лишь наполовину

Любовь — далеко не то прекрасное чувство, о котором каждому рассказывают в детстве и пишут в сказках. Любовь — это не бабочки в животе и мурашки, бегущие по коже при каждой встрече и прикосновении, не приятное ощущение, оно не окрыляет и не делает тебя всесильным, не толкает на невероятные поступки. Любовь — костлявая смерть с косой, перманентно наблюдающая за каждым твоим движением и поджидающая того самого, решающего момента, когда ты упадешь на колени и больше никогда не встанешь: перерубит аккурат между третьим и четвёртым шейным позвонком. Любовь — яд, тягучий и сладкий яд, стекающий по растресканным губам, обжигающий и причиняющий боль, но, несомненно, очень желанный. Любовь — змея коварная, изворотливая и удушающая, один раз обернётся вокруг твоей шеи, сдавит в тиски и заставит задыхаться в агонии, умолять о том, чтобы всё это закончилось. Выстрел в спину, самый болезненный и точный. А может, речь идёт только о любви Минхо? Потому что влюбиться в Хана означало испытать на себе весь спектр этих эмоций и ощущений разом и на полную мощность. Минхо в полную силу никто и никогда не любил — о нет, нет, он не был плохим человеком, скорее наоборот слишком хорошим. Ровно таким, о котором мечтают, но не влюбляются даже ценой собственной жизни и морального состояния. Минхо заботливый и романтичный, ласковый и нежный, ради партнёра сделает всё-всё — совсем как в песнях, где и звезду с неба, и космос в одно касание, и много-много других вещей, хороших и необходимых. В таких не влюбляются — таких используют и бросают, как ненужную игрушку, сломанную, выцветшую и порванную: даже самые крепкие связи рвутся в одну минуту, чувства пропадают по щелчку пальцев, будто бы и не было их вовсе. Влюбляются в других — в холодных, в жестоких и бесчувственных совсем-совсем, привязываются накрепко, любят и строят отношения, даже если они боль причиняют невероятную. Минхо не против. Минхо привык — от одного к другому, залечивать ранки на сердце и разбиваться вдребезги вновь от каждого слова в свой адрес, как от самых острых иголок, а потом — целовать-целовать-целовать, говорить, что всё это неважно, что всё это на эмоциях, что Минхо любит сильно-сильно и никогда не бросит, всё-всё простит, только, пожалуйста, ещё крепче ладонь в своей сожмите. Самым преданным цепным псом смотреть в глаза с верностью и великой любовью, а потом — забито скулить, зализывая пулевые ранения-оскорбления-ненависти в животе. Хан — дьяволёнок, что сидит на плече и шепчет-шепчет-шепчет так сладко, что оторваться от него невозможно. Минхо к нему с самой первой встречи тянет очень сильно, ведь, казалось бы, чего от него ожидать? Пай-мальчик с образом одного из самых неконфликтных людей, который от каждого его прикосновения шарахался и крыл хуями так, что от смеха живот побаливал и надрывался. Даже если Минхо для себя совершенно иные приоритеты расставил и ему действительно в кайф касаться друга там, куда приличные люди даже не смотрят — и точно так же в кайф получать абсолютно любое внимание от него в свою сторону, даже если это всего лишь лёгкие удары по голове, и шутливые оскорбления. Плевать. Главное, что Джисон именно с ним и именно сейчас контактирует. Но со временем становится совсем не смешно — Минхо, правда, не понимает, в какой именно момент его стремление доебать друга чисто ради смеха, шутки и юмора перерастает в непреодолимое желание коснуться Хана потому, что эти прикосновения реальное удовольствие доставлять начинают. Не в том пошлом и грязном смысле, о котором можно было бы подумать, совсем нет. Джисона хотелось обнимать, целовать в макушку и, о боже, блять, как в этих ванильных дорамах — просыпаться с ним в одной кровати, варить по утрам свежий кофе и видеть чужую тушку в собственной одежде, заспанную и очень милую, провести с ним жизнь, посадить дом, построить дерево, или что там дальше по этому списку? Целоваться хотелось особенно сильно, губы у Джисона очень-очень соблазнительные — только слепой бы не заметил, как внимательно и пристально Минхо на губы чужие смотрит. Джисон Минхо не полюбит, он это точно знает — Хан красивый, и красивый настолько, что не восхищаться внешними данными юноши невозможно. Хан добрый, спокойный и очень стеснительный, абсолютная противоположность Минхо, энергичному, со своей ебанцой в голове, не стесняющемуся абсолютно ничего. Трогать друга за жопу? Без проблем. Вытворить какую-то хуйню на улицах города? Он только за. Закричать