Сколько камер в твоём сердце?

Хëнджина всё раздражает. Он не вывозит и ждëт новогодних каникул, чтобы вырубить к чëртовой матери свой телефон и посидеть в тишине, полежать в тишине, поесть в тишине и подумать, ого, в тишине. Не может он выносить тупоголовых людей, которые не понимают, когда можно раскрыть свой рот, а когда лучше воздержаться от плевочков ядом и «остроумных» каламбуров. Зимняя сессия давит так, что Хëнджин похож на тонкий листок бумаги: острый, режущий всех, кто вторгается в личное пространство, и старающийся всеми силами не остаться помятым. Но не всё так отвратно, на самом деле. Просто Хëнджин любит чуточку преувеличивать. Золотая гирлянда в комнате становится чем-то, что заставляет не упасть в бездну из агрессивности и ехидства, а вечерние разговоры с родителями на кухне берут за руки и помогают встать, похлопывая по спине. Облепиховый чай с чëрной смородиной аккуратно разливается по красивым кружкам, домашний пирог заботливо режется на сегменты. Из холодильника выбегает варенье за руку со сгущëнкой и сметаной. Мëд ковыляет медленно и еле забирается на стол. Блины от бабушки рискуют не дожить до завтрашнего утра и не зря волнуются: тарелочка остаëтся пустой и открывает всему миру свои узоры. К Хëнджину всё ещё подсаживается Феликс, который не напрягает ни капельки. Он не говорит глупостей, не язвит и не напрашивается на изматывающие перепалки. Их обоих бесят дурацкие одногруппники временами, и Феликсу тоже не дают жить в гармонии частые шумные звуки. Хëнджин себя чувствует понятым. Ощущает, что не такой уж он неправильный в окружении вечно энергичных людей. Не такой уж странный. Разве жить по правилам считается чем-то ненормальным? Когда бабушка снова приходит в гости и приносит целую гору блинов, Хëнджин предусмотрительно перекладывает парочку на другую тарелку, пряча её за кастрюлей в холодильнике. С утра подогревает это дело в микроволновке, а потом достаëт контейнер поменьше, чуть не падая с неустойчивого стула. Первый блин — с кокосовой стружкой, второй — с мясом, третий — с творогом и изюмом. Он аккуратно наполняет пластмасску до бортиков, старается так, что аж язык высовывает. Обматывает полотенчиком, чтоб тëплая еда не остыла, и берёт с собой в универ. Вваливается в пучину балаболов, уже не цокая. Привычно занимает первую парту, чтоб не видеть красивые, но приевшиеся лица. Феликс влетает в аудиторию по звонку, как истребитель. Садится рядом, не здороваясь, потому что и так шумно. Хëнджин отклоняется и смотрит на его спину. Пропеллера нет, но звук замедляющихся лопастей заставляет поëжиться. — Короче, я весь год заряжался, чтобы сходить куда-нибудь после закрытия сессии, — шепчет на ухо Хëнджину, когда преподаватель отмечает отсутствующих. Своей нежной рукой невесомо касается чужого плеча, чтобы окончательно показать решительный настрой. — Круто, с кем будешь тратить энергию?— Хëнджин старательно выводит дату на полях тетрадки, чтобы отвлечься от вкусного запаха духов Феликса. Что-то цитрусовое и освежающее забирается в ноздри, витает в глотке и опускается в желудок. Кровь холодеет. Горячая кожа на месте мимолëтного касания остывает. Вязаный свитер всеми силами старается сохранить одинаковую температуру тела, но покрывающееся инеем пятно, похожее на родимое, выгоняет теплоту с маленького участка на плече. Кажется, у Хëнджина обморожение. — Хотел бы с тобой, — Феликс еле жужжит и пытается незаметно покоситься, чтобы уловить хоть какую-то ответную реакцию. Хëнджин покрывается льдом и не двигается. Ладони не потеют и не дрожат, он мирно застывает. Обмозговывает, задерживая взгляд на покусанном колпачке от ручки. — Я не против, — тихо отвечает, слабо улыбаясь. Феликс отзеркаливает. Хорошо молчат до самой перемены. Блинам в рюкзаке уже не терпится быть проглоченными, но они покорно ждут большого перерыва, чтобы наконец вылезти из душного убежища и быть обнятыми тëплыми пальцами. — Пойдëшь в буфет? — Феликс губы гусает от голода, проверяя баланс на карте. — Нет, у меня кое-что есть, останься, — Хëнджин, не думая, нежно