Fungus

      Этой ночью Леви не мог уснуть и найти покоя. Старая крепость Хельм пронизана холодом зимней ночи, и сквозь трещины в камнях просачивались тень и смерть. Он дрожит. Маленькая кровать, у которой дерево прогнило в местах соприкосновения со стенами. Простыни пахли, а сырой потолок вздыхает и произносит слова, которые Леви некоторое время пытается игнорировать.       Он думает, ворочаясь под одеялом, пока падает снег, а воздух пахнет пеплом. Леви чувствует холодок, пробежавший по позвоночнику и задней поверхности зубов.       Эрвин прикусил губу, когда они ужинали: водянистый суп и сухой хлеб, но привкус меди до сих пор оставался на языке Леви и на его деснах.       Так продолжалось уже очень долго, что он даже не мог вспомнить. Месяцы, а может, и годы. Он не мог сказать точно. Слепая интуиция, противоречивые мысли. Вдыхая то, что Эрвин чувствует. Ощущая то, что он мог потрогать.       Леви поворачивается лицом к стене и представляет Эрвина в соседней комнате. Тот наверняка крепко спал в тепле. Он знал, что кровать Эрвина прямо за этой стеной, потому что он проверил, убедился в этом.       Он закрывает глаза и сосредотачивается. Леви может сосчитать сердцебиение Эрвина, потому что Леви где-то здесь, внутри, плыл в его крови. Плыл по его венам. Он слышит медленную механическую работу тела Эрвина, работу жидкостей в нём. Теперь Леви — часть всего этого. Если бы кто-нибудь вскрыл его, то обнаружил бы больше от Эрвина, чем от него самого, разбросанным повсюду как свежий снег, как семена. Распространяющийся. Цветущий. Возможно, как болезнь. В прошлом некоторые называли это даром, но Леви не уверен, что пожелал бы такое кому-либо. Так что, скорее всего, это проклятие.       Он не удивлен, потому что чувствовал, как это происходит: в Подземном городе, стоя по колено в грязи и моче, он помнил, что с ним случилось, когда он впервые услышал голос Эрвина. Он никогда не верил в богов и богинь, но Эрвин прорвался во тьму Леви и принёс свет туда, где он никогда раньше не сиял. Он стоял там — сильный, несокрушимый, протягивая божественную руку к чему-то чудовищному. К темноте ночного неба, плевкам, и крови. И ярости. Не боясь, он нашёл взгляд Леви, поймал его в глубинах искусственных пучин, и крылья Леви затрепетали. Они расправились. И, как мотылек на свет, он полетел.       Конечно, Кенни знал. Он предупреждал его.       «Осторожнее с этим, сопляк. Если ты привязался, то уже не сможешь отвертеться»       Он знал, но все равно ушёл, оставив Леви разбираться со всем самому. Выпутаться из нитей того предназначения, судьбы или сглаза, что сплела для него родословная.       Леви чувствует, как по ту сторону стены зашевелился Эрвин. Он чувствует, как тот ворочается в кровати, переворачивается на бок. Его вздохи и ровное дыхание отдавались в ушах как музыка, и сердце Леви подстраивалось под неё. Оно напевало ту же песню, тот же ритм. Низкий гул органов Эрвина звал его, пробирался в горло, садился на язык. Его кожа вздрагивала.       Близко.       Леви старается не обращать внимания на желание, на покалывание в нервах. Он пытается игнорировать то, что это с ним делало. Отказывает себе в послаблении или отпущении грехов. От беспокойства у него сводит кончики пальцев, и он дотрагивается до стены. Ладонью прижимается к холодным кирпичам, ощущая близость в костях и в тканях мышц.       Иди.       В конце концов, он мог пойти в комнату Эрвина и лечь на пол, как собака. Следить, купаться в божественной близости Эрвина. Он мог. Эрвин бы понял. Он уже видел потребность своего подчиненного в контакте. Он уже должен был знать, что Леви будет есть крошки с его ладони — и все следы дикого сопротивления исчезнут. Но Эрвин был достаточно почтителен, чтобы не использовать это в своих интересах, за исключением редких моментов близости. Поглаживание по плечу, когда он проходил мимо него в ванную. Мягкая рука на лбу Леви, в подтверждение, что жар наконец-то спал.       Леви встаёт с кровати, словно его столкнули. Он стоит на ногах, неуверенный, колеблющийся, нуждающийся. Рука тянется к его внутренностям, к его горлу — достаточно наглая, чтобы захватить его изнутри.       — Когда же это, блять, прекратится? — бормочет он.       Но свернувшаяся в его животе нечто шипит и стонет, одновременно по-кошачьи и по-змеиному, когда шевелится — нет, густеет, как гниль. Распространяется по всему телу, не оставляя место для того, чего Леви мог бы хотеть или не хотеть.       Мы желаем его.       — Я не могу. — Леви прислоняется к стене. Он потеет. — Не надо.       Потеря рассудка на вкус как жжёный сахар, наркотик. Как ликер: жидкий и коварный, как тепло.       Иди.       Так он и делает. Шатаясь, он идёт к двери Эрвина, словно сквозь туман. Его веки отяжелели. Он моргает в изнеможении. Ему нужно… ему нужно...       Он всё ещё стучит, но не дожидается ответа и толкает дверь. В спальне Эрвина слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Дерево скрипит на петлях, когда Леви закрывает её за собой, свой единственный выход.       Он слушает, как Эрвин прочищает горло, что означает, что он, возможно, проснулся.       Леви молчит.       Не обращается к нему по имени.       Он тихо пробирается к кровати, чувствуя, что пытается проникнуть в мысли Эрвина. Эмоции. Дискомфорт.       Теплый. Внимательный.       Ожидание.       Простыни тихо шуршат, когда Эрвин придвигается ближе к стене, освобождая место. Леви вдыхает его запах. Он принимал ванну перед сном. Чистота, нотки мыла; лаванда и свежескошенная трава. Стылая земля и снег прилипли к его коже, и запахи леса с ноябрьским ветром забивают рецепторы Леви — стойкий, но не сильный.       Мокрые сосновые шишки. Бесконечное небо. Озеро, мимо которого они проскакали галопом. Лебеди, которых заволокло туманом.       Леви опускает одно колено на матрас. Это было нечто вроде знака вопроса, призыв к разрешению. Эрвин не произносит ни слова, но Леви чувствует тяжесть его глаз в темноте. Видит отблеск самых красивых голубых глаз, которые когда-либо видел.       Эрвин сбрасывает с кровати покрывало, и Леви медленно опускается.       Они оба вздыхают. Воздух вырывается из лёгких, превращаясь в милосердие. Гибридное чувство, колеблющееся между тоской и облегчением. Монстр в крови Леви подползает ближе и вонзает зубы в нежную плоть того, что он завоевал. Это приятно. Это может стать бóльшим.       Леви хочет вцепиться в свою кожу. Сбросить её со своей туши, пока не смог бы заползти внутрь тела Эрвина. Он устроил бы себе гнездышко в клетке его костей, рядом с сердцем: оно будет биться о его щеку. Никто никогда не нашёл бы его там, и вся его сила — вся сила, что текла через него, — впиталась бы в Эрвина.       Это сделало бы его бессмертным.       Леви складывает руки под подушкой, которую им придётся делить вдвоём.       Он знает, что Эрвин смотрит на него. Вероятно, смотрит пристально. Поэтому Леви смотрит в ответ, слепо отвечая на вопросы, которые не были и никогда не будут заданы.       Воцаряется настороженная тишина.       Леви сосредотачивается на тепле постели, на дыхании тела рядом с собой. В жилах пульсирует кровь. Жизнь делает своё дело. Это непреодолимая нужда. Он голоден. Он умирает с голоду.       Его бедро касается ноги Эрвина, и от этого возникает что-то космическое; что-то вроде шторма или возгорания в его животе. Их тела касаются друг друга — и осторожный танец их конечностей прекращается. Они замирают, соприкасаясь, не смея пошевелиться. Не смея отстраниться. Леви задаётся вопросом, не слишком ли он громкий, слышит ли Эрвин биение его сердца, слабый пульс в его венах. И он должен, думает Леви, должно быть да, потому что, когда его кровь умоляет о большем, когда она устремляется вперёд, как прилив, ведомый небесным притяжением, — Эрвин прикасается к нему.       Наконец-то. О Боже, наконец-то. Я здесь. Я...       Такой голодный.       Меня нужно накормить.       Меня нужно взять на руки.       Я... мне нужно...       Наконец-то. Семена, которые ты посеял во мне, взошли.       Я твой, чтобы пожинать плоды.       Я твой, чтобы владеть мной.       Это не смелое прикосновение. Это всего лишь ладонь на предплечье Леви, но она прожигает его кожу. Её вес восхитителен. Это якорь. Могила.       Уничтожь меня.       Леви прерывисто вздыхает, и Эрвин придвигается ближе. Матрас прогибается под тяжестью. Леви чувствует вкус дыхания Эрвина, ощущает его на своих губах. Пальцы на его руке впиваются в кожу. Мягкое давление, которое он тоже распознаёт как вопрос, молчание, указывающее на что–то — не совсем новое. Не совсем знакомое.       Большой палец Эрвина медленно, успокаивающе очерчивает круг над локтем Леви, тепло медленно приближалось. На какую–то вибрирующую секунду Леви думает, что он собирается поцеловать его, но вместо этого Эрвин проводит носом по его подбородку, опираясь на руку, пока не склоняется над ним совсем.       Его потрескавшиеся губы оставляют тихий поцелуй на холодной коже плеча Леви.       Мы хотим, чтобы он посвятил нас.       Мы хотим посвятить его.       