившие сухожилия на руках. Юнги таким видом напуган. А Чонгук наоборот — следит за его расширенными зрачками, подрагивающими плечами и вздутыми венами. Юнги прекрасен, когда поддаётся соблазну. Макнэ вновь тянется за поцелуем, но хён, очнувшись от мимолётного замешательства, перехватывает инициативу и, одним коротким движением прижав к себе спиной и надавливая на плечи, укладывает его на панели. — Подожди, — быстро спохватился Чонгук, проворно развернувшись в кольце рук. — Что ты… — Доверься, — стальным тоном перебивает Юнги, ухватившись за края резинки и немного приспустив его брюки. — Я не думаю, что нам стоит… — неуверенно начинает младший. — Ты мне веришь? Абсолютно. Безусловно. Всецело. На каждую букву алфавита Чонгук придумает синоним. Но он ничего не говорит — лишь покорно разворачивается обратно, выражая полное доверие. Юнги аккуратно стаскивает с него одежду и успокаивающе поглаживает. Чонгук старается не думать, не смотреть на своё отражение, фокусироваться только на шкалах с децибелами, которые видит перед собой на консолях управления. За спиной слышится щелчок и вязкое хлюпанье, а через время он чувствует неспешное проникновение. Юнги растягивает его осторожно, сначала вводя один палец, затем добавляя второй. Чонгук морщится от неприятных ощущений, забывает дышать, ёрзает, словно желая избавиться от инородного предмета. — Расслабься, — ласково просит хён. — Иначе будет больно. Макнэ, приложив титанические усилия, повинуется. Юнги кроет ещё сильнее, когда он чувствует, как тесно в Чонгуке, слышит, как он молчит, боится издать малейший звук, подчиняясь недавней просьбе, и видит, как тот скребётся ногтями по гладкой поверхности панелей. Он продолжает проникать на всю фалангу, и ему едва хватает терпения и концентрации, чтобы свободной рукой разорвать пачку презервативов, предварительно брошенную на пол вместе с одеждой. — Хён… — неразборчиво мычит Чонгук и тут же напрягается всем телом, чувствуя, как Юнги проталкивает в него головку. — Подожди… — Я же просил тебя, — входя до упора, Юнги практически ложится сверху и хрипит ему в ухо: — Расслабиться. Чонгук непроизвольно вскрикивает и с силой бьёт по столешнице. От этого несдержанного рыка Юнги сносит крышу, он скользит рукой выше, вплетает пальцы в его шевелюру и, грубо оттянув за волосы, запрокидывает тому голову. — Смотри, — хён наклоняется и заставляет Чонгука посмотреть на их отражение. Он сопротивляется, пытается стряхнуть с себя железную хватку. — Я сказал, — Юнги ещё больнее накручивает отросшие пряди на кулак. — Смотри, — командует тот и Чонгук, сдавшись, против воли поднимает глаза. Юнги вжимает его всем своим весом, двигается импульсивно, одержимо, не выпуская и принуждая смотреть Чонгука, как того трахают. Ему доставляет неописуемое удовольствие наблюдать, как он скулит, как борется с самим собой, предпринимая попытки вырваться, однако сразу обмякает, когда Юнги входит до конца. И так по кругу. Чонгук проигрывает из раза в раз — себе, своей природе, желаниям. У него расфокусированный взгляд и, кажется, сейчас он пребывает в другой Вселенной — настолько ему хорошо. Он окончательно и бесповоротно потерял все связи с реальностью. Такое наслаждение незаконно. Ему плевать на физический дискомфорт. На то, как адски болит спина, как кожа на ключицах уже разодрана в клочья от торчащих ползунков на консолях, как ноет заломленная шея, как дрожат ноги и он всё ещё каким-то чудом остаётся в сознании. Он тянется к своему члену, окольцовывает ствол, двигаясь не в такт, ведь держать себя в руках становится просто невозможно. Развернувшийся вид пробуждает в Юнги ещё большую страсть, толкает на непривычную грубость и он начинает прибивать его в совершенно бешеном темпе. Чонгук срывается на шипение, когда хён надавливает ему на поясницу и меняет амплитуду движений. Юнги буквально слетает с катушек, забывая обо всём на свете, берёт его дико, безжалостно, до умопомрачения, до лишения рассудка, безбожно вторгается в каждую клетку организма, и только когда Чонгук переходит на бесконтрольные надрывные стоны, чувствует, что больше не может. Он переставляет вторую руку и, крепко ухватившись за внешнюю часть бедёр, стремительно наращивает в нём темп, делая последние рывки из ряда вон размашистыми, пока сам в изнеможении не валится на Чонгука. По студии разносятся рваные вздохи и Юнги уверен, что если бы не звукоизоляция, то с персоналом пришлось бы подписывать договор о неразглашении. Он даже не способен пошевелиться. Всё, на что его хватает — это лежать на таком же обессиленном теле и вслушиваться в чужое сердцебиение. Им нечем дышать, в просторном помещении воздуха вдруг стало слишком мало для двоих. Голова разрывается от переполняющих эмоций, сравнимых разве что с эйфорией от дозы. Юнги, собрав себя по частям, неохотно отлипает, нежно оставляет короткий поцелуй на чонгуковом плече и, наспех накинув толстовку с брюками, плюхается на кожаный диван. Чонгук, по его примеру, наощупь находит свою одежду, скованно плетётся в сторону хёна и, приземлившись рядом, старательно делает заинтересованный интерьером вид. Юнги всё так же непоколебим. Он немногословен, сидит, раскинув ноги, и чуть ли не беззаботно насвистывает какую-то мелодию. Чонгук же пребывает в тотальном шоке. Чего он ожидал от него? Разговора по душам? Благодарности? Или разобраться в чувствах, устроить сеанс психотерапии. Все варианты одинаково абсурдны, из Юнги слова не вытащишь. — Знаешь, — спокойно обращается тот. — Со временем я перестаю различать их. — Их? — тихо спрашивает Чонгук. — Мои псевдонимы, личности, — поясняет хён. — Я теряю себя. Все эти сценические имена, маски, лица… Кто из них реален, а кто плод моего воображения? Чонгуку от таких разговоров не по себе. И от мысли, что Юнги позволяет видеть его уязвимым, разбитым, поэтому он, выражая всю поддержку в одном тактильном жесте, боязливо вкладывает свою ладонь в его и осмеливается заглянуть в глаза. Хён слабо, но тоскливо улыбается, смотрит в ответ, а Чонгук всё так же упрямо молчит, не в силах подобрать слова, пока Юнги вновь не заговаривает: — Иногда я думаю, что никто никогда не видел меня настоящего. Чонгук крепче сжимает его руку и, поразмыслив недолгих пару секунд, заверяет: — Я вижу тебя настоящего.