тянет встающего соседа по парте обратно. Ладонь снова приятно охлаждается. Думается, что Феликс — снеговик, обтянутый человеческой кожей. Блины радостно ликуют, когда крышка контейнера перестаëт загораживать белый свет. Хëнджин пододвигает еду к Феликсу, играясь с ещё тëплым полотенцем. — Это тебе. Бабушка приготовила. От удивления вываливаются глаза. Хëнджин поднимает их, сдувает пылинки и аккуратно вкручивает обратно ласковым взглядом. В следующий десяток минут Феликс неразборчиво сыпет благодарностями и набивает щëки сладким тестом. И дальше время начинает течь быстрее. Феликс каждый день приносит новые конфеты и суëт в карманы Хëнджина то леденцы, то мармеладки. Спрашивает, есть ли аллергия на орехи, и вручает печенье с посыпкой из арахиса. Хëнджин притаскивает вкусный чай в термокружке, половина которого стабильно обжигает горло и нëбо Феликса. Во время больших перерывов всплески счастья не заканчиваются, и силы хочется тратить только на них, если честно. День экзамена крадëтся, хрустит снегом и ломает ветки. Феликс не волнуется особо, а вот Хëнджин — очень. Тревожится так, что даже бабушкины блины в рот не лезут. Зато Феликс лезет со своей поддержкой. Окутывает заботой, взбивает сердце конфетной добротой до белой пены, будто миксер. — Зачёты сдали? Сдали. Экзамен, конечно, на уровень выше по мозгодробилке, но и мы не пальцем деланные! — важничает он на всю округу и цепляется за локоть Хёнджина, пока они строевым шагом идут к остановке после консультации. Вечером осваивают новую компьютерную игру, потому что людям, которые могут рассказать выученные лекции задом-наперёд, бояться нечего! Надо отдыхать, смеяться из-за невозможности выбраться из текстур и рассказывать друг другу сказки на ночь, не вынимая наушники из ушей и не прерывая звонок. По крайней мере, так звучит инструкция Феликса, придуманная за минуту. Срабатывает она на все сто процентов, потому что тихой ночью Хёнджин не мечется по кровати, а спит спокойно, натягивая одеяло до ушей. Луна тоже прячется за тучками и боится разбудить своим холодным светом живого справочника, расслабившегося на короткое время. Закинувшись с утра ореховым печеньем и влив в себя травяной чай для успокоения залпом, Хëнджин пулей пробирается под сугробами, как крот. Успокоиться самостоятельно не получается. Выпрыгивает из снега перед входом в университет и стучит зубами какую-то новогоднюю мелодию. Феликс, припаркованный возле гардероба, покорно ждëт, потому что одному подниматься по лестнице скучно. Он забрасывает подошедшему Хëнджину руку на плечо, чуть поднимаясь на носочки, чтоб было удобнее идти рядом с длинной тросточкой, сводящей язык от сладости. В аудиторию прошмыгивают, выдыхая последние нервы, в числе первых, смотрят на билеты и по очереди мысленно плюют в каждый, потому что дурацкая зубрëжка материала и обмен переживаниями во время созвонов не превратятся в часы, которые можно потратить на втыкание в натяжной потолок. Через пару десятков минут ребята понимают, что остаются на повышенной стипендии. Пока кто-то ноет, поливает грязью преподавателей и бьётся головой об стенку, они укутываются в вязаные шарфы и шапки и ковыляют до остановки, соприкасаясь плечами. Ни вскриков, ни радостных воплей из глотки не вырывается. Лишь облегчённые выдохи, замедленные повороты ясных голов и подмерзающих пальцев говорят о долгожданном расслаблении. Душа спокойна, ведь впереди вечные две недели безделья и повышенного переедания. Ленивого отдыха, в общем. — Я сейчас приду и завалюсь спать, — Феликс шаркает подошвой и вдыхает морозный воздух полной грудью. — Я полежу в тишине, — Хëнджин мечтательно вскидывает глаза к небу. В них отражается каждая пролетающая снежинка. — Я тогда тебе мешать своими сообщениями не буду, — чужая рука хлопает по плечу, и прохлада стремительно пробирается через все слои одежды. — Время и место ты и так знаешь. — Ты не мешаешь, — тихо отвечает Хëнджин, задумываясь, и поздно оборачивается на уже входящего в автобус Феликса. Он машет рукой прилипшему к окну чуду и остаётся