Леви издает звук. Это смущает, потому что звучит слишком жалко. Звучит высоко и слабо в глубине гортани. Но это также согласие, желание.       Эрвин сжимает губы, и рука Леви опускается на его затылок, впиваясь в него пальцами. Губы прижимаются к нему с чувством редкой настойчивости, и Леви задаётся вопросом, каково это — быть таким полным царственной красоты.       Эрвин — это целая солнечная система, которая вжалась в его плоть. Его рот тянется к местам, которые никогда не следовало целовать. Леви напрягается при намёке на то, что чужой язык обводит дугообразную линию его горла. И он снова издаёт звук.       Я такой мерзкий, и все же он прикасается ко мне.       Мерзкий и гнилой; паразит, который питается светом, красотой. Я — болезнь, передающаяся через кровь. Отвратительный. Я создан в грязи и темноте, и корни того, кто я есть, тянулись всё дальше и дальше, и скоро я задушу его своей преданностью. Своей верой. Как и всё, что слишком чудовищно, чтобы жить. Я знаю, как выживать. Я живучий. Я процветаю на разложении. Испорченный продукт. Кровь. Кровь…       Это не любовь — это так...       Они останавливаются: так близко, так ощутимо. Так реально. Тяжело дышат, когда Леви лежит на спине, а грудь Эрвина плотно прижимается к его собственной.       Я хочу его у себя во рту.       Он ощущает вкус в ту секунду, как Эрвин решает поцеловать его. Это падение через край. Прыжок со Стены. Их губы находят друг друга, как будто они напуганы или за ними гонятся. Как будто невозможно не погрузиться в этот поцелуй. Они врезаются и сталкиваются, сливаясь воедино как затмение. Леви думает, что он мог бы, с радостью мог бы умереть ещё за пять секунд до всего этого.       Эрвин стонет ему в рот — и звук эхом отдаётся в горле, находя путь ниже, пока кровь Леви не закипает окончательно. Пока тёмные, больные части его существа не цепляются изнутри за намёк, за малейший вкус наполненностью Эрвином.       Созревший. Теплый.       Мы хотим, чтобы нами владели.       Владей мной.       Используй меня. Нас.       Эрвин ложится на него сверху, и кровать протестующе скрипит под тяжестью двух тел. Соприкосновение бёдер с бёдрами — это божественный опыт. Вино, плоть, все эти гребаные Стены. Леви требуется всё его мужество, чтобы не согнуться и не сломаться перед святостью всего этого. И по-прежнему ни слова. Ни слова.       Желание — это горячая, тяжёлая вещь между ними. Это льстило. Почти невероятно, что на это чувство, на голод, можно ответить взаимностью. Леви чувствовал это всем своим существом. В своей крови. Он чувствовал зарождение этого, и Эрвин выполнял клятву ночь за ночью с того дня, как они встретились. Они вдвоём приносили плод чего-то большего, более сильного, чем они могли себе представить. Разделяя общую бессонницу на двоих и укоренившееся сострадание. Преданность. О, преданность. И Леви думает, что теперь они сталкиваются с последствиями.       Эрвин двигает бёдрами, и это удивляет Леви. Раздаются приглушенные звуки. Безжалостная волна накатывает, чтобы поцеловать и поглотить его, пока они стонут друг другу в рот, сжимая кожу.         Леви никогда раньше не целовали. И он сам никогда никого не целовал. Часть его верит, что он создан для этого момента, и только для этого момента.       Для чего ещё нужен мой рот?       Он раздвигает ноги, и Эрвин протискивается между ними. Его высокий, необъятный силуэт окутывает Леви. Направляет его. Они направляют друг друга.       Будь осторожен.       Следуй за мной.       Всегда.       Язык Эрвина скользит по губам Леви — и он чувствует, что его эмоции вот-вот вырвутся из груди, пронзая легкие, чтобы дотянуться до Эрвина.       Он больше не обращает внимания на издаваемые им звуки. Его разум полностью сосредотачивается на ощущении Эрвина между бёдер.       Их бёдра движутся, следуя неровному ритму их дыхания. Кто-нибудь услышит их. Кто-то, возможно, уже слышит их.       Он мог бы говорить; мог бы просить о чём угодно. Умолять, наверное. Но он знает, что грань, по которой они идут — тонкая, хрупкая вещь. Она может оборваться, сломаться. Может вырваться из его хватки, разрезая его на пополам.       Эрвин отодвигается. Встаёт коленями на кровать. Окно позади него проливает холодный свет, и его кожа кажется покрытой вуалью.       Это неправильно. Ему должно быть тепло.       Он — солнце.       Он не знает, что такое холод.       