Где заключена твоя человечность

      Юджи жадно хватает воздух губами, прислонившись лбом к холодному деревянному полу. Тело покачивалось из стороны в сторону, а плечи содрогались в такт громких, сиплых и надрывных всхлипах. Пальцы, что так крепко схватились за края одежды, уже сводило от отсутствия движения, а в носу щипало так сильно, словно туда залили целую банку газировки. Хмурые лучи ноябрьского солнца проникали через окно и обжигали кожу на шее, как бы требуя сменить положение тела хоть на миллиметр, но Итадори не мог сдвинуться с места.       Это напомнило ему то, что произошло не так давно. Инцидент в Сибуе. Тогда тело тоже было словно залито свинцом и единственное что он мог делать в тот момент - это показывать свою жалкую и такую слабую сторону. Тогда у него был серьезный повод для такого, а сейчас имеет ли он право вот так вот бездействовать, когда в мире происходит полная неразбериха? Юджи знал ответ, но и сделать со своими чувствами ничего не мог.       Что-то сдавливает его горло всё сильнее, из-за слёз и отсутствия положенной доли кислорода в глазах расплываются очертания осколков разбитого зеркала, а нижняя губа не перестает дрожать. Внизу живота крутит, словно кто-то завязывает тугие узлы из ткани органов, придавая им уродливую форму бантиков, но в ушах было тихо. Ни оглушающего звона, ни бешеного стука сердца, которое наверняка должно колотить. Юджи знал что это неправильно, в такие моменты сердце - это самое громкое, что есть при панических атаках, а у него этого нет. Лишь тишина, прерываемая звуками собственных всхлипов.             Под рёбрами почти ничего нет, словно там остались одни лишь лёгкие, что были готовы лопнуть от глубоких вдохов. Их ткань надувается, до боли растягиваясь и приподнимая грудную клетку, а затем сдуваются, и по новой. Юджи отпускает правый рукав, давит ладонью на левую половину груди и вновь громко всхлипывает, скрипя зубами.       Перед глазами рябит, на языке разливается уже давно знакомый вкус железа. Он не чувствует сердцебиения, не ощущает горячую кровь, циркулирующую по венам. От этого хочется кричать так громко, чтоб разодрать связки и бить по полу с такой силой, чтобы вместо кулаков остались одни лишь ошмётки.       Он не знал и не догадывался, что в тот день Сукуна отнял у него нечто важное, то чем Итадори дорожил больше, чем памятью о дедушке. Его доброе, большое сердце, наполненное человечностью, было вырвано с особой жестокостью и не было возвращено на место. Король Проклятий подлатал дыру, но не заполнил её ничем, оставив ноющую пустоту.       И эта пустота дала о себе знать в самый неподходящий момент. Час назад Юджи вспомнил о дорогих ему людях, павших в той битве, и с ужасом осознал, что в его мыслях нет печали, и скорби. И нет, это ни на грамм не было похоже на смирение как со смертью дедушки, это было оглушающим ничем. Итадори постарался вызвать боль через тёплые воспоминания о них, но даже те оказались пусты и не вызывали в его душе отклика. Будто они никогда не были настолько яркими, чтобы подарить положительные чувства, но Юджи ведь точно помнил, что тогда они были.       Мальчик копался в дыре собственного сознания, переворачивал все воспоминания, ломал все стены своего и так хрупкого рассудка и открывал зажившие раны, но так и не встретил ничего, что могло бы вызвать в нём скорбь. Будто бы всё, что он так любил исчезло, оставив после себя оболочки без наполнения. И тогда Юджи охватила самая настоящая агония, смешанная с невероятно жгучим ощущением несправедливости и тошнотворным ужасом.       Зеркало полетело вдребезги и теперь уже давно хрустело под телом. Он не мог смотреть на себя, которой уже не был им самим. Теперь в отражении не был Итадори Юджи, а было другое, совершенно чуждое что-то, что нельзя было назвать ни человеком, ни проклятьем. Даже сейчас оно смотрело на него пустым, немигающим взглядом через осколки, и Юджи пожалел о своих действиях. Он пожалел обо всём, что сделал и не сделал в своей жизни.              Сукуна сказал, что скоро это всё пройдёт. Невозможно избавиться от чего-то важного, что было столь долгой частью жизни, за одно мгновение. Некоторое время будет действовать накопительный эффект и пока что Юджи будет испытывать эмоции в порыве мгновений, но после всё станет лучше. Скоро уйдет всё ненужное и боль исчезнет.       Голос скрипит, хрипит и надрывается, тошнота подступает к краю горла, намереваясь расплескаться зловонной жидкостью. Ладони бьют по полу, царапаясь об острые углы стекла, оставляя после себя бусинки крови, что соединялись и образовывали кровавое море. Больно, так больно, разум кричит всё громче и громче, заглушая чужие слова. Юджи знает, что он должен перестать, он знает что должен остановиться и сохранить те жалкие крупицы человечности, но он не может, настолько невыносимо сейчас было собственное существование.       Давление на горло увеличивается, ногти давят на бледную кожу. Разум едет куда-то вправо, когда чужой, бархатный голос раздаётся громче всех в этой какофонии из звуков. Верните обратно его ритм, верните обратно то, что будет болеть, верните то, что будет делать Итадори Юджи - Итадори Юджи.

Ты мой особенный.

      Итадори кричит, громче и громче, пол под его руками покрыт красной густой жидкостью, в которых плыли прозрачные образы. Это слишком жестоко, слишком несправедливо, он не желал подобной жизни, не желал подной участи.

Я люблю тебя. Давай сделаем это место нашим новым домом.

      Верните ему то, что делает человека человеком.