один. Теперь стоять на остановке как-то тошно, неприятно и жарко. Хочется кого-то ласкового и нежного рядом. Нужный автобус чуть не уезжает из-под носа своего главного пассажира, так не вовремя задумавшегося! Подпрыгивая на кочках и созерцая статичные городские пейзажи, Хёнджин гоняет в голове одну мысль, как мяч по футбольному полю. Прикатывается кубарем домой и раскрывает двери шкафа, не раздеваясь. Взволнованный, он сканирует взглядом всю одежду на белых полках и вешалках, плюхается на кровать, рассыпая по ней не лепестки роз, а хлопья снега с куртки, и медленно стягивает с себя намокшие и тяжëлые шапку с шарфом. — Так, — ещё раз смотрит на свои шмотки самых разных цветов, берёт в руки телефон и прикладывает его к уху: — Феликс, оденемся парно. Сначала на другом конце трубки давятся ранним обедом, а потом радостно соглашаются быть участником милой авантюры. Хёнджин примеряется весь день и не может определиться с цветом, фасоном, силуэтом и другими вещами, название которых известно только заядлым модникам. Выбор достойных тряпок вдруг становится задачей вселенского масштаба, серьёзной миссией и испытанием не на жизнь, а на смерть. Часы не топчутся на месте, и вечером на одного из капитошек нападает со спины второй, хихикая и улыбаясь ярче фонарей. — Даже транспорт понял, что нам нужно встретиться раньше, а не в кофейне, — Феликс натягивает варежки повыше. — Нужно было отдышаться от людей в автобусе, — Хëнджин разматывает удушающую тряпку на шее и поручает левой руке держать пока что ненужный груз. — Я не знаю, сколько стою. — Тебе нужно ещё? — рука надавливает и отодвигает в сторону, чтобы не мешать снующим туда-сюда пчëлам из ячеек общества. — Да, пожалуйста. И кукуют чуть поодаль от остановки, дышат. Преданно ждущий Феликс похож на кипящий чайник, из носика которого клоками валит счастье, и Хëнджин не собирается выключать плиту. Холодный воздух даëт по лбу кашляющему двигателю, и кровь разгоняется так, что превышает скорость ракеты. Хорошо, что возле печени не дежурят полицейские. — Нормалëк, — Хëнджин перезагружается, накрывая варежками глаза. — Супер, — Феликс повторяет ритуал и начинает прокладывать путь к светофору первым. Они могут успеть перейти дорогу под мигающего зелëного человечка, но ползут так, что пропускают и следующего тоже. — У моего соседа есть пëс, — начинает издалека Феликс и смотрит на Хëнджина, который вскидывает к нему голову. Слушает. — Он сидит на цепи. Если бы ударили сильные-сильные морозы, ему стало бы холодно, так? — И у него не было бы возможности согреться, потому что он прикован, — продолжает Хëнджин. — Я бы хотел, чтобы пушистым охранникам в такое время разводили костры рядом с будкой, — Феликс твëрдо озвучивает своë желание. — Как думаешь, есть такая работа? Хëнджин чувствует, что глаза намокают, хотя снег не идëт. — Можно открыть бизнес по производству будок со встроенным камином, а в подарок вручать коврик для наведения уюта и всë такое. — Мы гении, — подытоживает Феликс. — Надо будет чертежи намулевать. За важными для всего человечества разговорами и глубокими раздумьями они не замечают, как почти проходят мимо конечного пункта. Более осмотрительный Хëнджин хватает улепëтывающего коллегу за капюшон и чуть тянет на себя, призывая притормозить. На размышления о цвете каминов накладывается кантри. Они заходят в отдельный мир. В кофейне пахнет изумительно приятно. Хочется, чтобы запах зëрен пропитал одежду, чтобы вместо крови внутри бежали горячие струйки ароматного капучино, потому что пена из Хëнджина никуда не делась. Диван оливкового цвета, усыпанный белыми и коричневыми подушками, становится первостепенным чек-пойнтом. Периферийное зрение отключается, ноги протаптывают путь прямиком к дальнему углу. Пуховики, обнимающие деревянные вешалки на входе, остывают от тепла тел хозяев и здороваются с чëрной дублëнкой и пятнистой шубой, которые громко шуршат и о чëм-то дискутируют. — Если сюда заявится компания, я уступать не собираюсь, — Хëнджин достаëт из своей сумки пачку влажных салфеток. Одна