Оттенки зимы кажутся бледно-голубыми на щеках Эрвина. Острая линия подбородка выделяется на фоне лунного света. Леви хочет разжечь огонь во льду, в тишине. Он хочет прогнать это время года, позволяя ему расцвести во что-то более безопасное и приятное. Он хочет создать дом из себя, и позволить Эрвину вернуться к нему, как в старый дом. Что-то, чем он будет дорожить и где всегда будете чувствовать себя желанным гостем.       Он щурится, борясь с тенями, чтобы разглядеть очертания мускулов Эрвина. Холмы и впадины его усердной работы, его ратного труда. Он протягивает руку и дотрагивается до него. Сначала до живота Эрвина, затем ниже. Его живот не мягкий, но с возрастом, с течением нескольких лет, станет таким. Это замечательная вещь, думает Леви, — дар стареть.       Шрамы пульсируют под кончиками его пальцев. Он может рассказать историю каждого из них, потому что он тот, кто лечил эту боль.       Дыхание Эрвина прерывается, когда Леви задевает головку его члена. Он издаёт низкий одобряющий стон, вперемешку с любопытством.       Он хочет этого.       Хватка Леви становится увереннее, пока вторая его рука стягивает нижнее белье Эрвина. Он дрожит, рот наполняется слюной. Широкие ладони присоединяются к нему, обхватывая его запястья, пока их совместные движения не срывают с губ Эрвина ещё один стон.       — О, — это всё, что он говорит, но у Леви и от этого кружится голова и сводит его с ума.       Эрвин помогает ему снять свитер — последнее из его одежды. Запах шерсти оскорбителен по сравнению с грубым превосходством пота Эрвина, когда Леви утыкается лицом в изгиб его шеи. Нагота должна быть непривычной вещью между ними, но это не так. Не совсем.       Это именно так, как должно быть.       Их руки снова находят друг друга, и Леви почти кричит, когда Эрвин направляет их, прикасаясь к крепкому захвату вокруг их членов. Он откидывается на матрас, тяжело дыша, а Эрвин все ещё стоит на коленях у него между ног.       Постепенно он начинает набирать медленный, но решительный темп на их членах. И Леви просто следует за ним.       Эрвин — гигант, нависающий над ним, вдавливающий его в матрас, пока Леви лежит: разбитый на множество мелких кусочков. Он и раньше слышал, как Эрвин тяжело дышит, когда руки по локоть в крови после бойни. Он видел его без рубашки в летнюю жару. Он видел, как он потел. Видел его слабым, и сильным, и пьяным. Но это... Я собираюсь умереть, чёрт возьми.       Звуки, которые он издаёт, превращают Леви в бешеного зверя: он убирает хватку на их членах, чтобы вцепиться в плечи Эрвина, притягивая его вниз.  Высоко закидывает ноги ему за спину и вонзает зубы в мягкую шею.       Эрвин стонет от боли и необузданного желания, поэтому Леви тут же принимается зализывать метку, извиняясь. Они так близки, что их можно сшить вместе. Возможно, так и будет. Возможно, они выйдут из этой спаянной стальными пластинами кожи и преданности сплавленными и сколоченными вместе.       Эрвин перестаёт прикасаться и поглаживать. Его пальцы горячие, влажные, и это должно быть отвратительно. Непристойно. Но Леви хочет забрать все; он хочет оберегать эту непристойность, пить её, съесть и позволить ей завладеть им, пока он не станет бескостным, разбитым и ни на что не годным.       Большие пальцы Эрвина впиваются в его кожу, вдавливая всю свою силу во впадины над тазовыми костями, и сильнее втискиваясь между бедер Леви. Член Эрвина скользит вперёд, упираясь в округлость задницы Леви.       То, что в его крови, блаженно затихает. Оно лишь смотрит широко раскрытыми глазами, всё ещё расширяясь. Гудит от чего-то невыразимого, жестокого и собственнического.       И Леви стонет — Ах! — высоко и хрупко, вцепляясь в простыни и сжимая пальцы.       — Да, — одно лишь слово срывается с его губ, и он чуть не прикусывает себе язык за это.       Заклинание не разрушилось, потому что Эрвин поспешно прижимается губами к его губам. В этом поцелуе не было ни изящества, ни терпения. Эрвин трещит по швам, измотанный. Леви чувствует эхо его стонов в своем горле, как будто они пели песню, играя на голосовых связках друг друга, пока не зазвенят нужные ноты.       Он все еще обнимает Леви за талию, когда опускает голову, прокладывая дорожку поцелуев к низу живота. Его ладони сжимают его, растирают самые мягкие части тела, а пальцы почти смыкаются вокруг талии Леви.       Эрвин усмехается, как будто это абсурд. И Леви чувствует дрожь его возбуждения, как свою собственную, покалывающую где-то в позвоночнике.       Нам нужно больше. Раздвинь ноги сильнее, пока он не сможет поместиться внутри тебя. Дай мне попробовать его на вкус. Он должен проникнуть внутрь, чтобы я тоже мог его заполучить.       