Путешествие в Кормир

Гейл должен был признать, что собраться в настоящее путешествие оказалось сложнее, чем обнаружить себя жертвой похищения и застрять без вещей первой необходимости с группой незнакомцев за множество миль от дома. Сейчас с ним не было Уилла. Клинка Фронтира, бывалого путешественника, который в первую ночь после их встречи уже имел несколько зацепок относительно иллитидских паразитов, организовал горячий ужин и нашёл в себе силы произнести пару утешительных слов для потеряно слонявшихся обитателей лагеря. О, что бы Гейл не отдал за возможность отправиться в Кормир с Уиллом, их благородным, надёжным лидером. Но с тех пор, как Клинок отбыл вместе с Карлах в Аверно, Гейл не питал особых надежд увидеть их снова, радостью уже были новости, которые приходили из Эльтуреля – главного поставщика информации о том, что сейчас творилось в Бааторе. Похоже дьяволы снова передрались между собой, и у пары героев был шанс заняться собственными подпаленными шкурами, пока полчища бестий терзали друг друга. Гейл этим вечером рассеяно обследовал свой дорожный мешок, постукивая кончиком гусиного пера по нижней губе, сверяя пункты списка с собранным добром. На исходе миртула, в Глубоководье уже неделю шёл мокрый снег, дороги вокруг города рыже бугрились глиной, застывая и оттаивая, и Гейл обеспокоенно поглядывал на часы, пока наконец слуха не коснулся стук волшебного дверного молотка. Просияв, Гейл схватил чистый пергамент и ринулся - с поспешностью приличествовавшей достойному магу - вниз по лестнице. Выдвигаться предстояло уже послезавтра, ещё неделя и город совсем увязнет в весенней распутице. Гейл распахнул дверь, приготовив вежливую, приветливую улыбку, и застыл. - Наконец-то, прелесть моя! – стягивая мокрый капюшон, зубасто улыбнулся Астарион. - Тебя пришлось так долго ждать, я уже подумывал уйти. - Астарион! – ошеломлённо воскликнул волшебник. Полыхнувшая в груди радость ударила кровью в погорячевшие щёки, Гейл часто заморгал, отгоняя слезливую щекотку, и с силой притянул Астариона в крепкие объятия. Вампир тяжело ухнул, лёд его щеки блаженством коснулся Гейла, и Астарион сдержанно похлопал волшебника по спине. Когда с пылкими приветствиями было покончено, Гейл, ощущая, как звенит от улыбки лицо, не отнимая рук от чужого локтя, провёл промокшего товарища к камину в столовой. - Невероятно! Друг мой, поверить не могу, кого черти принесли на мой порог! - О, если бы, радость моя. Черти подкинули меня только до ворот этого вашего унылого города. И это мне ещё несказанно повезло! Прости, но как, по-твоему, я должен был за неделю добраться из Врат Балдура до Глубоководья? – голос Астариона приобрёл раздражённые нотки, и выглядел он действительно рассерженным, не смотря на жалко протянутые к огню, серые от холода руки. - Боюсь, я так рад тебя видеть, что с трудом понимаю, о чём ты говоришь. - Боги, детка, неделю назад в «Балдурском вестнике» опубликовали объявление о волшебнике из Глубоководья, которому требуется телохранитель для путешествия в Кормир. Астарион вальяжно откинулся в кресле, и Гейл с неожиданной сентиментальностью отметил, каким посвежевшим он выглядел. Завязки плаща разошлись, открыв ладный кожаный нагрудник, из-под которого торчал зеленый воротничок нательной рубахи, на поясе висели ножны с коротким клинком. Из облика Астариона без следа исчезла всякая будуарность, его лицо больше не было лицом уставшего любовника, поза никак не выдавала той несчастливой потасканности, какая прежде мелькала сквозь фасад изысканного высокомерия. От него веяло незнакомыми ветрами, сырой прохладой улицы, выделанной кожей и, конечно же, кровью. Взгляд казался открытым и уверенным. Гейл обратился к старинным напольным часам, беспорядочно набитым книгами так, что маятник