кочует к Феликсу. — Будем плохишами? — Да, нахмуримся и как можно высокомернее выгнем бровь. Сегодня вечером этот диван принадлежит только им. Великие гурманы заказывают себе всё разное, чтобы потом попробовать и то, и это друг у друга. Хëнджин отмечает гладкость пары страничек красиво оформленного меню и скрепя сердце отдаëт ламинированные листы официантке. — Можно нам оставить одну штуку? Вдруг мы захотим что-нибудь ещё, — Феликс кладëт ладонь на маленькую книжку, преграждая путь женской руке и получая незамедлительное согласие, а потом отправляет меню на другую половину стола. — Спасибо, — Хëнджин получает свою прелесть обратно и не перестаëт благодарно смотреть в глаза Феликса. За поеданием пирожных и опустошением красивых стаканов с кофе на ум приходят очень интересные темы для разговоров. На уши приятно давит негромкая музыка, а вокруг сердца скапливается что-то чувствительное и хрупкое, как фарфор в антикварном магазине. Будущие воспоминания в голове кажутся очень уютными, робкими и душевными. — Почему у пингвинов белое пузо? — Феликс абсолютно серьëзен и хочет незамедлительно получить ответ. — Они не хотят лежать на спине. Снег, наверное, въедается в их перья. — А шеи жëлтые почему? — Загар неравномерно распределяется, я думаю. В Антарктике то день, то ночь. Они сначала обгорают, сметаной мажутся полгода, а потом столько же это всë слезает. — Я представил. — Я тоже, — улыбается Хëнджин, поражаясь своему генератору слов, который работает на максимум после кофе. Ещё немножко, и нужно будет собирать по полу этого волшебного заведения рассыпанные гайки и шурупы. Никакой металлический болт не выдержит температуры перегревшегося аккумулятора. Нужно остудить его, полить еле тëплым чаем с лимоном, мëдом и мятой. Меню, к своему счастью, пригождается. Время плескается о бортики пузатого прозрачного чайника, переливается в чашки вместе с редкими косточками от долек апельсина и радостно машет рукой на прощание, падая с обрыва прямо в желудок. Хëнджин забывает обо всëм, врастая в мягкий диван, окружая себя подушками и слушая теории о сотворении мира от недопонятого гения рядом. Не хочет он думать, что этот вечер когда-то закончится, что нужно будет возвращаться домой одному и оставлять свои ботинки скучать на полочке для обуви. — Можешь переночевать у меня? — выдаëт, не думая, и мысленно щипает себя за шею. — Могу, а у тебя есть аллергия на кошачью шерсть? — Феликс, заметивший рост уныния Хëнджина в геометрической прогрессии, не успевает ничего осмыслить до конца. — Нет, — Хëнджин пускает корни надежды и смотрит побитой собакой. До Феликса доходит. Хëнджин трескается и сквозь расщелину позволяет увидеть, что его сердце двухкамерное. Желудочек битком забит родственникам, а предсердие не может уравнять перевес и роняет кровяные слëзы в пустоте. Без друзей. У Хëнджина нет друзей вне семьи. Феликс смотрит на рукава своего белого кардигана, на вельветовую рубашку Хëнджина такого же цвета. Ещё раз с жалостью раздвигает разрезанную кожу, пачкает руки чем-то тëплым и красным и решает, что ему не в тягость зашить, залатать и заделать всё расколовшееся. — А у меня не хочешь остаться? — Феликс разливает последний чай по чашкам. — И новую приставку заценишь, и чертëж будки поможешь нарисовать. Завтра. Хëнджин крутит глаза вокруг своей оси и прячет зрачки, потому что веки в ступоре прикрыть не получается. Он видит картину на стене сзади и запоминает каждый мазок. Значит, с утра они будут завтракать вместе? Одна из трещин становится чуть-чуть меньше. Искристый шпатель в руках Феликса начинает орудовать во всю. — Хорошо, но можно я заплачу за наши посиделки? — Хëнджин показывает радужку и гладит пальцами меню. Пока они допивают чай, расстаются со счëтом и отрывают от дискуссии с новеньким пальто своих неверных куртеек, Хëнджин не запрещает своим глазам испускать мармеладную радость. Феликс, звоня родителям, не перестаëт любоваться этим зрелищем ни на секунду. — Боже! — отпуская дверь кофейни и смотря на редко падающий снег, Хёнджин обхватывает ладонями