Горбатый

— Хорош, Вов, — Кащей хмурый. Суворов несколько раз видел его таким серьезным. Обычно быстро заводится — быстро отсыревает. Как стены их каморки по весне — все продувается. — А че я не так сделал? — Володя еле разговаривает. Выдавливает шепот и смолкает. Потому что сил только на то, чтобы оставаться в сознании, — Надо чтобы они нас дальше гоняли, как мальчиков? Мы к ним на побегушки вписывались? — Ты и так мальчишка — лезешь, куда не просят. Я бы— — Че? Разобрался бы? — Суворов через раз плюется кровью. Ссыт уже ей и срет. Херовеет с каждым днем. — Тебя в больничку надо, Вов, — Кащей косит на него глаза и тут же отводит их к кастету на полу, под диваном. — Еще че пизданешь? — Суворов лыбится. У него глаза через раз открываются и то — через силу. Неубиваемая у него сила воли, думает Кащей, и больше не смотрит на Суворова. Насмотрелся, спасибо. Каждое утро теперь доброе — подскакивать от того, что Володя захлебывается. — Я тебя как покойника с пролежнями верчу, — когда-то знаменем совковским светился, а теперь медленно тлеет, — На хую лучше бы тебя вертел столько. Суворов тихо смеется. Больше похоже на умирающую белугу, хмурится Кащей; и подталкивает ему бодягу воды с аспирином. — Я разобрался бы. А сейчас и подавно — толпой, как козла захуярили, — Кащей трет глаза, они болезненно режут. — Мы проебались — я ответил, нечего тут разбираться. Кащей вздыхает. Тяжело так, как над гробом. — Обмудок ты горбатый, Суворов, тебя только могила спасет, в которой ты уже одной ногой. Вова, кстати, эту ногу совсем не чувствует. И тянется за сигаретой подрагивающими пальцами. Кащей, не поворачиваясь, протягивает свою начатую. — Лучше бы тебя на Афгане прикончили, шаболдень автоматная. Вова ухмыляется из-под усов. — Лучше бы, — он слабо затягивается, прицокивает и отдает сигарету обратно — что подышал на заводи, — Тебе бы делами заниматься, а не надо мной куковать. — А тебе бы нос свой серый не совать в мои дела, хотя бы сейчас захлопнись, — Кащей забирает окурок, не отнимая пальцев от холодной руки Суворова, — Ты не при делах теперь. — Смешно, Костян. — Это у тебя просто чувство юмора — говно. Кащей сжимает венозную кожу. Хочет взглянуть на этого героя, но боится увидеть мертвеца. Как и на похоронах. Просто слепо верит, что там — в гробу — только обивка бархатная. И цветы какие может. Что угодно вообще. А не коченевший неделю труп. Он как сразу увидел, что Суворов еле ногами передвигает — сразу понял — не жилец. А в глаза и взглянуть боязно стало. Потому что знает, что там — угли.