что-то очень и очень громко? Ладно. И этот список продолжать можно бесконечно долго, ясно было одно: они разные. И разные настолько, что единственное, что у них бы действительно получилось — неплохая дружба, где каждый в равной степени поддерживает и переживает в самой стрессовой ситуации, принимает все падения и взлёты и помогает пройти через них с поднятой головой, не бросает и не осуждает, а направляет в правильное русло. Но парой им не стать точно-точно — правило про противоположности, которые волшебным образом притягиваются и становятся по-настоящему родственными душами, никогда не распространялось на Минхо, даже если любил человека он всей своей душой. Но не радоваться вниманию со стороны Джисона, как самым маленьким шажкам к сближению, он не может, даже если знает, что это всё — лишь чёртов план по привлечению аудитории, фансервис. Теперь у него появляется возможность коснуться Джисона и не получить чем-то тяжёлым по макушке, появляется возможность сидеть рядом с ним плечом к плечу и прижиматься поближе, чувствовать чужое дыхание и ощущать прикосновения холодных пальцев к щекам и запястьям. Мурашки по спине бегут с ошеломляющей скоростью, мысли путаются точно так же, осознание своего положения, окончательное по сути, приходит почти сразу — влюбился. В очередной раз поддался эмоциональному голоду и желанию почувствовать себя нужным хоть кому-то, и совсем скоро об этом пожалеет. Ведь Минхо точно-точно знает — Джисон его не полюбит. Они в баре сидят поздно вечером, когда народу почти и нет, шторки плотные скрывают от посторонних глаз и крайне любопытных ушей — сидят вдвоём, Хёнджин уехал часами раннее, но то и на руку, можно не продолжать строить из себя клоуна и выдавать хоть какую-то поддержку, а расслабиться наконец. Минхо на спинку кресла откидывается, руки за голову заводит, наблюдая за Джисоном, который увлечённо что-то в экране телефона рассматривает, но стоит тому глаза на Лино поднять — он сразу неловко в сторону взгляд отводит и делает вид, что рассматривает рельеф кожаного дивана и ему невъебически интересны все эти красивые складочки. Хан хохочет, Хан и телефон, и наушники в сторону откладывает, да поближе немного подсаживается, по имени окликает, всё-всё делает, лишь бы на себя внимание обратить. И Минхо обращает, не то чтобы неохотно, но с каким-то страхом и предвкушением чего-то, хорошего или нет — пока неясно. Но узнавать страшнее, чем строить догадки. Вдвоём они оставались редко, а если и оставались, то особо не разговаривали и вскоре расходились — Джисон человек занятой, казалось, вся жизнь по минуткам расписана. — Я тебе нравлюсь? — вопрос врасплох застаёт, Минхо дышит тяжело, будто бы рыба, выброшенная на сушу, во рту пересыхает, а зрачки расширяются непонятно по каким причинам: то ли Хан так действовал, то ли у него совсем крыша от чувств собственных поехала. Его реакция у Джисона только смешок тихий вызывает, а он сам только ближе подсаживается: или Минхо и правда с ума сошёл, и крыша не просто поехала, а уехала окончательно и бесповоротно, или он на самом деле ощущает чужое дыхание на губах собственных. Глаза прикрывает и выдыхает рвано, сомневается в том, что это не сон. — Нравишься. — кивает и позволяет себе наконец взглянуть в чужие глаза, пусть и всё тело дрожит от предвкушения. — А ты мне — нет. — Хан плечами как-то безразлично пожимает, но в губы всё же впивается. Целует горячо, влажно, так, словно бы до этого ничего и вовсе не говорил — будто бы к Минхо на самом деле что-то чувствует, просто обмануть пытается всех и даже самого себя. На колени забирается и даже позволяет Минхо, немного опешившему, уложить ладони на талию, сжать и притянуть к себе, сам на щеки руки укладывает — сжимает, стискивает, на себя тянет и позволяет чужому языку в свой рот проникнуть. — Тогда зачем целуешь? — взгляд потерянный, разбитый, сердце колотится с бешеной скоростью, а внутри сотни иголок, сотни ножей, шипастых роз, прорастающих слишком быстро, колющих, режущих, душу терзающих. Хан отстраняется. Взглядом своим смеривает, ресницами хлопает и снова плечами неопределенно пожимает — снова целует и постанывает в поцелуй несдержанно. И похуй, что они всё ещё в баре, похуй, что их могут услышать — Минхо так вообще на всё и всех похуй в момент, когда чужие пальцы так сильно-сильно собственную шею стискивают, заставляя забыться. Минхо понимает: он его не любит. Но почему-то нужен словно воздух. я запомнил тебя голым, но не помню счастливым. У