едва был виден, и рассеяно отметил: - Ты прав. Признаться, когда я услышал стук, то ожидал увидеть соискателей на место сопровождающего. Собственно, они уже опаздывают на десять минут. - Они не прошли собеседование, моя радость, - Астарион расплылся в улыбке, полной знакомого кровожадного удовольствия. – Подумай сам, какая польза от телохранителей, которые не могут защитить собственную шею. Гейла охолонуло мрачным, кольнувшим душу ощущением, будто всё дело провалено. Не только ему не понравилось, что аллея возле его дома стала местом вампирской кормёжки, но и компания нечисти в путешествии, которое имело характер весьма срочный, едва ли представлялась желательной. - Эм… Как бы я ни был рад твоему появлению, мой друг, и твоему щедрому предложению, - искренне, торопливо начал Гейл. - Боюсь, мне нужно попасть в Кормир до летнего солнцестояния, путешествие станет для меня невозможным, если мы будем передвигаться только ночью. - Уймись, волшебник, я тебе ещё ничего не предлагал. Присядь со мной, сделай себе чай. Разговор предстоит долгий, поскольку мне об этом твоём деле известно больше, чем ты думаешь. Видишь ли… - голос Астариона вдруг приобрёл чуть ли не стеснительные нотки, отведя взгляд, он нырнул рукой за ворот, потянув тонкую серебряную цепочку: из-за пазухи выскользнула круглая подвеска – арфа на фоне полумесяца. Гейл не сдержал изумлённого вздоха. Теперь глаза Астариона блестели самодовольством, уголок губ горделиво пополз вверх. - Поручение о твоём сопровождении я получил от Келбена Чёрного Посоха, мой дивный, - и будто с неохотой, голосом, в котором чувствовалось напускное пренебрежение Астарион признал: - Уже около восьми месяцев я принадлежу к касте этих жалких любителей творить добро – арфистам. Информация казалась настолько удивительной, что Гейл забыл волноваться о предстоящих неудобствах. Тем более, теперь становилось ясно, что его ждёт вечер за приятной беседой, не будет утомительных знакомств со скучными соискателями, пахнущими чесноком и капустой, он узнает о том, как жил этот год Астарион – один из его дорогих друзей, к которым он успел горячо прикипеть за время их странствий – нетерпеливое, неуёмное любопытство захватило Гейла. Пока волшебник готовил для себя чай, Астарион снял высокие сапоги и устроил их у камина. Тяжёлый от воды плащ нашёл место на напольной вешалке. Встряхивая влажными кудрями, Астарион вылез из нагрудника и остался в нижней рубахе; Гейл предусмотрительно подкинул в камин ещё дров. Наконец, оба они устроились в креслах: Астарион - вытянув ноги к огню и ощутимо расслабившись, Гейл – едва держась на крае сидения, сжимая в руках нетронутую чашку. Всё ещё находясь под впечатлением от недавнего открытия, волшебник произнёс: - Неужели победа над невыразимым злом, чьи плотоядные щупальца угрожали всем мыслящим созданиям Фаэруна, настолько тебя впечатлила, что ты немедля решил стать героем? Астарион насмешливо фыркнул. - Героем! Не огорчай меня, моя многоумная радость. Было бы несправедливо называть меня пленником, - Астарион выплюнул это слово с презрением, - тайного сообщества или жертвой обстоятельств, но, сказать по правде, изначально в рядах арфистов я оказался не по своей воле. Этого от меня потребовал мой бог. Чашка покачнулась в руках Гейла, ознаменовав внезапную слабость в пальцах. Волшебник еле её удержал, замочив фарфоровое блюдце. - Весьма неожиданно, друг мой. Какого же бога ты признал? – с осторожностью спросил Гейл. - О, ты будешь в восторге, - второй раз рука Астариона исчезла под воротником, лицо его имело выражение удовлетворённое и триумфальное; зазвенела цепочка, и на свет появился ещё один медальон, на первый взгляд крайне непримечательный - две соединенные друг с другом оловянные дуги. Но Гейл тут же понял