ты знал?

Вот-вот должны были объявить их рейс. Уже не терпелось сесть в самолет, если честно. Сесть, прикрыть глаза, уставшие от вспышек камер, облокотиться на тэсаново плечо и наконец отдохнуть, оставшись в таком положении, пока бортпроводники не объявят о посадке. Лихан устало постукивал ногой и рассматривал билет. В шерстяном клетчатом шарфе, который раньше грел (и именно этим и спасал), сейчас становилось душно, от чего еще больше хотелось зайти в самолет. Собственные мысли и усталость настолько давили, что Лихан не знал, куда ему деться. Перед прозрачными панорамными окнами Лихан чувствовал себя незащищенным. Десятки камер, профессиональных и мобильных телефонов, заставляли ежиться каждый раз, когда их владельцы просили улыбнуться, передать кому-то привет или сделать эгьё. Люди, уставившиеся в эти самые камеры, ради получения хороших кадров не смотрели ни по сторонам, ни себе под ноги. Они бежали, толкались, врезались, сносили с ног. И Лихан этого никогда не понимал. Он слишком сильно переживал за каждого пострадавшего в этой погоне фаната, за нервозных работников стаффа, которым нельзя отставать ни на минуту от адженды, и конечно за своих мемберов, как за самых близких ему людей. Он не мог не переживать в таких случаях. Когда собственные персональные данные на посадочном были изучены вдоль и поперек, каждая буква – перепроверена по пятому кругу, Лихан поворачивается к Тэсану. Просто так. Без какой-либо определенной цели. Лихан поступал так часто: он не раздумывал особо там, где этого не требовалось. Захотелось что-то сказать – он скажет. Невтерпеж что-то сделать – он сделает. В таких внезапных порывах Ким не видел ничего странного, да и парни вроде как уже привыкли. Заметив на себе чужой взгляд, Тэсан поворачивается к Лихану. Тоже просто так. Тоже без какой-либо определенной цели. — Эй. Тэсан-а, — Хан на это только лениво кивает. — Ты выглядишь так привлекательно в очках, ты знал? — и расплывается в улыбке. Лихан дерзко и смущенно ухмыляется на собственные слова, не в силах отвести взгляд, когда Тэсан буквально светится. — Эй, Лихан-а, — неторопливо проговаривает Тэсан, наклоняясь к уху Кима. — А ты знал, что выглядишь в очках еще более привлекательно, нежели без них? — и сразу же отстраняется, прокашливаясь и оборачиваясь по сторонам словно в поисках чего-то. Лихан замирает. С трудом начинает переваривать то, что только что услышал, и, не приходя к какому-либо умозаключению, тычет Хана прямо под ребра, высказывая свое негодование. Тэсан, явно такой реакции не ожидавший, дергается и округлившимися глазами смотрит на младшего. — Ты чего? — прекрасно зная, чего это он. Минута гляделок заканчивается поражением Тэсана и, как следствие, его мягкой улыбкой на смущенного Лихана, который уже начинал краснеть. Парень обнимает Кима двумя руками, покачиваясь вместе с ним из стороны в сторону, и утыкается носом в макушку. В ответ чувствует, как щека удобно прижимается к груди, а кулачки сжимают пальто на спине, и расплывается в улыбке еще больше. Лихановские очки съехали, но менять положение не хотелось. В убаюкивающих покачиваниях Лихан все думал о комплименте Тэсана и не мог перестать улыбаться. Слова Хана льстили очень. — Ну ты как скажешь… — Что ты там бурчишь? — Тэсан наклоняется, пытаясь расслышать Кима. — Перечисляю виды коридорасов, чтобы успокоиться после твоих слов, — прижимаясь другой щекой к тэсановой груди, бубнит Лихан чуть громче. Хан заглядывает парню в глаза, удивленно приподнимает брови, а потом широко улыбается, добавляет: — Коридораса желтоплавничного не забудь. И получает еще один, но уже более слабый в сравнении с предыдущим, тык под ребра. — Я больше никогда в жизни не надену эти очки. — И зря, — вздыхает Тэсан, пожимая плечами, и, расцепляя руки, встает в уже привычную позу рядом с Лиханом. Щелчки камер и гул на улице не прекращались ни на минуту, из-за чего Лихан чувствовал себя неспокойно. Но когда рядом стоял Тэсан, Лихан переживал меньше.