Пояс Ориона

— Соседние места в поезде… Ну какая же банальщина. — Не будь эта поездка запланирована два месяца назад, я бы сказала то же самое, — улыбаюсь я, заскакивая в электричку почти перед самым отправлением, — Эй, ну не дуйся! Я полчаса бегала по городу за сувенирами для тебя!       Ты оттаиваешь мгновенно и мягко улыбаешься, пытаясь согреть мои заледеневшие пальцы в своих, уже не таких холодных. Поезд мягко трогается с места, оставляя позади вокзал и почти минус тридцать по Цельсию за бортом. Мне достаётся место у огрызка окна, в которое я, в общем-то, смотреть не особенно планирую, поэтому и не расстраиваюсь. Снаружи тьма ластится огромной кошкой к сияющей железной гусенице, с мягким стуком колёс увозящей нас с тобой к дому.       Ты мурлычешь что-то сонно нежное, укрываясь курткой с головой и растекаясь лужицей черничного мороженого у меня на плече. Я тихонько смеюсь и только, поддавшись желанию немного поозорничать, легонько взлохмачиваю густую гриву твоих чёрных волос — ты решила вернуться к природному цвету. Ты, не открывая глаз, пытаешься отмахнуться от моей руки, но я вижу, как твои губы изгибаются в улыбке. — Спи, чудо, — я мягко целую тебя в макушку и поднимаю тебе капюшон.       Ехать чуть больше пяти часов. Спать пока не хочется, поэтому из пакета с сувенирами осторожно извлекается небольшой томик Брэдбери. Мягкая обложка «Вина из одуванчиков» греет, будто спрятанный между ладоней огонёк свечи. «Где угодно я могу найти две вещи.» — усмехаюсь я про себя, ища страницу, на которой остановилась, — «Лошадей и огромный книжный.»       Какие бы тёплые чувства я не питала к добрым историям, в поезде чтение — это самый приятный и простой способ уснуть. И вот уже через полчаса и половину истории я начинаю добросовестно клевать носом, сдерживая зевание изо всех сил. Ты во сне начинаешь ворочаться, крепче обнимая мою руку, как тёплого плюшевого мишку.       А я внезапно застываю от удивления, буквально приклеиваясь взглядом к тому самому кусочку окна, который мне всё-таки достался и до этой самой секунды оставался лишь показателем времени суток. Мне всё ещё кажется, что от недосыпа и долгого чтения мои глаза выдают мне что-то вроде галлюцинаций, но… На третий раз, когда за окном несколько раз голубоватый свет отражается от пышных сугробов, это списать на обман зрения нельзя.       За окном действительно настолько холодно, что «рога» электрички, при соприкосновении с проводами, начинают выбрасывать искры. «Вот так красота.» — проносится в голове мысль, — «Как же легко, на самом деле меня удивить, если я уже только для того, чтобы понаблюдать за вспышками света, прилипла к стеклу итак напрягаю своё внимание. Ну, каждому своё… Повеселимся, вечный ребёнок.» — У тебя есть только два режима, — разбуженная моим шевелением, бурчишь мне на ухо ты, — Залипать взглядом в книгах-новеллах-и-ещё-чём-то-там-что-можно-читать и залипать взглядом в окно. Что ты там увидела такого интересного? — в этот момент ты заслоняешь, поднявшись для того, чтобы потянуться, часть света, и я не могу сдержать восхищённого вздоха.       Ночное небо становится чистым бархатом, на котором чёткими искрами горят яркие звёзды. Взгляд цепляется за два немного неправильных треугольника и я, к тому моменту, как отражение света вновь скрывает для меня небесную карту, узнаю старого знакомца — Ориона.       Кажется, в глазах у меня проскакивает такая термоядерная смесь эмоций, что ты мгновенно всё понимаешь. И когда я наконец собираюсь с силами для того, чтобы что-то тебе ответить, ты останавливаешь меня, просто притянув к себе на плечо. — Это… Это выглядит как чудо… Я не видела его так давно! — Тебе нельзя перечитывать Брэдбери, это я уже уяснила, — отмахиваешься ты, — Не помнишь, что ли, как ты рыдала над «Чудесным костюмом»? Это тоже ведь чудо.       Я смеюсь. — Да, разумеется чудо.       