Этаж 57

_ Тэхен _

Повисла тишина. Даже кондиционер, обычно рассекающий воздух равномерным гулом, затаился, не решаясь нарушить пустоту после ухода Чонгука. Тэхен стоял у панорамного окна, спрятав руки в карманы брюк. Город под ним жил своей жизнью: снующие огни, упрямый ритм деловой пятницы, четкая архитектура чужих целей. Все было таким, как он привык и любил: ясным, подчиненным логике, хищно прямолинейным. Но чувства внутри не поддавались упорядочиванию. Тэхен никогда не позволял себе роскоши бояться. Он знал, как вести себя в кризисах, умел подчинять людей и управлять обстоятельствами. Навык направлять разговор в нужное для себя русло буквально бурлил в крови. Чувство контроля было для него не просто привычкой, а почти потребностью. Этому учили с детства: дипломатия — это алчная геометрия, где точность линий решает все. И в этой науке он был безупречен. Чаша весов всегда была в ладонях Тэхена, и только он решал, куда склонить стрелку. Но не в этот раз. Стрелка качнулась без его вмешательства. Тэхен не привык к одному: к боли, которая не поддавалась рациональному объяснению. Мысль о том, что Чонгука больше не вернуть, ударила под дых, выбила почву из-под ног, оставив его без воздуха. И в этом было что-то новое и пугающее. Тэхен умел довести врага или партнера до капитуляции одним лишь движением пальца или фразой. Отец всегда высоко ценил этот врожденный дар управления. Но все, что он знал и умел, оказалось бесполезным перед Чонгуком. Чонгук никогда не был врагом. И проектом тоже не был. Слово «любовь» всегда казалось Тэхену сентиментальной гиперболой. Она никогда не значила для него ничего, кроме раздражающей метафоры в чужих речах — чего-то из разряда слабости и уязвимости, с чем Тэхену было не по пути. Он не верил в любовь, не понимал ее. Пока не оказалось, что чувство, от которого прежде хотелось закатить глаза, уже необратимо пустило корни внутри. Чонгук. Слишком упрямый. Слишком живой. Слишком честный. Слишком настоящий. Чонгук не боялся его, в отличие от всех, кому Тэхен угрожал, кого подстраивал под себя. Чонгук всегда смотрел прямо. Огрызался, спорил, хранил молчание там, где другие умоляли о внимании. Даже подчиняясь, в его действиях не было унижения. Эта искренность сбивала с толку. Тэхен не понимал, как можно быть настолько открытым. Даже обманывая самого себя, Чонгук не лгал ему. Даже в моменты уязвимости он не умолял: противостоял, защищался, отстаивал себя, как умел. И главное — никогда не соглашался на роль обычной собственности. Большинство людей хотели принадлежать Тэхену. Или наоборот — использовать его. А Чонгук просто… был. И даже в моменты, когда Чонгук принадлежал, это не было наигранным. Мальчишка в его руках был живее и глубже всех, кто когда-либо проходил через Тэхена. И, наверное, впервые в жизни Тэхену не хватало именно этого: чужой неподконтрольности. Чонгук единственный, кто его отверг. Тэхен прикрыл глаза. Пальцы в карманах брюк сжались так, что ногти впились в ладони. Воздух, казавшийся тяжелым и застоявшимся, теперь резал легкие. Он понимал, сам толкнул Чонгука к уходу. Не рассчитывал на это, просчитался, да. Думал, что сможет пережить, что боль аккуратно уложится в привычную ячейку и со временем растворится в рутине. Не растворилась. Она въелась в каждое новое утро, в каждую паузу между словами, в каждый взгляд на город за окном. Открыл глаза. Город под ним все еще пульсировал чужими целями. Тэхен расплачивался за то, что построил неверную стратегию поведения после того, как за Чонгуком закрылась дверь. — Ким Тэхен! — голос Ким Сокджина хлестнул воздух. Помощник вихрем ворвался в кабинет, громко захлопнув за собой дверь. — Что ты сделал с Чонгуком? Тэхен медленно повернулся. — О чем ты? — Я видел его внизу. Разбитым. Нахмурился. Внутри больно резануло, будто кто-то задел оголенный нерв. Чонгук не должен быть разбитым. Он может злиться, ненавидеть, швырять