владевшую кулоном силу. Магически потянувшись к предмету, он почувствовал ровный гул Плетения; голова Гейла наполнилась чужим присутствием, неотвратимым и лучезарным; волшебник неуютно содрогнулся, остро ощущая свою смертность и человеческую ничтожность перед этой потусторонней сущностью. Внезапно на голову ему будто опустилась огромная пылающая ладонь, в её неотступном, страшном давлении было что-то отеческое, словно эта рука, способная отрывать головы щипком, как отламывают маковые головки, легла на него только затем, чтобы ласково удержать на месте, словно дитя, едва научившееся ходить. Образ объятого рассветным заревом исполина возник перед глазами Гейла, и он безошибочно узнал Утреннего Бога. Давление не исчезало, любящее и строгое. Волшебник, отставив чашку на каминный столик и привстав с кресла, протянул к амулету Латандера пальцы, но прежде чем он смог коснуться, возле горла камертоном пропел кинжал. Лицо Астариона опасно преобразилось. - Ты высасывал из таких вещиц магию с усердием и тщанием, с какими тролль высасывает мозги из костей. Ты, - низким голосом произнёс Астарион. – Не притронешься к этой вещи. Гейла слегка повело, напряжение в голенях достигло пика, мышцы охватило белой болью, грубо сработанный обсидиановый клинок жался к его горлу, и ему ничего не оставалось, как рухнуть на колени. Кинжал резко отдёрнулся, нахмуренное выражение лица Астариона сменилось обескураженным, когда Гейл решительно принялся расстёгивать потайные пуговицы мантии, чтобы распахнуть ворот. - Её больше нет. Нетерийской сферы. Глаза Астариона с подозрением зашарили по открытому горлу, чувствительный нос защекотало сладостное тепло, хлынувшее из-под воротника-стойки. - Я об этом осведомлён, моя прелесть. И всё же ты никогда не будешь трогать «Утреннюю звезду». Не хотелось бы лишать волшебника такой ценности, как его пальцы, - холодно проронил Астарион и бесстрастно промурлыкал: - А теперь вернись на место, дорогой, будь так добр, пока я не счёл твой волнующий вид приглашением. - А, ценное замечание, мой друг, - со смешливой простотой заметил Гейл, поднимаясь и снова усаживаясь в кресле. – Несмотря на то, что такая неожиданная близость моего горла к твоему клинку возбудила во мне дорогие воспоминания о нашей первой встрече, уверяю, достаточно было бы вербального предупреждения. - Прелесть! – восторженно воскликнул Астарион, губы тронула ошеломлённая улыбка. – Я и забыл, какие восхитительно похабные вещи иногда выдаёт этот рот. Гейл не сдержал смеха. И хотя ему не удалось прикоснуться к медальону, страх Астариона, не просочившийся в его слова, но очевидный в том, с какой отчаянной серьёзностью вампир относился к этой безделице, дал понять Гейлу всё о сути волшебного предмета. Теперь, когда Гейл знал о медальоне, его незримое присутствие ощущалось в комнате, словно блик, острым овершием солнечного копья взрезающий пол. - Щедрый дар, - весомо произнёс Гейл. - Я знаю! – с весёлым изумлением подтвердил Астарион. – Поверить только! И это после того, как мы уничтожили храм Латандера, а ты без хлеба и соли сожрал его булаву. - Кхм… Судя по всему, это богохульство мне простили. Так, он позволяет тебе жить под солнцем? Астарион торжествующе ухмыльнулся. - Именно, моя прелесть. Из последовавшего удивительного рассказа Гейл узнал, что «Утренняя звезда Латандера» досталась Астариону с условием, какое ставится перед каждым Избранным – нести волю своего божества, быть его плотью на материальном плане. Складывалось впечатление, что пока вампир был не слишком обрадован пожалованным ему вниманием, но расстаться с амулетом не мог. Больше всего его сейчас прельщала мысль быстро сослужить службу, какая от него требовалась, и со всеми гарантиями получить амулет в вечное пользование. О