Минхо в мыслях — хаос, у Джисона — пустота, но они целуются уже несколько минут в полупустой и холодной квартире Минхо: любезно привезенные сестрой картины не создавали уют, а меж белых стен словно ветер гулял, насмешливо посвистывая над хозяином помещения. Целовать Джисона до дрожи приятно, а ещё приятнее ощущать на себе всю суть истинной его сущности, его пальцы на плечах, зубы на шее и ноги на пояснице. Хан пальцами его плечи так сильно-сильно стискивает, а на ушко шепчет такие смущающие грязные вещи, что Минхо и сам краснеет не меньше — просит не останавливаться, потрогать там, погладить здесь, коснуться посильнее и целовать-целовать-целовать так крепко, чтобы он, Хан, дышать совсем не мог, чтобы растворился в ощущениях крышесносных. Причин отказывать нет, кроме той, что по мозгам так сильно бьёт, кроме того, что Джисон не от любви большой сейчас все это делает, а потому Минхо с радостью потакает желаниям друга — по пояснице ниже скользит, забирается под ткань спортивок и ощутимо ягодицу стискивает в ладони, заставляя Джисона выстанывать в губы ему громче, проводит второй рукой по щеке и ниже, смыкает на шее и душит-душит-душит до закатанных от экстаза глаз, до синяков на нежной коже, до очередной порции ахуенно-грязных словечек. Кусает с остервенением местечко над ключицей, под линией челюсти, и к стене прижимает всем телом, каждую эмоцию на красивом лице уловить пытается, каждый вздох и взгляд, каждый стон, адресованный сейчас точно не ему — Минхо старается не думать о том, кого именно Хан на его месте представляет, кому с такой страстью всего себя отдает, и сильный-сильный укус в местечке меж шеей и плечом оставляет, стараясь хоть как-то отвлечься, доказать хоть кому-то и хоть чем-то, что Джисону нужен именно он. Что только он может Хана таким видеть, что только ему целовать и кусать его позволено, что Джисон Минхо и правда полюбить может. До кровати они не добираются — Минхо искренне об этом пожалеет. Немного позже. Но сейчас ему всё равно на большую часть того, что происходит, происходило, будет происходить — существует только Хан, существуют только его бедра, которые так ахуенно под собственными пальцами ощущаются, его стоны, слушать и слышать которые Минхо вечно готов. Существует только его красивое, подтянутое тело и идеальный прогиб, идеально ровная спина и выпирающие лопатки, аки ангельские крылья — только вот Минхо точно-точно знает, что Хан никакой ангел, а демон воплоти, самый опасный и манящий суккуб, заполучивший власть над ним по щелчку пальцев. Существуют только два разгоряченных тела в свете тусклой лампы просторного коридора, только то, что у Джисона, блять, оказывается все давно подготовлено — он шепчет, что давно этого момента ждал, и что терпение лопнуло ещё несколько минут назад, шепчет, как хочет Лино ощутить целиком и полностью, а у Минхо — хаос в голове и сердце бьётся так сильно-сильно, а нервы сдали ещё раньше, чем у друга. И он терпеть тоже не может. Хоть и понимает, что неправильно так делать — и какого же, блять, его удивление, когда пальцы проскальзывают внутрь с лёгкостью, когда Джисон стонет гортанно и поддается навстречу каждому движению, когда шепчет сорванным голосом, какой же Минхо, ахуенный. А Минхо думает, что не особо теперь и понимает, насколько реально всё происходящее — думает, что не особо расстроится, если всё-таки окажется сном. Думает и губу закусывает до боли, толкаясь внутрь и получая в ответ новую порцию мелодичных стонов. Думает и приходит к выводу, что очень сильно хочет покурить, когда все это закончится. Думает и... Джисон думать ему больше не даёт, активнее насаживаясь на чужой член, подмахивая бедрами, ногтями царапая белоснежные стены и тяжело сглатывая слюну скопившуюся — Минхо и правда отключается. Отключает разум, кричащий о том, что всё это неправильно, отключает сердце, разбушевавшееся не на шутку, отключает душу, истошно кричащую и стонущую болезненно от каждого нового прикосновения. Всё-всё отключает и по кругу — есть только он, есть только Хан, есть губы его ахуенные и пальцы, по спине скользящие, оставляющие царапины, которые ещё долго не заживут, когда Джисон его лицом к себе разворачивает, покидая разгоряченное нутро: Хан стонет болезненно от сосущего ощущения внутри, от внезапной пустоты и неудовлетворенности, но Минхо долго дразнить его не может — под бедра подхватывает и снова толкается, быстро, глубоко, немного грубо, так, как им обоим нужно было. Спиной