в лицо слова, которые останутся шрамами. Быть разочарованным. Даже если Чонгук обижен, это допустимо. Но разбитое состояние — это не то, с чем Тэхен готов мириться. Не сейчас. Он сделал шаг в сторону лифта, но ладонь друга уперлась в его грудь, останавливая. — Что ты собрался делать? — Отойди, — в голосе Тэхена прозвучала угроза. — Я видел его час назад, когда встречал гостей. Где ты будешь его искать? — Поеду к нему домой. — У тебя запланированы важные встречи, совсем рехнулся? — Отменю. — Тэхен, приди в себя, что происходит? — друг с усилием оттолкнул Тэхена. — Я не намерен сейчас обсуждать это. — Слушай, я не лез не в свое дело весь месяц, но, черт побери, выводы делать я умею. Зачем Чонгук приходил? — Поговорить. — Поговорить? — Сокджин поднял брови. — И ты снова все испортил, да? Тэхен сжал челюсть, но не ответил. Вестись на манипуляцию он не привык. — Ты не прав, — тихо, но отчетливо произнес друг. — С самого начала. И не потому, что использовал его. — Осторожнее с формулировками, — голос Тэхена понизился до опасно холодной интонации. — А в чем я не прав? — Сокджин шагнул ближе, упираясь взглядом, — ты ведь даже сейчас думаешь о себе, о том, как исправить ход партии, чтобы все вернулось на твои условия. Верно? Тэхен нахмурился. Думал ли он об этом? Конечно. — А я ведь говорил, что Чонгук не из тех, кого легко отпустить. Жертва переиграла охотника? Да? — Сокджин покачал головой, не позволив Тэхену возразить. — Ты не прав, Тэхен. С самого начала. Тэхен присел на край своего стола и сжал переносицу. Он молчал, позволяя другу выговориться. Не потому что не мог возразить — просто в этих словах и так не было для него ничего нового. Он знал все, что тот сейчас скажет. — Ты знал, что он в тебя влюбится? — голос Сокджина резанул воздух. — Нет… я уверен, ты знал, что он влюбился. Ты выждал. Дал ему поверить, что между вами хоть что-то есть. Нет, ошибся. — Не приписывай мне того, чего не было, — холодно отрезал Тэхен. Друг моргнул. — Ты серьезно? Ты не видел его взглядов в свою сторону? Разве мы об этом не говорили? — Я видел, — спокойно ответил Тэхен. — И да, понимал, что он ко мне тянется. Но я не давал обещаний, Джин. Между нами не было разговоров о будущем. — Ему всего двадцать три года! У него есть дочь, Тэхен. Конечно он будет думать о будущем! — И он взрослый человек, — перебил Тэхен. — Который способен нести ответственность за то, что делает. Мы оба получали удовольствие. Я действовал в рамках, которые, как считал, были для него безопасны. — Ты безнадежен, — простонал Сокджин, откинув голову к потолку. А затем вздрогнул от входящего вызова: — Слушаю. Привет, да, — бросил взгляд на Тэхена. — Окей, все сделаем. Увидимся. Он отключился и тяжело вздохнул: — Юнги едет. Причину не озвучил. Тэхен кивнул и потянулся к телефону на столе: — Слушаю, президент, — раздался голос Гаен по ту сторону. С каждым днем слышать его было все сложнее. Тэхен уже столько раз пожалел о той ее выходке, что был готов сменить секретаря. — В отель прибудет Мин Юнги- — Минут через десять, — вклинился в разговор помощник. — Нужно обеспечить ему полную анонимность. — Поняла. Пропуск в ваш кабинет, президент? — Да, — Тэхен кивнул и отключил связь. — Я не работаю с предположениями, — продолжил прерванный ранее диалог. — Я считываю факты, но не додумываю за других. Если человек не говорит, я не принимаю решения за него. И если Чонгук ожидал от меня большего — он должен был озвучить это. Тэхен встал, расстегнув верхние пуговицы рубашки. — Я не садист, Джин. В мои намерения не входило разрушить Чонгука. Лишь улучшить. Он один из самых интересных и самодостаточных людей, с которыми мне довелось иметь дело. Сокджин недоуменно моргнул, пытаясь догнать нить прерванного разговора: — Ты себя слышишь? — друг тряхнул головой, потирая ладонью заднюю часть шеи. — Говоришь так, будто Чонгук был твоим проектом. — Я говорю