Голова Леви опускается на подушку. Дыхание поверхностное и прерывистое, как будто из него выбили воздух. Он чувствует, как плоский язык Эрвина лижет складку между его бедром и промежностью. Вдыхает, поводя носом воображаемую линию, вплетая интимность в кожу Леви словно игла, пронзающая вену.       К нам прикоснулись. Мы поклялись сейчас. Мы поклялись с того дня, как он заставил нас преклонить колени, и мы преклоним колени.       Мы принесем ему корону. Мы обезглавим его врагов.       Эрвин опускает голову ещё ниже — и Леви дрожит, не в силах пошевелиться. Ожидание. Мышцы и нервы напряжены, как будто он собирается прыгнуть. Эрвин держит его в руках, а затем берёт в рот. Горячий, сочащийся огонь, исходящий из уст святого бога, нашего короля.       Леви вскрикивает и прогибается в спине. Пальцы немедленно потянулись к волосам Эрвина. Он хватает прядь, царапая ногтями кожу головы и основание шеи.       — Чёрт, — скулит Леви.       Эрвин, должно быть, чувствует, как он дрожит, потому что хватает его за ноги, кладёт их себе на плечи, как будто Леви — это что-то, чем он мог бы владеть, что-то, что он мог бы использовать.       — Ах, черт...       Он знает, что мы сильнее.       Он знает, что мы позволяем ему взять нас.       Он знает, что мы проявляем милосердие.       Он поклоняется нам так же, как мы поклоняемся ему.       Секс — это что-то новое, странное. Отличалось от того, что Леви успел себе надумать. Это оказывается лучше и опасно одновременно. Эрвин облизывает всю длину, одобрительно хмыкает, пока Леви получает своё.       Это начало и конец всего сущего. Это низменно, чертовски грубо. И в то же время так благородно. Эрвин превращает всё в золото, скармливая ему изо рта в рот, как святыню.       Он думает, что это убьет его. Или наоборот, даровало бы ему бессмертие.       Теперь он звучит свободно, мышцы расслаблены, напряжение ушло. Его кровь, его паразит говорят сами за себя. Он не может остановиться, не может заткнуться, скуля при каждом движении, удивляясь, как что-то настолько отвратительное может ощущаться так чертовски хорошо. Его мозг перекрывает некоторые связи, перестраиваясь, чтобы сосредоточиться на этом, уделить ему всё свое внимание.       Он чувствует, как тело Эрвина отзывается эхом в его организме. Как клетки крови реагируют на его сигналы. Он чувствует каждую вибрацию, каждый нерв, каждый спазм. Он слышит тихий шорох бедер Эрвина, движущихся сами по себе: отчаянно, сокрушенно.       Эрвин обхватывает бедра Леви. Давление кончиков его пальцев притягивает вниз, заземляя. Леви хочется говорить. Он хочет сказать правду: «Я никогда не делал этого раньше. Но я хочу, чтобы ты это сделал. Я хочу тебя. Это можешь быть только ты».       Вместо этого он снова касается волос Эрвина и чувствует нерешительность: небольшая пауза в неистовстве Эрвина заставляет Леви заикаться. Сильные руки перестают двигаться. Одна опускается на бедро Леви, другая — ниже, между ног. И Леви знал. Знал, потому что его тело отзывалось на это с сокровенной уверенностью, что ему это нужно.       Эрвин отстраняется с влажным звуком. Его пальцы осторожны. Они двигаются без спешки. Грудь Леви вздрагивает при каждом вдохе, как будто ему холодно, хотя это не так. Снова поцелуй над его тазовой костью, уговаривающая ласка языка Эрвина.       Эрвин прижимает пальцы к его мышцам, но пока не проникает внутрь.       Он снова останавливается, и Леви покачивает. Он думает, что ещё немного и упадёт.       — Да? — тихо, едва слышный шепот.       Он хороший человек, думает Леви. Нежный. Такой хороший. Это сводит меня с ума. Эрвин спрашивает «да?», как будто он должен быть уверен. Как будто ему нужно быть уверенным.       Леви усмехается. Похоже, он сдерживает рыдание.       — Да.       Большего не требуется. Леви чувствует, как Эрвин ерзает на матрасе, ударяясь костяшками пальцев о тумбочку, затем открывает ящик. Он не видит, но догадаться легко. Что–то открывается, звякает, будто стекло — может быть, флакон или маленькая бутылочка — и снова убирает. Трение рук, затем тепло возвращается меж его бедер, масло капает на простыни. Вдох. Выдох.       Это не больно. Может быть, некомфортно, но его тело постепенно приспосабливается. Оно расслабляется, как ему велело существо. Растягивается и даёт пространство для большего. Намного большего. Ногти Леви впиваются в плечи Эрвина. Он облизывает губы, когда дискомфорт переходит в благоговение, как будто его затягивают внутрь самого себя. Эрвин больше не берёт его в рот, он просто находится там, касаясь кончиком носа живота Леви, пока работает рукой.       