щëки. — Что? — Феликс увлечëнно ждëт чего-то неожиданного. — Давай поедем на такси? — Но автобусы ещё ходят, — взгляд Хëнджина на секунду тухнет. Не то, надо выкручиваться. — А мы стипендию получили, можно и шикануть, да? — Да! На том и решают. Хëнджин, как только садится на заднее сидение, сразу окунается в дрëму, и Феликс заботливо подставляет свои колени в чëрных джинсах в качестве невзбитой подушки. В недавно пустовавшую камеру кто-то заносит обои и плинтуса. К знакомству с родителями Феликса Хëнджин готовится основательно: разлепляет глаза, репетирует речь и пытается расчесать волосы пальцами перед большим и чистыми зеркалом в прихожей. — Поднимайтесь скорее наверх, вижу же, что устали, — нежно говорит встречающая их женщина, похлопывая обоих по спине. — Утром всё расскажете, — папа, выглянувший, кажется, из гостиной, утвердительно кивает и по-доброму улыбается. Медленно карабкаясь по лестнице, молча сходятся на том, что надо смыть с себя всё тошнотворное и зарыться под одеяло. — У меня даже новая пара белья есть, — Феликс при включëнном ночнике ищет в ящиках комода что-нибудь размером побольше и вытаскивает из недр всё, что нужно. Полотенце напоследок летит через всю комнату и приземляется Хëнджину на голову под тихий смех. Эстафета до ванной комнаты передаëтся так быстро, что простое принятие душа становится похожим на сдачу норматива в армии. За зачёты по экономному растрачиванию воды они получают золотые значки. Если бы существовали платиновые, они бы забрали и их. Чистые и душою, и телом, они лениво водят круги возле кровати, завершая все мелочные дела. Феликс, ставя телефоны на зарядку, спрашивает у сидящего на краю кровати Хëнджина: — Тебе нужен ночник? — Я не боюсь темноты. — А чего боишься? — аккуратно таранит Феликс и во мраке с кровати плед срывает, залезая под одеяло и кожу Хëнджина, который ложится рядом и оказывается неожиданно близко. Он шевелит головой, дышит в лицо Феликсу, чуть сползает с подушки и пододвигается к его сердцу. Сворачивается калачиком и дышит в рëбра обогревателем. Кости, кажется, становятся мягкими и хрупкими, как хрящи. Феликс ощущает, что уменьшается в размере, как чупа-чупс во рту или снеговик в марте. — Змей, — шепчет тихо, боясь, что они посыпятся с потолка, если он скажет это слово громче. Тяжело выдыхает, представляя этот кошмар, наверное. Феликс чувствует, как камеры в чужой груди дрожат и почти плачут. Хëнджин боится остаться один. Родственники ведь рано или поздно перестанут обнимать и составлять компанию за чаем, а чужим людям всегда довериться настолько сложно, что зубы железом обрастают в страхе. Повесят на уши лапшу, поводят за нос, а потом вставят нож в спину и прокрутят, делая из позвоночника ржавую спиральку. Покромсают сердце, вывернут кишки и их же на юную шею накинут. Это в худшем случае. Если в лучшем, то придётся сводить парные татуировки и поливать друг друга помоями за спиной, искусно делать вид, что незнакомы, и харкать желчью вслед. Хëнджин не знает, что такое баланс. У него мнение о людях складывается либо на одном конце совсем молодой палки, которая ещё не переживала схватку с крапивой, либо на другом. Феликс просто-напросто хочет быть его опорой, золотой серединой. Не спасателем, а советчиком, другом и, может быть, кем-нибудь ещё. Если что-то случится, то единственным столбом, соединяющим провода из веры в справедливость и любовь. — Пожалуйста, обними меня. Мне всё время жарко, а ты — мороженое летом, — хрипят устало с нижнего этажа. Рубашка и кардиган, устало зевающие на спинке компьютерного кресла, заплетаются в белоснежный колосок. Живой комок снега сливается с одеждой, мурлычет и поочерёдно закрывает свои светящиеся жëлтые глаза, похожие на фары. Корни, тянущиеся из тела Хёнджина, замерзают и отмирают возле Феликса, источающегося прохладу. Тело обхватывают только горячие руки. Ночью предсердие Хëнджина мягко разрывается на две равные половины. Неужели в третьей камере поселится кто-то, кто будет держать за руку, целовать в уголок губ и дарить один из парных браслетов?