И продолжаю после некоторого молчания: — Я наоборот считаю, что если бы люди чаще читали добрые книги, то были бы счастливее. Послушай: там охотник спускает со сворки собак, посылая их за чудесным зверем, что несёт на себе луну, запутавшуюся в его рогах…       Ты устраиваешь нам у окна небольшой шалаш из курток, который не пропускает ни единого луча из безжизненно-белого салонного освещения электрички и мы прикипаем взглядами к тому, что находится по ту сторону стекла. Пальцы немного мёрзнут и дрожат, но это можно и потерпеть. Мы молчим, пока привыкаем к темноте и скрюченным позам, обнимаемся, с длинных ресниц сгоняем остатки сна.       …А за холодным тёмным окном во мгновение ока проносятся освещаемые голубоватыми электрическими вспышками ели, сосны, берёзы! Снег и серебряные рельсы моргают, подмигивают потустороннему свету, подгоняют вспышками резвых коней, в длинных гривах у которых путаются короткие разряды искр. Иней и снег с деревьев осыпаются от скорости, с которой мимо них проносится поезд… — Смотри, смотри! — наливается силой мой голос и уплывает куда-то вдаль, через пространство, через границы миров и времён, — Смотри, там Снежная Королева, несравненная красавица, прячет руки в белую муфту и рассыпает за своими санями осколки льдинок, которые так же легки и прекрасны, как лебеди! Смотри…       Смотри: там, на небе — Орион! Великий охотник с двумя Псами — Большим и Малым — они неутомимо выслеживают по туманностям и скоплениям звёзд того самого легендарного зверя, сотканного из мороза и тишины. А вот — слышишь? — зазвенели стеклянно его рога и копыта: он нечаянно задел, убегая, звезду, отчего та, разумеется, вспыхнула только ярче. За небесными холмами, переплывая Млечный Путь он скрывается со скоростью выпущенной из лука охотника стрелы, и всё же — на долю секунды быстрее её. И та, на излёте, не задев даже блестящего хвоста чёрного оленя, опускается на землю вьюжным ветром.       Вглядывайся в силуэты заснеженных деревьев, слушай мой шёпот. Лови мимолётно показавшуюся тень, похожую на пушистый кошачий хвост: это, верно, Йольский кот решил ещё немножко порезвиться, перед тем как на целый год свернуться клубочком у весело жужжащей прялки богини Фригг… Что для богов целый год, любимая! Для них это одно мгновение, одно из череды бесконечных, сливающихся в века, в предания, в неразборчивые воспоминания… Смотри — в голубом свете звёзды будто бледнеют на секунду. А ведь мы так и не увидели с тобой северного сияния. Это следы саней Снежной королевы, которая выстраивает над землёй дорогу своим лошадям, из-под грив у которых сыплется хлопьями, что мягче лебяжьего пуха, снег.       Мы с тобой тоже, наверное, настоящие богини! Над Орионом мы умудряемся разглядеть ноги Близнецов, строим, как будто знаем навигацию, настоящие пути на ночной карте. Мы с тобой представляем, будто сами несёмся на соседних рельсах, рядом с поездом. Это наши лица, раскрасневшиеся от мороза и быстрой скачки, освещает короткими вспышками, голубой свет, наши горячие скакуны взметают из-под копыт целые метели и грызут серебряные удила.       Мы забываем о времени и о сне, когда ты позволяешь себе слушать мои сказки, которые будто сами просятся ко мне на язык, словно желают быть услышанными. Пролетает час, другой, третий, а за ними ещё и ещё, с того момента как мы забрались под куртки для того, чтобы ты тоже смогла увидеть созвездие Ориона.       Но когда я снова оборачиваюсь к окну, даже мои горящие глаза не в силах разыскать то, что буквально минуту назад ещё было так ярко и чётко… Неужели какой-то наглый вор сумел забраться на небо и похитить сияющие белым светом уголья вечного костра?       Нет, нет! Погасли звёзды, исчез Орион! Осталась в размякшей темноте старого бархата, небрежно наброшенной над городом, только одна звезда. Самая стойкая, самая яркая. И всё неслись вперёд серебряные рельсы, как и полтысячи километров тому назад, и вспыхивали, отражаясь от сугробов, электрические вспышки в длинных гривах неутомимых коней…       Я перевожу дыхание, с тоской осознавая, что мы действительно уже очень скоро окажемся в городе. — Да… — киваешь задумчиво ты, — И впрямь твои сказки — самые волшебные на свете.