Это еще не всё. Растяжение сильнее, но и искра ярче. Леви разложен в стороны, его конечности отделяются от костей, словно он собирается раствориться, просочиться сквозь кровать. Эти три пальца заставляют его покачиваться, как будто то, что они сейчас делают, они должны были сделать за месяцы, годы до этого. Это заставляет его подвергать сомнению все, о чем он когда-либо думал; всё, что он знает, перемалывая его разум в щепки.       Его паразит шевелится.       Леви чувствует, как это разрастается — он ждал этого. Разветвляющиеся нити прокладывают себе путь по его нервам, вызывая покалывание на кончиках пальцев, пульсацию в артериях.       Паразит подпитывается похотью, этой плотской близостью, и Леви верит, что мог бы отрастить крылья, мутировать, превратиться во что-то более сильное, смертоносное. Всегда преданный. Это достигает кульминации, ударяя в точку, что разрывает его на куски.       Он задыхается, глаза плотно закрыты, бедра движением отвечают на толчок.       — Больно? — спрашивает Эрвин.       Леви вцепляется в подушку.       — Нет! Нет. Хорошо.       — Да?       Леви кивает, качая головой, хотя ни один из них этого не видит.       — Да. Блядь. Хорошо.       Эрвин снова толкается в ту же точку — и воздух накаляется от удовольствия; Леви раздвигает ноги шире, колени почти касаются матраса.       Ты должен пить это, пока не поперхнешься.       Пока мы не наедимся им досыта.       Ему больно. Больно от того, что Эрвин внезапно отстраняется, и пустота становится ещё глубже. Тело Леви сжимается от потери, пульс учащается, а паразит впадает в панику. Он садится, встречаясь с Эрвином на полпути, кладет руку ему на грудь.       Эрвин шепчет: «Шш», — и Леви вновь отпускает его, ложится на спину.       Слова Эрвина в очередной раз как ликер. Его заверения тягучие и тихие, как мёд, стекающий с языка. Он хватает Леви за талию, жесткие пальцы впиваются в его мягкий силуэт, располагаясь поверх предложенного тела; бог, готовящийся пожинать плоды.       — Делал это раньше? — спокойно.       Леви едва может говорить.       — Нет.       — Не позволяй мне ранить тебя. — Он хватает подушку и подкладывает её под поясницу Леви. — Понял?       — Да. Да.       Низкое урчание разносится по его позвоночнику, прокатываясь до самого основания черепа. Огромное тело Эрвина прижимает его к кровати; он целует его — и Леви принимает это, как священный хлеб, с открытым ртом, будто обессиленный. Их общая слюна — только из соли и секса.       Он мог бы заплакать, потому что это слишком, и он знает — в глубине души он знает, — что это что-то запечатывает.       Это образование внутри него удалось обуздать. Его удалось укротить. Но тяга всё равно остаётся. Он слишком растянут, он теперь слишком широк, и широта невыразима. Это требует доминирования, поводка. Стены. Неудовлетворенный, он наполняет себя беспокойством, тревогой, зудом, который нужно почесать, с засохшей кровью под ногтями.       Леви открывает рот, когда Эрвин берет его. Он огромный, медлительный. Так чертовски уважителен. Он прижимает его к себе, кровать скрипит под его весом, разрушая часть Леви, одновременно нерушимую и хрупкую.       Ночь, крепость исчезли. Мир доступен для прогулок. Конечен. Сжат до прямой линии на карте, которую можно уместить и скомкать в ладони Эрвина.       Мышцы Леви расслабляются от шока, от неверия. Он — убежище божества. Ему даровали путь. Он обвивает руками шею Эрвина, дрожа, одновременно полный и и неиссякаемый в своей вере, наполняясь ею до краев, расширяясь вместе с ней.         Эрвин устраивается глубже, тяжело оседая там, ударяя по сердцевине Леви с такой точностью и милосердием, что у Леви заволакивает глаза.       Он издает сдавленный, влажный, застрявший звук где-то между языком и легкими.       — Ты, — начинает Эрвин. Делает глубокий вдох, резкий, как шлепок по тыльной стороне ладони. — Ты здесь.       — Чёрт. — Слеза скатывается по щеке Леви, – и Эрвин двигается, мягкими, мощными волнами, которые набухают, как штормы, нарастая, как тишина перед раскатами грома. — Чёрт, что за чёрт. Что за чёрт…       Леви сжимает предплечье Эрвина, чувствует, как напрягаются мышцы, как сила бурлит под кожей.       — Больно?       Леви прижимается к нему, движется с ним в танце, впиваясь пятками в поясницу Эрвина. Он стонет, пронзительно и жалобно.       — Нет...       