Чуньцзе

      Увесистая тушка звучно плюхается на глянцевую поверхность стола, оставляя брызги повсюду.       — Будь осторожен, гэгэ.       — Этот карп довольно скользкий, Сань Лан. Ещё и этот пакет… — неодобрительно рассматривая внушительных размеров дыру с краю, говорит Се Лянь       — Возможно, стоило взять его в магазине в заводской упаковке?       — Нет, на рынке они свежее и натуральнее. К тому же, кухню всегда можно прибрать, а вот магазинные карпы сильно теряют во вкусе, особенно после обработки, — рассуждает мужчина, между делом выкидывая прорвавшийся пакет из-под рыбины.       Хуа Чэн с тихим шуршанием ставит пакеты на обеденный стол. Они только что закончили марафонный забег по магазинам, отстояв в очередях, кажется, лучшие годы своей жизни. Конечно, им стоило раньше позаботиться обо всём этом, чтобы не бегать за несколько часов до Чуньзце, но у обоих был язык на плече последние пару недель уходящего года из-за постоянных авралов на работе. Впрочем, главное, что они успели и теперь можно спокойно готовить праздничный ужин.       — Когда придут остальные? — спрашивает Хуа Чэн доставая мандарины из связки и раскладывая их в ажурной вазе.       — Ши Цинсюань и Хэ Сюань придут за час до полуночи. Цинсюань сказал, что не хочет, чтобы цзяоцзы остыли, потому сварит их здесь. А Му Цин с Фэн Синем обещали появиться тоже за час, но я всё же ставлю на полчаса, — отвечает Се Лянь, хмуро пытаясь срезать плавники ножницами, очевидно затупившимися, или, возможно, в этот раз дядюшка Ло дал им неудачную тушку.       — Справедливо. В любом случае, у них нет ничего жизненно необходимого, благо глинтвейн варится минуты две-три, так что приди они даже за десять минут — ничего страшного. Хотя, думаю, будет обидно если няньгао остынут.       — Они близко живут. К тому же… — Се Лянь улыбается, когда озорно смотрит на Сань Лана. — Хм, «ничего важного» — это ты так завуалированно сказал, что не будешь няньгао в этом году? Конечно же, я уверен, твоя порция не пропадёт, и никто особенно не расстроиться, но…       — Мой милый гэгэ, уверен, ты понимаешь о чём я говорю. В любом случае, ты ведь не будешь отрицать, что цзяоцзы намного-намного важнее няньгао, м? — ласково сжимая щёки любимого, нежно воркует Хуа Чэн.       — Это преступление, Сань Лан! Ты не можешь сравнивать два столь символичных блюда! — шутливо бушует Се Лянь, по-детски шепелявя. — К тому же, няньгао — отличная закуска после основных блюд, которую стоит есть после полуночи, как первую еду в году!       — Хм, м-м-м, я думаю, что знаю более подходящую закуску для меня в этом, новом и всех последующих годах, — словно мурлычет Сань Лан, смыкая ласковое кольцо рук на талии, склоняясь к губам возлюбленного.       Поцелуй нежный, искрящий любовью, дарящий знакомую теплоту по всему телу. Се Лянь с упоением наслаждается каждым из них: отчаянным и грубым, до привкуса металла на языке, голодным и пламенным, разжигающим неудержимое пламя в душе, мыслях, и, конечно, как сейчас, до ломоты в костях любовным, таким невесомым, эфемерным, словно крылья мотылька. Хрупкость этих мгновений заставляет сердце сжиматься в сладостном, томном волнении, ожидании обязательно приходящего чуда таких моментов.       Горячие ладони широко оглаживают спину, зарываясь в волосы на затылке. Сань Лан слегка прикусывает его нижнюю губу и, не проживи с ним Се Лянь всех этих лет, он бы обязательно укусил в ответ. Однако, увы, это чревато, хоть и до звёзд перед глазами приятным, но таким неудачным сейчас продолжением вечера, ибо еда сама себя не приготовит. А потому, скрепя сердце, он мягко отстраняет мужчину напротив.       — Сань Лан, нам нужно ещё много всего успеть, — мнимая строгость скользит в его голосе перемежаясь с тоской. Развернувшись в кольце рук, Се Лянь возвращается к первоначальной задаче, таки побеждая в схватке с затвердевшими плавниками (совсем не важно, если они разлетелись по разным углам стола).       — М-м-м, я так соскучился по гэгэ. Мы почти не виделись эти недели, — тянет Хуа Чэн, потираясь щекой о щёку Се Ляня.       — Впереди праздники, Сань Лан, я весь твой. К тому же… — он шутливо мычит в конце, следом оставляя мягкий чмок на щеке мужа. Он понижает голос до бархата, смешанного с патокой, такой тягучей и сладкой. — Я тоже соскучился, так что ты тоже весь мой, Хуа. Чэн.       Он чеканит слоги имени, отчётливо зная, какое влияние это оказывает на его мужчину.       — Гэгэ… — после пары секунд молчания выдыхает он, опаляя основание шеи горячим дыханием, посылая волну мурашек. — …ты не можешь так со мной поступать.       — Ещё как… Ах-м! — он зажимает себе рот рукой, когда Хуа Чэн отнюдь не ласково-нежно прикусывает чувствительную кожу. — С-сань Лан, сле-ед останется…       Конечно, Се Лянь взрослый самодостаточный мужчина, но то, что творит с ним его муж периодически, вкупе с поцелуями в шею — это совершенное преступление против его здравого рассудка.       — М-м-м, гэгэ должен будет выполнить то, о чём он говорит, — он пару раз проводит языком в месте укуса, оставляя поцелуй-бабочку напоследок.       Они целуются ещё пару минут, после чего Се Лянь всё же заканчивает потрошить рыбу и чистить её от чешуи, в то время как Хуа Чэн занимается маринадом. Выверенными движениями, он методично крошит перец и кинзу. Пожалуй, Се Лянь никогда не перестанет восхищаться способностями своего мужа на кухне.       — Какую лапшу мы собираемся использовать сегодня? Я имею в виду, у нас есть пшеничная и из бурого риса, — спрашивает Сань Лан, увлечённо роясь в их многочисленных крупах да приправах, вероятно он ищет имбирь.       — Кажется, Му Цин говорил, что пшеничная лучше подходит для «лапши долголетия», так что предлагаю взять её, — отвечает Се Лянь, краем глаза наблюдая за тщетными поисками мужа. Неожиданно он вспоминает, что на днях в спешке сунул имбирь в другой шкаф. — М, Сань Лан, посмотри в верхнем ящике, должно быть, я сунул его туда в спешке.       Хуа Чэн достаёт упаковку пшеничной лапши и, недолго помедлив, плюхнул к ней ещё одну. Вероятно, им нужно будет пересчитать все граммовки, ибо они давненько уже не готовили это блюдо для большой компании. Корень имбиря действительно оказывается сверху.       — Гэгэ, мы собираемся пить что-то помимо глинтвейна?       — Вероятно, Му Цин с Фэн Синем принесут что-то. Мне однозначно будет достаточно глитвейна, — он споласкивает нож под проточной водой, выкидывая пакет с трухой и чешуёй.       — У нас, кажется, оставалось бутылки две шампанского и виски, так что можно отрыть их, — рассуждает Хуа Чэн. — У меня всё готово.       Се Лянь издаёт одобрительный звук, забирая миску с маринадом, натирает бока рыбы и сбрызгивает соком лайма, в то время пока другой мужчина готовит противень.       — Я не думаю, что среди нас есть большие любители выпить.       — Гэгэ слишком хорошо о них думает, — бормочет, словно между делом, Хуа Чэн, методично укладывая фольгу. Се Лянь осторожно перекладывает рыбину, не избегая капель на столе, и отправляется мыть руки, ибо острый перец причиняет весьма ощутимый дискомфорт. Возможно, ему не стоило столь легкомысленно забывать перчатки дома, как и говорил его муж, кожа всё же слегка потрескалась.       Сань Лан тем временем добавляет соевый соус и кокосовое молоко. Признаться честно, впервые увидев, как его, тогда ещё, молодой человек щедро поливает карпа кокосовым молоком, Хуа Чэн был на грани гастрономического инфаркта. Однако Се Лянь, впервые увидев, столь исказившееся лицо своего возлюбленного, сказал, что в детстве так всегда делала его матушка и получалось восхитительно вкусно. В итоге, этот необычный ингредиент получил признание Сань Лана.       Смазав руки кремом, Се Лянь замешивает соус и ставит на небольшой огонь, пока его муж разбирается с духовкой.       — Эта рыбина довольно большая, не кажется, что ей хватит пятнадцати минут, чтобы запечься, как следует, — задумчиво проговаривает Хуа Чэн, разглядывая тушку через стекло.       — Можно поставить и на двадцать минут, — Се Лянь склоняется рядом, оценивая размеры.       — Или увеличить градусы, — отзывается Сань Лан, слегка отклоняясь назад, оставляя быстрый чмок на щеке мужа, как бы между прочим.       — Или увеличить градусы, — припечатывает Се Лянь, решительно разворачивая лицо Хуа Чэна к себе, целует более жёстко, тягуче и отстраняется с громким, влажным звуком. — Если уж делаешь что-то, то делай это до конца, дорогой А-Чэн.       Поцелованный мужчина застывает на несколько секунд, явственно ощущая жар, стремительно поднимающийся по шее, ушам к лицу. Он накрывает лицо руками, бормоча:       — Боже, гэгэ…       Се Лянь же, не чувствуя и толики мук совести, быстро клюёт Сань Лана в макушку.       — Я же говорил, что соскучился, — умильно вздыхает Се Лянь и, всё же не сдержавшись, прикусывает горящие губы. Несколько заторможено, он наливает воду в большую кастрюлю и ставит на сильный огонь, в то же время снимая соус.       Хуа Чэн же, выходит из непродолжительного транса, удерживающего его от сердечного приступа, и принимается вытирать весь тот беспорядок, который они ненамеренно развели.       — Сань Лан, ты не мог бы разобраться с соусом? Я действительно больше не хочу контактировать сегодня ни с чем острым, — он окольцовывает Хуа Чэна руками, пока тот сосредоточенно оттирает соевый соус, что уже успел застыть.       — Конечно, гэгэ, тогда отомсти этой капле за меня, она действительно хочет моей смерти, — он театрально вскидывает руку ко лбу, уходя резать ингредиенты в соус.       — Конечно, я её не пощажу, — подыгрывает Се Лянь. Впрочем, застывший соевый соус — штука действительно неприятная. Однако она всё же поддаётся, тогда, сполоснув руки и повесив тряпку сушится, Се Лянь целует мужа в плечо выходя из кухни.       Возможно, Хуа Чэн предполагает куда он направился, но даже если и так, ничего страшного. Его шаги отдаются гулким эхом, когда он спускается в погреб. Массивные двери легко поддаются, пропуская внутрь. Здесь температура на порядок ниже, чем в основной части дома, впрочем, не критично, но озноб Се Ляня таки пробивает. Многочисленные бутылки с разномастными этикетками и пробками поблёскивают в тусклом свете. Кажется, Хуа Чэн сменил аромадиффузор, ибо едва заметные нотки цитруса, теперь перемежаются с сильным запахом ладана. Се Лянь вспоминает, как расспрашивал своего мужа о его винной коллекции, в том числе и о необходимости такого предмета. Сань Лан тогда сказал, что ему не нравится запах пыли и древесины, хотя за стеллажами из тёмного дуба он любовно ухаживает и пыль регулярно протирает, запах остаётся, потому Хуа Чэн пришёл к этому необычному решению. Се Лянь всегда подозревал, что рецепторы его мужа более чувствительны, ибо единственное, что он чувствовал в моменты, когда аромадиффузор выдыхался и его ещё не успевали сменить — это стылость. В любом случае, ладан — ничуть не уступает цитрусу.       Он проходится между рядами, сцепив руки за спиной. Се Лянь не посмеет назвать себя опытным сомелье, однако за годы совместной жизни, Хуа Чэн его неплохо понатаскал в этом вопросе, так что кое-что он всё же понимает. К тому же, по рассказам Сань Лана, здесь нет плохих вин и любое достойно внимания. Поэтому, не тратя время на долгие раздумья, он берёт французское красное вино, столетней выдержки. Кажется, Хуа Чэн упоминал, что оно относится к лимитированной коллекции. По большому счёту, Сань Лан пытался научить его ориентироваться в классификациях, по которым расставлены все эти бутылки, однако похоже Се Ляню действительно не дано понять этот птичий язык.       Когда он наконец возвращается на кухню, Хуа Чэн уже закончил с соусом и добавил лапшу. При виде любимого, он убавляет огонь, тянется рукой к самому левому ящику, доставая штопор, его взгляд блестел озорством. Он действительно любит, когда его муж является инициатором в распитии его коллекции, или, возможно, ему также нравится, когда Се Лянь петляет среди многочисленных стеллажей. В груди разливается тепло от понимания, что его дорогой гэгэ наконец достаточно почувствовал себя равноправным хозяином дома, чтобы распоряжаться их коллекцией.       Пряный аромат разлетается по кухне, наполняя каждый её уголок. Алая жидкость льётся в пузатые бокалы на тонкой, высокой ножке; свет гирлянд причудливо расцвечивает тонкое стекло.       — М, это мне нравится больше, чем то, что мы открыли в прошлый раз, — смакуя вкус, причмокнув губами, говорит Се Лянь.       — Неудивительно, я не сказал тогда, но то вино недодержали, как мне кажется, оба этих сорта пригодны, в основном, для долгой выдержки, однако… Сравни года.       — Разница не такая уж и большая, Сань Лан около пяти-шести лет, если я не ошибаюсь.       — Да, но для вина — это большая разница, за пять лет оно могла изменить свой вкус и больше раскрыться, или же вовсе обрести другое амплуа, так сказать. Так что, хоть я и не представляю, как так могло выйти, но то вино недодержали, — задумчиво говорит Хуа Чэн, перекатывая жидкость в бокале.       — Это в самом деле очень тонкое дело, — в конце концов заключает Се Лянь.       — Гэгэ, как всегда, прав, — он притягивает своего мужа к себе, недолго целуя в губы, слизывая вкус алкоголя.       Таймер на духовке даёт о себе знать, поэтому они отставляют бокалы до лучших времён, так сказать.       Стоит Се Ляню надорвать фольгу, как аппетитный аромат, вырывается из-под неё, перебивая вино и лапшу.       — М-м-м, как всегда, головокружительно! — восторгается Се Лянь. Этот запах, наполненный пикантностью, сладостью и терпкостью, навевает ему тёплые воспоминания о детстве. Он думает об этом, перекладывая рыбину на тарелку, поливая соусом и готовя, в целом, к подаче, пока Хуа Чэн проделывает то же с готовой лапшой, пышущей дымом.       Блюда, подогреваемые маленькими плитками, дымятся на столе, устланном кипенно-белой скатертью, пока двое молодых мужчин застыли у окна, зачарованные крупными хлопьями снега и успокоенные пряным ароматом и многогранным вкусом вина, в ожидании гостей.