Nupta

Танцуй для своего папочки, мой малыш, танцуй для своего папочки, мой ягнёнок. У тебя будет рыбка в маленькой кастрюльке, у тебя будет рыбка, когда приплывёт корабль. Сукуна улыбается, глядя на Юджи, но выражение его лица вовсе не доброе — его взгляд острый, как стрела, и наконечник вонзается в лёгкие Юджи со всей присущей ему безжалостностью. Его выражение не доброе, не злое, ничего подобного — в своей потусторонности оно оказывается дальше, чем орбитальные спутники. — Танцуй, — говорит Сукуна. Он улыбается, и его зубы сверкают, как жемчужины. Слюна на языке Юджи принимает форму, и ему начинает казаться, что вместо неё по пищеводу стекают ледяные глыбы. Его тошнит. — Танцуй, танцуй, танцуй. Его пальцы сжимают запястье Юджи так сильно, что он почти смиряется с мыслью о том, что оно просто сломается. Ну и пусть. Ну и пусть, и что с того, и почему нет. Он раздражённо цокает, когда Сукуна дёргает его в сторону, словно какую-то тряпичную куклу — это вовсе не танец, а даже если и так, тогда это просто смешно. Музыки нет, сцены нет, костюмов нет — это только Юджи и его демон. Они находятся так близко, что при желании могут услышать сердцебиения друг друга. Могли бы, но сердце Сукуны не бьётся, оно мертво. Оно чёрное, как бездна его зрачков, как бездна его души. Его глаза чёрные, сердце чёрное, и даже лёгкие — и даже те чернее нефти, машинного масла и морских глубин. Юджи задыхается, и его ноги резко подгибаются, но Сукуна не даёт упасть — его рука под рёбрами ощущается металлическим прутом, но это лучше, чем ничего. В конце концов, это одна из многих неизбежностей происходящего. Их лица оказываются так близко, когда он наклоняется, что дыхания сплетаются воедино. Сукуна с азартом заглядывает Юджи за склеры. Я знаю, будто шепчет он, я знаю о тебе всё. В этом нет ничего удивительного. Он выглядит как Юджи, говорит как Юджи, дышит совершенно так же. Но глядя на него снизу-вверх, не имея сил даже выпрямиться, Юджи легко замечает разницу — она лёгкая и неуловимая, словно волос, но всё равно разделяет их, как два океана. Эта разница сквозит в их движениях, в их взглядах и звуках, которые покидают их рты. Когда Сукуна толкает Юджи в стену, он жмурится и чертыхается, но когда их губы с силой сталкиваются, расслабляет сжатые кулаки. Демон целует его, демон давит ему на плечи горячими пальцами, демон окружает его отовсюду, словно квинтэссенция всего сущего. Но всё в порядке. Всё в порядке, пока Юджи выгибается навстречу и стонет ему в рот. Всё в порядке, пока это немного сумасшествия, много сумасшествия, боже, куда больше? — Ты танцуешь, — бормочет Сукуна. Каждое его прикосновение обжигает Юджи, словно прижатая к коже свеча. Это будоражит его до самой глубины сознания — астроциты обращаются сверхновыми. — Вот так. Демон с чёрным сердцем, демон без души. Юджи закатывает глаза, когда нога демона давит меж его бёдер, и вцепляется пальцами ему в плечи. Слишком много, слишком много всего — он начинает видеть звёзды, но на улице светло. Как же это возможно, что на улице всё ещё светло, а демоны уже бродят по земле? Как это возможно? — Ах, — Юджи прокусывает губу, когда Сукуна лижет его шею, и жидкий металл стекает ему под язык. Это странно, это невозможно, это почти сверх — кровавый привкус, жжение там, где рука Сукуны сжимает его бедро; мурашки от горячего языка. Это невозможно, но Юджи слышит музыку, софиты слепят его. Это только Юджи и его демон, только они, но он оглушён овациями, и ликование разливается по его кровотоку, будто жидкий огонь. «Больше, — думает он, — сильнее. Сделай моё сердце чёрным тоже». Сукуна не слышит, потому что Юджи ничего не говорит, но он чувствует — он чувствует его жажду, как самый настоящий демон, и смеётся куда-то ему в шею. Правда что-ли? Правда? Маска стыда рассыпается песком, и Юджи смотрит вперёд, смотрит на Сукуну, на демона с чёрным сердцем, впервые совершенно ясно. Их странный, метафорический дуэт замирает, словно не уверенный в дальнейших движениях. Сукуна поднимает голову и смотрит на него из-под ресниц. Растрёпанный, разгорячённый и совершенно непредсказуемый. На миг он кажется таким невинным, что в Юджи что-то необратимо ломается. Литосферные плиты сталкиваются, птичьи крики утопают в скрежете камней. Юджи выдыхает мандраж, а затем улыбается. Осознание простой истины раскрывается перед ним, словно подсолнух. Они одинаковы, одинаковы, как две капли одного океана, как два листа одного дерева. Разница, которую он так лелеял, не оказывается ничем большим, чем воплощением его страха. Но страх исчезает, и его место занимает тьма. Переполненный этим пониманием, Юджи улыбается и обнимает лицо Сукуны ладонями. Выражение его лица не доброе, не злое — ничего подобного. Орбитальные спутники ломаются под давлением его ног. Он смотрит на Сукуну, заглядывает за склеры, и в отражении его бездны видит свою, которая к ней взывает. Чёрные глаза, чернее нефти, моторного масла и морских глубин. Сукуна прикладывает руку к его груди, туда, где находится сердце. Но ничего не происходит, и тишина разбивается об их головы, как фарфоровая плита. В сознании Юджи эхом отзываются её насмешливые хлопки. Танцоры кланяются и падают замертво.