Затем Эрвин толкается сильнее, работая телом, вздыхая. Сильный и умелый. Продолжительные, но резкие движения его бедер точные. Они доказывают свою правоту своей точностью, в ритме, который они создают. Он хочет, чтобы все было хорошо.       Леви сжимается вместе с ним, выгибается дугой, резко вдыхая каждый раз, когда его снова укладывают на кровать. Эрвин теперь тоже шумный, очень дисциплинированный в своих движениях, но постепенно теряет самообладание; дрожь в его голосе становится отчаянной. Он запускает пальцы в волосы Леви, тянет, обнажая молочно-белую шею. Он кусает: жестче, чем Леви думал, трахая его с гораздо меньшей снисходительностью.       И Леви позволяет ему. Восторженный, блаженно полый.       Они снова целуются, настойчиво, сталкиваясь зубами; тяжело дыша друг другу в рот и сжимая кожу, царапая.       Пожалуйста, пусть это оставит следы.       Леви обхватывает ладонями его лицо, опасно интимно. В задней части горла комком стоят эмоции и закупоривают эмоции. Он утыкается лицом в шею Эрвина, задыхаясь, проводя красные линии по лопаткам его спины. Это заставляет Эрвина застонать, трахаясь еще сильнее. Леви чувствует, что там, где их бедра соприкасаются, остаются синяки.       — Сильнее, — его предсмертное желание.       У него перехватывает дыхание, когда Эрвин хватает его, тянет назад и переворачивает на живот.       — Черт возьми.       Эрвин снова входит в него, как если бы Леви был создан для этого.       Это похоже на возвращение домой, и стон Леви заглушается, прижимаясь лицом к простыням. Голос Эрвина срывается на слове, что он не произносит, обхватывая бёдра Леви руками.         Я сейчас умру.       И он умирает.       Он кончает нетронутым, погружаясь на дно. Кончает от жесткой хватки Эрвина в своих волосах и глубокого тембра его голоса, взывающего окровавленную преданность из сердца Леви.       Это обжигает ему горло, этот прерывистый крик экстаза, сдерживаемый, как если бы он совершал что-то преступное. Эрвин помогает ему справиться с этим, замедляясь, но не останавливаясь. На мгновение Леви может просто задохнуться, хватая ртом воздух, прижав одну руку к стене, потому что она холодная, а он весь горит.       Холод проникает в его кости, плавит их, вызывая желание преследовать свой оргазм до тех пор, пока ему не станет плохо. Ощущение жидкости разливается от копчика к задней поверхности зубов.       Эрвин набирает темп, притягивая Леви ближе, приподнимая его, словно он ничего не весит. Кончики его пальцев горят так, словно они оставят ожоги, отпечаток на пояснице, и Леви хочет, чтобы это никогда не прекращалось.       Это не обязательно должно заканчиваться.       И можно сказать, что, когда Эрвин позволяет себе быть эгоистом — Леви ещё сильнее любит его за это.       Он безжалостен, груб, трахает Леви беспощадно и грубо для собственного удовлетворения, как будто отчаянно нуждается в этом. Как будто он думал над этим, размышлял, прокручивая возможности каждую секунду, каждый день, пока наконец Леви не пришёл в его комнату.       Они целуются через плечо, понимая, что угол не тот.       Впереди маячит окончание ночи — то, с чем им придётся столкнуться. То, о чем они будут молчать.       Эрвин наклоняется ближе, тяжело дыша Леви над ухом.       — Ещё.       Это вырывается из низа живота Леви, как острый приказ. Они кончают, сливаясь, в едином порыве; и на какую-то хрупкую долю секунды кажется, что они уже делали это. Есть ощущение знакомой близости в том, как напрягаются их тела, держась друг за друга, когда они падают через край, побежденные и наполненные. Эрвин стонет, как будто ему больно, рухнув на Леви с томлением внизу живота, чем-то похожим на дурное предчувствие. Как бессонные ночи.       Они лежат, переводя дыхание, с переплетенными конечностями и блестящие от пота. Блуждающие руки. Растраченные поцелуи. Губы Эрвина лениво касаются затылка Леви: нежные и вялые от пресыщения. Леви на мгновение закрывает глаза.       Время и реальность кристаллизуются обратно во что-то неизбежное, цепляющееся за поверхность, как иней, твёрдое и зубастое. Зимне-голубое. Кровать служит ему могилой, и он с удовольствием зарылся бы в неё, чтобы избежать снега и поездки домой.       Он тычет пальцем в своего паразита, едва ощущая, как тот шевелится, уютно устроившись в уголке его сознания, похожий на кошку, но, несомненно, это всего лишь грибок. Обманчиво спокойный, к тому же тоже измотанный. Его подавили, как бешеную тварь, потому что получил то, что хотел.       А теперь спать.       