о том, что не собираюсь выдумывать вину там, где было согласие с обеих сторон. Ни один из нас не обманул другого. Мы просто по-разному восприняли один и тот же опыт. — Напомни, почему я твой друг? И почему я работаю на тебя? — Потому что дружба — это не та история, когда ты пытаешься угодить? Сокджин покачал головой, присаживаясь на подлокотник рядом стоящего кресла: — Почему ты не поговорил с ним с самого начала? Почему ты допустил все до… — он не нашел слов, вскинул руку и опустил. — Подобного. — Я просчитался, — только и ответил Тэхен, нахмурившись. — Ты монстр. Тэхен в ответ лишь слабо усмехнулся, вспомнив это прозвище, слетавшее ранее с других губ. — И я ошибся, — ответил он тихо, смотря в пустоту. — Прости, что? — Я был не прав с самого начала, — Тэхен краем глаза уловил шок на лице друга и покачал головой: — Я умею признавать неправоту. — Прости, но я просто… — Я не оправдываю себя, — провел тыльной стороной ладони по подбородку. — Но и не отрицаю, что мог сделать иначе. Я виноват в том, что решил заполучить Чонгука только в статусе человека, с кем провожу время. Он не заслуживал такого отношения. Сокджин молчал и смотрел недоуменно. — Тэхен… — проговорил он спустя некоторое время. — Ты что же… — Все мои поступки с ним и после того, как он ушел, были направлены не на то, чего стоило добиваться. Наступила тишина. Друг совершенно точно пытался уложить в голове то, что услышал, а сам Тэхен, не отвлекаясь, уже просчитывал, какие ходы следует сделать, чтобы исправить то, что он собственноручно сломал. — Тэхен, что ты сделал? — Передай в HR: с этого момента все запросы от потенциальных работодателей по Чонгуку — исключительно через тебя. Его профессиональная рекомендация теперь твоя зона ответственности, — Тэхен сделал паузу и добавил чуть тише: — Я знаю, ты справишься. — Хорошо. Они снова замолчали какое-то время. Тэхен снял пиджак, кинул его на спинку кресла и подошел к окну, скрестив руки на груди. Сеул за стеклом жил своей жизнью: перегруженный, шумный, упрямо движущийся в своем ритме. С высоты он казался почти макетом: линии дорог, плотно стоящие дома, крошечные точки автомобилей. Город переполнен бесконечным потоком лиц, которые никогда не узнают, что на пятьдесят седьмом этаже один человек просчитывает судьбу другого, словно шахматную партию. Раздался звук прибывшего лифта. Двери открылись. Юнги вышел бледным, с полной, как раскаленный металл, яростью в глазах. Молча пересек кабинет, сокращая расстояние до цели, и, прежде чем кто-либо успел вмешаться, его кулак встретился со скулой Тэхена — глухой удар прокатился по стенам, отозвавшись в воздухе. — Сука, — рявкнул Юнги, встряхивая рукой. — Я говорил не трогать Чонгука. Сокджин вскрикнул и, сорвавшись с места, в одно мгновение оказался между ними, выставив руки, готовый перехватить новый удар. Он ждал, что Тэхен ответит, что напряжение в его плечах выльется в ответный бросок. Но президент не ответил. Удар обрушился резко. Всей тяжестью плеча, с оттяжкой. Щелчок кости о кость. Голова Тэхена дернулась в сторону, тело качнулось, но он удержался на ногах. Он пошатнулся, споткнулся каблуком о ножку стола и оперся ладонью о край. На миг в глазах отразилась темнота. В ушах — гудение, словно звук прошел через внутреннюю кость. Он ожидал удара. Во рту — кровь. Соленая, теплая. На языке — привкус железа. Он повел плечом, медленно выпрямился и лишь затем коснулся лица. Под кожей уже пульсировало. Щека начинала неметь — странное ощущение, словно после укола у стоматолога. Большим пальцем провел по губе, глянул на подушечку — кровь. Юнги стоял, тяжело дыша, с опущенной рукой, кулак все еще сжат. На костяшках — рваная полоска кожи, тонкая, будто срезанная об асфальт. Он едва заметно поморщился и разжал пальцы: ладонь дрожала, сустав чуть вздулся, побелевшие фаланги, скорее всего, тянуло болью. Вены на тыльной стороне проступили. Возможно, ушиб