кормирском деле Астариону стало известно ещё несколько месяцев назад, когда божество явилось ему во сне и поведало о поручении, которое скоро получат арфисты: сопровождать груз. Астарион обязан был задание принять, а когда успешно закончит дело, путь его лежал к крупнейшему на западе храму Бога Солнца. Зачищая ногти кинжалом, Астарион буднично осведомился: - Не будет ли разумнее, мой хороший, передать груз мне? Гейл понимающе усмехнулся. - Спешу тебя заверить, дорогой друг, ни один смертный или бессмертный, живой или мёртвый не отнимет у меня этот груз. Беспокойство излишне. И голос его прозвучал с такой бескомпромиссной убеждённостью, что становилось ясно: вопрос для обсуждения закрыт. - Но хотя бы что это, я узнать достоин? – кисло спросил Астарион. - Дар для леди Калэдней. - Так-так… - улыбка вампира стала обворожительно глумливой. – Гейл Декариос отправляется в путь с даром для очередной могущественной женщины. Звучит… знакомо. Гейл беспомощно развёл руками и слабо улыбнулся. - Уверяю тебя, этот мой подарок произведёт не менее взрывной эффект, чем прошлый. Астарион захохотал, и Гейл ощутил, как со звоном, с лютой, оголтелой полнотой распирает его восторг. Сколько раз они смеялись так у костра своим маленьким отрядом, сколько между ними было рассказано, сколько переплакано. С умилением он вспомнил первые дни после того, как наконец угомонился пламенный мотор в груди Карлах, и она с невинностью ребёнка утянула Гейла на свой спальник; он – высокий бородатый мужчина – доставал ей макушкой до подбородка, и ложился в её руки с комфортом набитой опилками игрушки. Она тряслась, и горячей мозолистой ладонью – та словно была покрыта каменной чешуёй - гладила его по затылку и спине, будто какую диковинку. Как его потом дразнил Уилл! И Карлах, чтобы унять ревность влюблённого колдуна, говорила: всё из-за волшебной мантии, мол, есть в Гейле что-то необыкновенное. Его фиолетовое платье, мягкие человеческие щёки, тёмные, карие глаза – янтарные бусины, какими награждают самых лучших плюшевых щенков. И так ярко вспомнился её голос, так отчётлив был багряный овал по-детски круглого лица, что глаза Гейла защипало. Такой тоской пронзило его сердце, словно не пестовал он этот год своё мужественное, оптимистичное горе после расставания с друзьями. Глаза Астариона тоже повлажнели - в ставшей почти прозрачной красноте зиял крошечный прострел зрачка. Помнил ли он? Сколько у них было дискуссий о «Покорителе Калимшана», как горячились они, как спорили об источниках и лжесвидетельствах, как сходились наконец, очерчивая границы известных фактов и отделяя их от сомнительных. Астарион, пылкий, призрачно-розовый, с непривычным жаром – непривычным, потому что, обыкновенно, его жар был расчётливо отмерен, и грел ровно столько, чтобы привлечь к себе теплокровных существ – доказывал свою правоту. Той поздней ночью, греясь у костра и сидя на спальнике Гейла, он был слегка пьян, и всё ниже опускалась спина, тяжеловесно звучали аргументы, устало подгибались руки и расслаблялись локти, пока наконец его голова не коснулась подушки, той же, на которой уже лежала голова Гейла. Они замолкли и смотрели на упоительную черноту неба, слюдяной мазок луны и дымчатое курение облаков. Никогда Астарион не делил постельных принадлежностей с человеком, который не был бы им предварительно обласкан, не лежал совместно на подушке, которая не пахла бы волнующей влагой чужих волос, и в тот момент лицо его приобрело выражение такого глубокого умиротворения, что бледный светящийся профиль, окружённый целомудренной прелестью смятых кудрей, показался Гейлу лицом мертвеца, отпетого и помазанного на погребение. Так выглядело счастье. Гейл прерывисто вздохнул и взволнованно, с чувством произнёс: - Я скучал по тебе, мой друг.