Лазанья с грибами и трещина утопии
5 января 2024 г., 20:34
Весенние знойные пары и порывы ветра подступали к окнам, подхватывали чёрных стрижей, носили их от дерева к дереву. Птички с демоническими смоляно-черными глазами выписывали за стеклом пируэты — показывали то мрачное брюхо, то мерцали крыльями, точно чернявыми молниями. На небе не было ни одного облачка.
Солнце приятно припекало, недостаточно больно, но увлечённо. Порывы прохладного, сверлящего через форточку ветра напоминали, что лето всё еще не пришло. Они сидели в гостинной и, в отличии от младших, вовсе не морщили носы. Да и в духовке были совсем не печенье Саши, а лазанья Тофера с грибами.
Окно время от времени отбивало ритм, словно стучащее от любви сердце. Сквозняк в старой квартире с облупленной, возвращающей воспоминания зелёной краской, помогал справиться с жарой. Не столь паранормальной, сколько ассоциирующейся с теплым прожитым.
— Думаешь, они справятся? — тихо вопрошал знакомый голос, и его владелец глядел на прилепленный скотчем на обои рисунок. Без перспективы и идеальности, но с самым настоящим чувством. Там все держались за руки. Алем скакал по городским лужам, Тофер сжимал ручки увесистых пакетов, что были полны продуктов. На спине Эмилиана уместился Сабрин, чей шарф планировал прямо в лицо Юпитера. Кассандер собирал яблоки, вываливающиеся из полной сумки отца, Фоксиан бережно сжимал руку собирающего весенний и магазинный урожай, а Саша ругался на парочку наездников, ведь те точно сорвут спину! Уголки губ сидящего в кресле так и вскарабкались на небольшое, угловатое лицо. Взгляд всех троих в комнате взирал на детское произведение искусства.
— Должны, — ответил Тофер, поджимая эмоции под язык. Говорить это было горько и неприятно. Точно стрижи, летающие за окном, были теми, от кого он планировал уйти.
— Мы им скажем?
— Они поймут.
Поймут без слов. Поймут, когда увидят, что все шкафы пусты, что он забрал кассету «Д’Артаньян и три мушкетёра», что приготовил свою любимую лазанью с грибами и оставил её на столе. Что больше никогда не вернётся.
Но «никогда» было слишком громким словом.
— Они будут скучать, — Юпитер опустился с чаем на диван, и тут же поймал два неоднозначных взора, — Да, чай в +25 °C, вопросы?
Южная кровь давала о себе знать.
Тофер всегда говорил, что перестаёт нам удивляться, но каждый раз раскрывал свои изумрудные глаза по-новому широко.
— Я буду скучать, — он выдохнул и отвернулся от рисунка и парня со светлыми перьями в волосах, — Уйти без объяснения звучит, как самое щемящее предательство. Им будет больно. — губы раскрылись, и их защипал сквозняк, — А потом мерзко. А я всё ещё буду скучать.
— Я всё равно не понимаю, почему мы не можем сказать им напросто причину, — Саша — первый говорящий — все ещё рассматривал семейный портрет, приклеенный криво скотчем к обоям. Квартира продана. Рваные цветы и зелёная краска скоро будут уничтожены.
Тофер безнадёжно покачал головой. Юпитер сомкнул брови.
— Мы встретимся. Им надо научиться жить.