идеально ровной в стену снова вжимает, кусает, целует, рычит в поцелуй и позволяет себя ближе притянуть. Быть честным — позволяет всё, что Джисону захочется. Позволял, позволяет, будет позволять дальше, пока окончательно не сломается. Но Джисон Минхо точно-точно не полюбит. И Минхо знает это, как никто другой. Но стоит отдать должное: желание Минхо в реальность всё же воплощается — они и вправду в одной кровати лежат, под одним одеялом и это даже не сон, он и вправду целует его в макушку, в щеки, в губы, а Джисон — и вправду все это позволяет, даже сам инициативу немного проявляет: сам целует, сам за щеки обхватывает и к себе поближе тянет. Минхо курит третью сигарету за последний час, Джисону запах дыма не нравится, но он ничего не говорит — понимает всё прекрасно. чувствует, как сильно у Минхо сейчас руки дрожат. Сказать что-то нужно, сказать что-то хочется, но в голове такая пустота, будто бы все мысли испарились в момент, оставив за собой лишь неприятное ощущение и словно целую пропасть. Минхо осторожно пальцы вплетает в волосы тёмно-русые и мысленно ликует, когда сопротивления совсем не встречает — Минхо мальчик далеко не глупый, ему дважды повторять не надо, но сердце требует любви, и если бы они встретились на пару лет раньше, то в душе обязательно бы зародилась надежда на то, что всё это — не просто так, а Джисон просто не подумал о том, что говорил, что Хан полюбить его всё-таки может. Но Минхо — мальчик далеко не глупый, и он знает: Джисон его точно-точно не полюбит. Но каждый раз, когда с неба будет падать ебаная звезда, Минхо загадает только одно желание. — Я люблю тебя, Хани. — произносит где-то между поцелуями множественными в худую шею. На ответ не рассчитывает, пусть и очень хочет. Всё-все понимает. — Я знаю, Хо. Я знаю. — и снова этот жест бесячий до дрожи во всем теле, снова Хан плечами пожимает неопределенно, прежде чем впиться губами в чужие, прежде чем заставить задохнуться и несколько раз умереть от одного только поцелуя, от переполняющих чувств и, блять, от желания выстрелить себе в висок из огнестрельного или сделать хоть что-то, чтобы всё это происходило не в их реальности. Не в их реальности Джисон его целовал, не в их реальности на его признание в любви отвечали «Я знаю.» Просто не в их ебучей реальности Минхо снова использовали. — Целовать мне тебя нравится, мразь. Спасибо, и на том. — Какой во всём этом смысл? — Его нет. А дальше начинается что-то непонятное, мерзкое и ломающее в очередной раз — они целуются при каждой встрече, при каждой возможности, в каждой удобной ситуации. Просто так, ни с того ни с сего, целуются до покрасневших губ и сбитого дыхания, растерепанных волос и стояка. Строят лучших друзей перед всеми остальными, друзьями без привилегий — Джисону слишком просто, Минхо слишком тяжело. Тяжело свыкнуться с мыслью, что даже высказаться о том, что между ними происходит, некому — не поймут; тяжело осознать, что человек, который для тебя буквально вся вселенная, не чувствует ни грамма из того, что чувствуешь ты. Минхо засыпает с ним, но уезжает засветло, оставляя после себя лишь охладевшую половину кровати и запах одеколона. Приезжает, когда Минхо плохо морально, правда пытается поддерживать и не оставляет в беде, привозит лекарства, когда Минхо плохо физически, сидит рядом несколько часов и держит за руку, с днём рождения поздравляет и искренне очень улыбается — делает всё так хорошо-хорошо, но не любит. Минхо думает, что это неправильно, моментами хочет всё закончить и просто испариться, моментами ненавидит себя — моментами Джисона. Но каждый раз Минхо отказываться от удовольствия не смеет — каждое прикосновение, каждый поцелуй принимает покорно, смирившись со своей судьбой. Он знает: Хан его не любит. И никогда не полюбит. И рано или поздно он найдет кого-то, кто вместо Лино будет к нему с такой нежностью относиться. Но сейчас Минхо он необходим ровно настолько же, насколько воздух и вода — и каждое его прикосновение и каждый поцелуй заставляют почувствовать себя живым и забыть о проблемах. И пусть после них обычно появляются только новые и новые — плевать. Пока Джисон позволяет касаться себя — Минхо будет касаться, даже если раз за разом придется получать все новые ожоги. Минхо пожертвует абсолютно всем и сделает абсолютно всё, что Хан ему скажет, даже ценой собственной жизни Минхо Джисона правда любит.

Минхо от Джисона пиздец как зависит.

Джисон Минхо только наполовину.

Джисон Минхо не любит вообще