Эрвин нежно выходит. Леви вздыхает, морщится, возвращаясь к пределам своего тела. Плоть и границы. Завтра у него будут синяки. Это будет жалить и царапать, пока ему не станет слишком больно, чтобы игнорировать это. Рука Эрвина — мягкая на его талии — остается там на секунду.       — Подожди здесь, — говорит он, и Леви остается отвратительно тихим.       Он чувствует себя открытым, выпотрошенным; но это не болезненно.       Эрвин, крадучись, направляется в ванную комнату, чиркает спичкой, чтобы зажечь пару свечей, и Леви наблюдает за свечением их пламени, выглядывая из темноты как призрак.       Эрвин возвращается с двумя полотенцами, и теперь Леви может видеть его очертания тела, которые он укрывал. Он стоит там обнаженный, и Леви хочется опуститься на колени. Он хочет лежать там, на земле, купаясь в его святости.       Он хочет уйти.       Да. На коленях.         Полотенца мокрые и холодные, и Леви шипит сквозь зубы, пока его обтирают. Он аккуратен, как всегда. Когда он не раздираем изнутри, не хнычет и не склонен над собою же. Из каждой его косточки исходит клятвенное подчинение.       — Больно? — спрашивает Эрвин, всё ещё стоя.       Леви качает головой.       — Нет.       Он хотел бы, чтобы ему было стыдно.       Но это не так.       — Прости, я...       — Нет. — Эрвин вытирает гладкую кожу живота, верхней части бедер. Леви чувствует, как дрожит. — Здесь холодно. Ты должен остаться. — Пауза. — Нельзя допустить, чтобы ты простудился.       — Но...       — Леви.       Его имя на языке Эрвина — это шок, окативший его, как холодная вода. Он чувствует себя прижатым в угол, как животное, и просто сидит там, на краю кровати.       — Да.       — Останься.       Леви почти видит, как выпускает облачко воздуха, похожее на пар на морозе. Его пот покрылся холодом, а кожа стянулась.       — Да. Ладно.       Эрвин забирается обратно на кровать, упираясь коленями в ноги Леви. Неуклюже, как будто он превратился в дерево.       Наступает момент тишины, многозначительной и мрачной. Кровать кажется одновременно слишком маленькой и слишком широкой для них двоих. Вес тела Эрвина заставляет матрас прогибаться там, где он лежит, притягивая Леви ближе, пока его спина не прижимается к его груди. Мягкое тепло, успокаивающее затишье в холодной спальне.       Леви прислушивается к дыханию Эрвина, пока его глаза не становятся тяжелыми и веки не опускаются.       Он уходит на рассвете, не сказав ни слова.       Эрвин не шевелится, пока он одевается.       Леви закрывает за собой дверь и возвращается в свою комнату.       С утра выпадает ещё больше снега. Небо серое, и ветер треплет форму разведчиков. Лошади недовольны, они топчут твердую землю, царапая ее копытами, пока их седлают.       Леви заходит в конюшню, когда Эрвин выкрикивает приказы, гордо распрямившись, расправив плечи —солдаты готовятся, шёпот и разговоры разносятся по конюшням — Леви избегает его; он не отдаёт честь, проходя мимо стойла белой кобылы Эрвина, и Эрвин не называет его по имени.       Зимний воздух пахнет горелым деревом и замерзшими озерами. Вдалеке сосны склоняют головы под своими белыми покровами, и боль в мышцах Леви возвращает его к проблескам горячки; видениям нежной кожи и пытливы пальцам.       — Мы должны добраться до штаб-квартиры к заходу солнца, — говорит Эрвин.       Леви видит, что он прислонился к двери стойла.       Он бросает на него беглый взгляд через плечо, застегивает пряжки на седле своей лошади. Пожимает плечами.       — Да. Думаю, да.       — Мы срежем путь через лес. Это даст нам несколько часов.       Леви рассеянно хмыкает.       — Ты босс.       — Ты в порядке?       Он замирает. Натягивает кожаное стремя.       — Да. Почему ты спрашиваешь?       Плащ Эрвина шелестит на ветру.       — Просто хотел убедиться. Встретимся в моем кабинете, как доберемся.       Леви кивает.       — Да, — выдыхает он. — Сэр.       Леви думает об огне в очаге, о тепле своей постели в штаб-квартире. Он садится на лошадь. Это неудобно. Ему нравится, что это так. Их группа движется медленно, все еще сонная и окоченевшая от холода.       Леви занимает свое место рядом с кобылой Эрвина, смотрит прямо перед собой, убаюканный тихим потрескиванием мускулов своего скакуна, когда они взбираются на холм, который приведет их на север.       Паразит шевелится от близости своей одержимости; он зевает и потягивается, расправляя нити, похожие на больные перья.       Теперь он наш.       А мы – его.       На вершине холма равнина тихая, безмерно белая.       Зима ещё не закончилась.