или легкое растяжение связок. А может, и трещина — кто знает, Тэхен не врач. Взгляд перевел на Юнги: — Ты в порядке? — тихо, почти устало спросил он. — Что? — сбитый с толку Юнги моргнул. Тэхен, не отводя взгляда, снова коснулся скулы. Плотнее, чуть надавил проверить. Отозвалось тянущей болью. — Костяшки, — Тэхен кивнул на его руку. — Ты, вероятно, повредил их. Может быть растяжение. Джин, — повернулся к шокированному другу, — нужен лед. Сокджин дернулся с опозданием, Тэхен уже сам шагнул к бару. Там, за глянцевой дверцей, тихо звякнули бутылки и стеклянные бокалы. Он достал из мини-холодильника хромированное ведерко для шампанского, в котором хрустально поблескивал лед, и поставил его на стол. Завернул в белую салфетку несколько кубиков и протянул Юнги: — Держи. — Все с ней нормально. Похуй, — бросил тот, но пальцы уже непроизвольно сжал в кулак и снова разжал, морщась от боли. — Не геройствуй, — отрезал Тэхен, все еще протягивая. — Лед нужен, пока отек не схватился. Тот колебался пару секунд, потом рывком забрал, прижимая к костяшкам. В кабинете запахло холодным металлом и свежим льдом. Сокджин в это время приготовил компресс Тэхену и передал ему. Щека постепенно немела, боль уходила в глухое, ритмичное биение в такт пульсу. У Юнги побелели губы, но в глазах еще горел колючий, непрощающий взгляд. — Закончил? — спокойно спросил Тэхен, не убирая льда от лица. — Нет, — так же ровно ответил Юнги. — Но я подожду, пока ты сможешь нормально говорить. — Я готов слушать, — Тэхен усмехнулся, а после поморщился от прострелившей боли. — Хороший удар. Если бы выше, то, возможно, выбил бы мне зубы. — Я промахнулся. Метил в висок. — Тогда тебе потребовался бы хороший адвокат. Смертность в нашей стране не поощряют. — Что, блять, происходит, можете мне объяснить? — Сокджин психанул, отошел на пару шагов, больше не намереваясь влезать в их разборки, и скрестил руки на груди. — Одного удара мало, — Юнги фыркнул. — Я могу подставить вторую щеку, — Тэхен ответил Юнги, проигнорировав вспышку друга. — Если нужно. Юнги скривился. — Не делай сочувственного жеста, Тэхен. Это не драма. — Понимаю. Это расплата, — отозвался тот так же тихо. Лед на коже немного притуплял жар, и вместе с ним уходило остаточное напряжение. Он даже поймал себя на мысли, что раздражения нет. Есть только странное, хищное любопытство: — Ты ведь любишь его? — Тэхен понял это в момент, когда боль полоснула челюсть. — Чонгука невозможно не любить, — Юнги снова сжал и разжал кулак, проверяя руку. — Я тоже. — Прости? — Юнги вскинул недоуменный взгляд. — Я тоже его люблю. — Ни хуя себе, — Сокджин не постеснялся в выражениях. — Мне срочно нужен ссанхва-тхан. Или что-нибудь седативное… — Я хотел, чтобы он вернулся, — произнес Тэхен, прикладывая к скуле кусочек нового льда. — И поэтому разрушил его жизнь? — Он должен работать со мной. — Он ничего тебе не должен, — Юнги яростно бросил в ведерко мокрую салфетку. — Ты даже не представляешь, что ты натворил. Тэхен нахмурился. Сокджин психанул, вновь делая попытку влезть в их диалог: — Блять, если вы оба мне сейчас ничего не объясните, я вызываю охрану. Юнги, прости, но драка — это отягощающее- — Я переведу все общение на Джина, когда с Golden будут связываться насчет его рекомендации, — Тэхен даже не посмотрел на друга. Сейчас его угрозы не имели никакого значения. — Тэхен, уже поздно, — Юнги покачал головой. — Что значит поздно? Юнги устало провел ладонью по лицу: — Я обеспечу его работой в агентстве. — Он не будет там работать. — Он не твой подчиненный, Тэхен. Ты уже и так все испортил. Особенно сейчас. — Что это значит? — Я объясню, но только если ты больше никогда его не побеспокоишь. — Угроза? — Условие. Если ты его любишь, Тэхен. Ты позволишь ему жить дальше без тебя. Ты уже и так сделал все, что мог, чтобы усложнить ему жизнь. Чонгук этого не заслужил. — Рассказывай, я тебя слушаю.