***
Ледяные хлопья спускались на карниз, образовывали сугроб и падали на клумбу, когда-то выведенную Фоксианом. Стекло сковывал мороз: каждый день рисовал картины, которые маленькая семья спешила разглядывать всякое утро. Рассвет начинался с того, что босые ноги ступали на деревянный пол у домашнего полынья, точно полгода назад в убежище детских душ, и пять пар глаз глядели на укутанные батружьем деревья и кусты за окном. — Должно быть все цветочки умерли, — вечно раздавался голос нежного создания над тарелкой хлопьев. Уже не снежных, а тех, что заботливо насыпал Эмилиан каждый заранок. Фоксиан, как мы нашли новый очаг тепла и воспоминаний, сильно полюбил рассаживать вокруг небольшого деревянного крова ромашки да пионы. Теперь на полках гнезда покоя находились не только небылицы о принцах и рассказы про дружбу, но и книжки о саженцах и рассаде. — Не переживай, весной расцветут, — успокаивал приятеля я, и рядом вечно улыбался темнобровый запредельный, но такой родной Эмилиан. За время он освоился, перестал прятаться в красном махровом одеяле, точно экзотический зверёк, и бесстрашно принял на себя обязанность готовки. — И мы расцветём, — добавлял он, кладя руку поверх моих красных, подмёрзших костяшек. Весной, после расставания с нашими взрослыми, мы нашли заброшенную, поросшую мхом и грязью, лачужку. Милую, явно никому ненужную, как и мы сами. Чтобы вернуть домик к жизни, потребовалась прорва сил и времени, но к началу морозов, мы уже восседали за самолично построенным столом, даже без заноз, и пили тёплый женьшеневый чай. Школа закончилась, и четверо из нас ступили на свою дорогу, не принимая взрослую жизнь и продолжая прятаться от проделок времени в сердцах друг друга. Каждый учился жить, не теряя самость и свою искру, как вечно делали взрослые. — Какие у вас планы на сегодня? — поднося ещё один чайник, поинтересовался Алем и плеснул в кружку кипятка, смывая вместе со струёй чайный пакетик. Утренняя рыбалка не входила в идею дня, но стала необходимой мерой. — В школе начались каникулы, так что я выходной, — потянулся постоянный житель лачуги, и Фоксиан умело выудил из его тарелки свои самые любимые розовые колечки. — Ты всё-таки сдал тот реферат? — поднял брови я, доедая последнюю ложку завтрака. — Мгм. Учителю пришлось долго объяснять, что максимальную копию, которую я могу снять — это отпечаток глины у ближайшей реки. И то к маю, когда земля прогреется. — Тебе надо было снять копию? — чуть не поперхнулся чаем Сабрин и вытаращил глаза, — Почему меня не попросил? Эмилиан молча покосился на него, точно не находя подходящий ответ, и лёгким жестом руки дал понять, что это уже не и так важно. — Я сегодня домой пойду, — получив немой сигнал от «местного мухомора», каким школьника прозвали ещё во время ремонта, когда тот истребил не только всех мух, но и случайным образом первые цветы Фоксиана, продолжил белокурая фея первоначальную суть о планах, — Хочу взять сюда тёплых одеял, да и дома есть дела. Вернусь через пару дней. — За одеялами могу сходить с тобой, — легко вызвался я в помощники, засовывая каменное печенье за мягкую щеку, и попытался его разжевать. Было ли это вообще переченье, и если было, то сколько оно лежало — этим вопросом я задался немного позже, с явным опозданием. Родители Сабрина были единственными, кто радушно и приветливо нас встречал. Бледное чудо нередко брал меня с собой домой, ютил под боком, дарил тепло и рассказывал, что такое сердечность. Мама и папа волшебства зачастую помогали нам, но мы предпочитали справляться самостоятельно и отплачивали за доброту периодическими визитами, рисунками и жвачками из карманов. Оттого моё предложение прозвучало легко, как обычно, повседневно. Словно ответ был и не нужен. Все его знали. — Не стоит. — Что? — само вырвалось у меня, и камень-печенье непойми куда пропал с языка: то ли растворился, то ли был проглочен. — Не стоит, я сам, — повторил спокойно Сабрин и первый завыл стулом. В комнате повисла тишина. Возможно, все продолжали лепетать между собой, но для меня время застыло, точно сосульки в начале декабря, свисающие с крыши нашей лачуги. Немой вопрос: «это что?» завис где-то с испарениями ледяного дыхания. Где-то вдалеке, кажется, за тысячу километров от меня, несмазанные литые петли заскрипели, и фея скрылся за дверью одной из спален. Карие глаза наполнились малиновыми колкими косточками, и я их вовсе предпочёл не поднимать. Уголки губ дрогнули, голые ступни коснулись ледяного, стреляющего инеем в кости, пола. Сегодня мороз нарисовал нас. Как на том рисунке, что мы оставили у Тофера дома в последний день. Нас, держащихся за руки и забывших, что такое утоп.