*      *      *

Dispatch Korea | 8 июня 2019 [EXCLUSIVE] Ли Хен (певец, автор песен и ютубер компании BigHit Music) пожертвовал крупную сумму в Сеульскую медицинскую клинику Енсан. Сеул, Республика Корея По эксклюзивной информации Dispatch, участник смешанной группы 8eight и бывший участник дуэта Homme, Ли Хен пожертвовал значительную сумму денег в одну из ведущих клиник столицы — Сеульскую университетскую клинику Енсан (서울대학교 용산병원), расположенную в районе Ханнам-дон вблизи делового центра и штаб-квартир крупных холдингов. По словам представителя клиники, пожертвование было передано без публичных анонсов и лишнего внимания к личности дарителя. Только после официального подтверждения со стороны бухгалтерии стало известно, что инициатором поддержки стал именно Ли Хен.       «Средства будут направлены на развитие инфраструктуры педиатрического отделения, включая закупку диагностического оборудования и расширение программы поддержки детей, проходящих длительное лечение», — прокомментировал представитель администрации больницы. Размер пожертвования не уточняется, однако сотрудники больницы отмечают, что это «один из крупнейших частных вкладов за последние два года». Сеульская университетская клиника Енсан — многопрофильное государственное учреждение, пользующееся авторитетом среди медицинского сообщества страны. Благодаря высокому уровню диагностики и современному подходу к лечению, клиника считается одной из самых надежных в Южной Корее. Больница часто обслуживает как иностранных пациентов, так и жителей Сеула, связанных с индустрией развлечений и культуры. Однако представители медучреждения подчеркивают: помощь Ли Хена не была связана с каким-либо публичным кейсом или пиаром. BigHit Music отказались от комментариев, подчеркнув, что «Ли Хен никогда не делает благотворительность ради огласки». Dispatch следит за развитием ситуации. Если будут подтверждены новые случаи поддержки со стороны айдолов — мы сообщим первыми. 서울대학교 용산병원, Ханнам-дон, Сеул 8 июня 2019 Фото недоступно — визит проходил в закрытом режиме.

📰

Реакция нетизенов в сети:       Ли Хен всегда был таким. Делает — не говорит. Уважение.       [+1248, -11]       Не удивлена. Он всегда один из самых стабильных и чистых айдолов. Тихий вклад — это очень достойно.       [+988, -8]       Заметили? Ни слова от BH. Ни пресс-релиза. Значит, правда хотел сделать это без шумихи.       [+879, -4]       Группа давно уже вне конкуренции, но Ли Хен еще раз напомнил, почему его уважают даже младшие айдолы.       [+811, -6]       Просто Ли Хен в своем стиле. Он не работает на камеру, а делает от души!       [+624, -5]       Вот бы больше таких новостей, а не «обнаружен в клубе» или «замечен с моделью». Настоящий взрослый человек.       [+592, -17]       ↳ Он же женат.       ↳ Одно другому обычно не мешает, знаешь ли.       Интересно, это как-то связано с кем-то из пациентов? Хотя… неважно. Главное, что он помог.       [+443, -3]       Старшее поколение айдолов оставляет такую планку… Молодежи есть чему поучиться.       [+419, -0]       Клиника Енсан — не лучший выбор, на мой взгляд. Есть болезни большей тяжести. Тот же рак.       [+318, -2]       ↳ Это его деньги, куда хочет, туда и отправляет.       ↳ Он мог этими деньгами распоряжаться эффективнее даже для той же пользы!       ↳ Вот заработай тогда и распоряжайся сам.

📰      📰      📰

Чонгук цеплялся за эту статью всеми оставшимися силами. — Лив? Твой муж… — Я не знала, что он на это пойдет, — бывшая жена вновь перечитала статью. — Он не делился со мной своими планами. Я не знаю, когда он это сделал. — Спасибо, — Чонгук улыбнулся, убирая телефон в карман джинсов. — Я обязательно верну долг. — Так бы и ударила тебя сейчас, — Оливия фыркнула, последовав его примеру. — Что Намджун тебе на днях говорил? «Дружба — это всегда двухсторонний энергообмен, — произнес друг, хлопая по плечу. — В здоровых отношениях ты не только отдаешь, но и получаешь. И не только принимаешь, но и вкладываешься сам. Если один все время тянет, а другой лишь висит на этом крюке — рано или поздно тот, кто тянет, срывается. Его ресурсы рано или поздно истощатся». — Лив, я пытаюсь шутить, — Чонгук пожал плечами. — Ой, иди нахуй с такими шутками. Что Юнги? Вернешься к нам в агентство? Все как в старые добрые времена, — она подмигнула и нажала кнопку «капучино» на кофейном автомате. Машина заскрипела, и в стаканчик тонкой струйкой полился напиток. — Прошло всего несколько дней. Пока со мной не связывались. — Ладно, ждем, — она убрала наполненный стакан и поставила второй. — Американо? — Да, спасибо. Автомат вновь издал характерные звуки работы. — Как думаешь, пожертвование Хена поможет найти донора быстрее? — Оливия протянула Чонгуку стакан. — Хочу на это надеяться. Наверное, ужасно думать, что хорошо, когда есть… ведь у других такого нет. — Знакомств? Связей? — Типа того. — Ой, блять, Гук, держи своих тараканов при себе. Мы же не с пустого места этих людей знаем. Не знаю, как ты, а я с первого дня, как вступила на вашу землю, душу продавала, чтобы чего-то добиться. — Молчу, — Чонгук похлопал подругу по спине, помогая унять кашель, когда она поперхнулась. Теперь для него был только этот ритм: больничный. Кофе из автомата, тихие разговоры с Оливией в коридоре, короткие визиты в палату, когда Анна не спит. Проверка показателей на мониторе, смена бутылей капельниц, редкие улыбки, если удается разговорить дочь. Врачебные обходы, звонки, от которых учащается пульс, и ожидание анализов, похожее на ожидание приговора. Он держался за эту рутину, как за возможность делать хоть что-то, чтобы не утонуть в беспомощности. Старался удерживать внимание в настоящем, лишь бы не провалиться в те места, куда его неизменно тянуло. Но мысли все равно возвращались — к нему. К Тэхену. К тому, что он сделал, поставив крест на его профессиональной репутации. К тому, что именно это стало причиной, почему он оказался здесь, без работы, зависимый от чужой помощи. И — к мерзкой, невыносимой догадке: сделал он это не только из злобы, а чтобы вернуть его. Заставить вернуться. Держать при себе. Чонгук сжимал кулаки, силой воли гасил эти мысли, но они возвращались, как вода, просачивающаяся сквозь трещины. Он знал, что это похоже на психологическую ловушку, когда жертва скучает по тому, кто ее ломает. Знал — и ненавидел себя за то, что сердце все равно отзывалось, будто на зов, которого не должно быть. Каждый раз, ловя себя на этом, он отводил взгляд на капельницу Анны, на график анализов, на любую деталь вокруг, лишь бы не дать этому разрастись. Здесь он должен был быть только отцом, а не человеком, чьи мысли медленно и верно возвращаются туда, где его снова могут сломать. Злость давно ушла. Осталась ровная, выжженная пустота, как после пожара, когда угли еще теплые, но пламя уже не вернуть. В какой-то момент он понял: что-то треснуло задолго до того, как все рухнуло. Не в момент последнего их разговора, а раньше, когда Тэхен начал избегать, отстраняться, отвечать только телом. Когда вместо разговора оставались прикосновения, а вместо близости — просто секс. Иногда Чонгук просыпался ночью и тянулся к телефону — машинально, как к спасательному кругу, прежде чем осознавал, что звонить бессмысленно. Иногда его будил в голове чужой голос с хриплой интонацией, которую он не мог заставить себя забыть. Тэхен не звонил. И Чонгук не знал, чего боится больше: что позвонит — или что нет. А иногда он просыпался потому, что Анна во сне тихо всхлипывала и звала его по имени. И тогда все остальное переставало иметь значение. Он уже не смотрел на календарь — только на монитор у изголовья кровати: пульс, давление, насыщение кислородом. Это стало его реальностью. Анна много спала. Детский организм не знал, как спасаться от стресса, кроме как уходить в сновидения. Редко просыпалась сама: чтобы попросить воды или сказать, что снова видела зайца, который разговаривал. Чонгук слушал, кивал, держал за руку, читал, менял салфетки, приклеивал звездочки к потолку. Иногда выходил в коридор — просто чтобы провалиться в пустоту. Он ждал. В первую очередь — донора. Каждый день начинался с вопроса врачу: «Есть ли совпадения?». Ответ был один и тот же: «Нет. Пока нет». В один из дней он, как обычно, сидел у кровати, читая Анне вслух сказку из книги, которую подарил Тэхен, как в дверях появился Чимин. — Чонгук, — он чуть склонил голову, — удобно выйти на пару минут? Я бы хотел поговорить. Чонгук машинально взглянул на дочь: она дремала, обняв белого зайца в разрисованной маске. Он поднялся, поправил одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Они прошли в сторону служебного крыла, к кабинету лечащего врача. Чимин пропустил его внутрь, жестом приглашая садиться. Закрыл дверь, чтобы никто не мешал. На столе — открытая папка с медицинскими документами, рядом кружка остывшего кофе. — Сегодня утром мы получили подтверждение, — сказал он, чуть улыбнувшись. — Донор найден. Полное совпадение по всем показателям. Слова упали в тишину, и только шум кондиционера напоминал, что время идет. Чонгук на секунду перестал дышать. Внутри все ухнуло. — Это значит… — голос дрогнул, но он заставил себя договорить, — операция состоится? И все будет хорошо? — Да, — кивнул Чимин. — Мы планируем трансплантацию в ближайшие дни, как только завершим обязательные обследования донора и получим окончательное разрешение комиссии. Я хотел, чтобы вы сразу познакомились с человеком, который будет ее проводить. В этот момент в дверь тихо постучали, и внутрь вошел высокий мужчина в хирургическом халате. Выглядел собранным, с ровной осанкой и внимательным взглядом. — Чонгук, — представил его Чимин, — это Чон Хосок, главный хирург трансплантологического отделения. Чон Хосок поклонился и протянул руку: — Рад встрече. Я ознакомился с историей болезни вашей дочери. Мы проведем полное предоперационное обследование, а затем — операцию. Моя команда будет с ней от начала и до конца. Чимин закрыл папку и чуть придвинул ее к краю стола, чтобы Хосоку было удобнее показывать записи. — Мы хотим, чтобы вы знали весь процесс заранее, — произнес врач. — Так вы будете спокойнее и сможете подготовиться. Хирург кивнул, развернув кресло в сторону Чонгука. — Первое, что мы сделаем, — это предоперационное обследование Анны и донора. У Анны мы повторим анализы крови, проверим показатели функции печени, свертываемости, общий уровень иммунных клеток. Сделаем УЗИ и КТ, чтобы точно оценить состояние органа и сосудов. Это стандарт — даже если все результаты уже есть в карте. — А, — Чонгук сглотнул, — донор, он… жив? Чимин и Хосок обменялись взглядом. — Да, — ответил Чимин. — Это фрагмент печени живого человека. Чонгук кивнул, будто взвешивая в голове все, что это значит, и, чуть помедлив, добавил: — С ним… все в порядке? Это безопасно? Чон Хосок слегка подался вперед, его тон стал еще тише, почти доверительным: — Да. Мы допускаем к операции только абсолютно здоровых людей. Печень — уникальный орган, она полностью восстанавливается. Мы используем лишь часть, необходимую ребенку, и внимательно следим за состоянием донора до и после операции. Его здоровье для нас так же важно, как и здоровье вашей дочери. — Это… хорошо. Чонгук сам для себя не понял, почему переживает за того, кто стал донором, ведь какая разница, главное, чтобы с его дочерью было все хорошо? Но… Разве мог он иначе? Хирург продолжил: — Когда оба обследования будут завершены, мы подадим документы на заседание этического комитета. В Корее это обязательная процедура: комиссия подтверждает, что операция безопасна и этически допустима. Обычно это занимает день-два. После одобрения мы назначаем точную дату. — Сколько длится сама операция? — спросил Чонгук, кивая на каждое услышанное слово. — Для ребенка ее продолжительность составит примерно восемь-десять часов, — ответил Хосок. — Начнем с донора: удалим сегмент печени, подходящий по размеру. Затем подготовим организм вашей дочери. Удалим поврежденную печень и сразу пересадим новый фрагмент. Оставшееся время уйдет на соединение сосудов и желчных протоков. Чимин добавил: — После операции Анна будет находиться в отделении интенсивной терапии примерно неделю. Не переживайте, — врач поспешил добавить, увидев на лице Чонгука смешанные чувства, — там круглосуточно дежурят врачи и медсестры, которые специализируются именно на трансплантациях. Чонгук выдохнул, а Хосок продолжил: — В первые дни мы будем следить за функцией пересаженного органа, уровнем билирубина, ферментов печени, свертываемостью крови. Также начнем иммуносупрессивную терапию. Это препараты, чтобы организм не отторг новый орган. — Когда она сможет вернуться в обычную палату? — тихо спросил Чонгук, пытаясь игнорировать последнюю фразу. — Если все пойдет без осложнений, то через 3–4 дня, — ответил хирург. — После этого еще 2–3 недели она проведет в стационаре. А дальше — амбулаторные визиты, контроль анализов и постепенное возвращение к обычной жизни. Чонгук глубоко вдохнул: — Понял. Чонгук немного помолчал, подбирая слова, и все же спросил: — А… пока она будет в интенсивной терапии… я смогу ее навещать? Хосок кивнул, чуть смягчив выражение лица: — Да, но у нас строгий регламент. В первые сутки только краткие визиты, обычно не дольше 5–10 минут, в сопровождении медсестры. Мы ограничиваем контакты, чтобы минимизировать риск инфекции и дать организму сосредоточиться на восстановлении. В идеале первые дни не беспокоить вообще. Анна будет приходить в себя и даже не заметит, что вас нет рядом. Внутри все сжалось. Не навещать дочь? Это выше его сил. Чимин добавил: — Мы придерживаемся принципа «минимум внешних раздражителей» для пациента в реанимации. — Мы также будем каждый день встречаться с вами и подробно рассказывать, как она себя чувствует, — продолжил Хосок. — Даже если вы не сможете быть внутри дольше положенного, вы всегда будете знать, что с ней происходит. Хосок посмотрел прямо, чуть мягче, чем раньше: — Я знаю, что сейчас вам страшно. Но вы должны помнить: мы не работаем в одиночку. У нас команда, и вы в нее тоже входите. Все, что от вас требуется до операции, — это быть рядом с Анной и помочь ей чувствовать себя в безопасности. А после позвольте нам сделать всю работу, чтобы с вашей дочерью все было хорошо. Чонгук кивнул, чувствуя, как слова хирурга постепенно растворяют в груди тяжелое, но уже не такое хаотичное волнение. — Быть рядом — это я легко, — тихо сказал он, непроизвольно улыбнувшись. Камень в груди стал меньше, рассосавшись после таких важных новостей. — Мы начнем подготовку уже сегодня, — подвел итог Чимин, вставая. — Я зайду к вам позже, чтобы согласовать время обследований. Чонгук поднялся вместе с ними. Руки все еще были холодными, однако внутри словно открылось второе дыхание. Он был счастлив. Самое ужасное позади. Ведь так? Выйдя из кабинета, он задержался на секунду в пустом коридоре, вдыхая привычный больничный воздух. Он пытался зафиксировать в памяти этот момент — точку, с которой все начнет меняться. Когда он вернулся в палату, Анна все так же спала, уткнувшись носом в мягкое ухо зайца. Чонгук присел рядом, осторожно взял ее маленькую ладонь в свою и едва слышно прошептал: — Скоро, милая. Уже совсем скоро все будет позади. Монитор над кроватью мерно выводил пульс, а за окном редкие облака проплывали по бледному весеннему небу, как напоминание, что время все-таки движется вперед.