если б я был султан

— каракюрт, должен признаться: ты мой любимый наложник. язык тучного тела, развалившегося на кричащей о своей дороговизне кушетке, был как всегда нечитаемым, расслабленным, но в то же время собранным — постоянно натянутая тетива. упругие кусочки рахат-лукума отправлялись в уважаемый рот один за другим, пачкая дутые пальцы смесью крахмала и сахарной пудры. сулейман их облизывал, не скрывая удовольствия, но гораздо больше султану нравилось смотреть на заморскую сладость — рыжую копну волос, скрытую за вуалью. «хуёжник», — донеслось откуда-то издалека, словно из чужой жизни, но правитель не обратил на это никакого внимания, отмахнувшись. всё это неважно и подождёт — впереди представление, за которое сулейман отдал бы хоть полцарства, если бы потребовалось. но сегодня удача была на его стороне. или бог оказался милостив (пусть в данной истории бог и носил юбку). пламенногривый юноша в струящемся одеянии опустился на колени перед проклятой кушеткой, уже давно ставшей местом назначенных встреч да похотливых игрищ, и легонько коснулся руки султана губами, не скрывая отвращения. но тут же протёр рот тыльной стороной ладони. — мой повелитель, я польщён, — совершенно безэмоционально произнёс наложник, кривя лицо. нет, нет, нет. что-то пошло не по плану. снова. сказка рушилась на глазах. султан соскочил с места, как будто случайно задев физиономию этого напыщенного индюка в петушином костюмчике. — ёбаный ты бездарь, кайл! господи, какое же ты бревно, — простонал сулейман. — твоя жирная мамка и то лучше бы сыграла! свет софитов погас, и далёкая, реальная реальность ворвалась в полотно картины мира султана-картмана острием сабли. кайл поднялся с колен, опираясь на обшитый крашеными тряпками ящик — бутафория служившей троном кушетки выглядела откровенно уродливой. огромной силы воли стоило не наброситься на этого ублюдка прямо здесь: «не сейчас, не при свидетелях», — успокаивал себя в мыслях брофловски, наблюдая за мельтешением надоедливой громадной мухи перед глазами. — рот захлопни, — только и вякнул он. разрядить ситуацию под силу было разве что чуду, а чуда, слава богу, долго ждать не пришлось — бог явился на сцену, пока эти недоумки не перегрызли друг другу глотки, в сопровождении перепуганных серафимов, одетых в похожие на педиковатый прикид кайла костюмы. бог учился с ними в одном классе и действительно носил юбку. бога звали венди тестабургер, и её назначили ответственной за театральную постановку в честь запланированного визита президента сша в школу саус парка. — я не буду в этом участвовать, — тут же сообщил кайл, когда завидел режиссёршу, стягивая прозрачную ткань с лица и складывая руки на груди. — будешь. и ты это знаешь. серафимы — марш и маккормик — участвовали в представлении по долгу службы: стэн получил роль через постель (или, если быть точнее, намеревался получить постель через роль, поскольку проложить дорогу к трусикам тестабургер до выпускного — предел его влюблённо-спермотоксикозных мечтаний), кенни никогда не отказывался от общего веселья, учитывая, что заботливая режиссёрша обещала подкармливать его после каждой репетиции. а зачем картман влез в эту авантюру — даже думать не хотелось. однако поражало, что жиртреста взяли на главную роль. кайл же отказаться не мог не только из-за благородных дружеских мотивов, но и из-за того, что у венди имелся компромат на человека с безупречной репутацией — красивое полароидное фото с какой-то вечеринки, где брофловски, забывшись, держал в руках сигарету и банку пива. рано или поздно родители всё равно узнают, что ненаглядный сыночка далеко не такой белый и пушистый паинька, каким хотел казаться, но кайл бы предпочёл, чтобы этот момент настал как можно позже. — я даже не смотрел великолепный век, — обречённо протянул он. — наложницы, пахлава, гарем. — я никогда не ел пахлаву. — я тоже никогда не была наложницей, — обнадёживающе улыбнулась венди.

***

— мистер гаррисон — фанат великолепного века. и меня бы это не волновало, если бы какой-то странноватый учитель в отставке просто решил проведать своё старое место работы. но он, чёрт возьми, президент америки. — а деньжат на развитие женских спортивных команд выделяют катастрофически мало. поэтому ты надеешься, что он подсобит с финансами, верно? — вклинился в разговор кенни. венди бросила на одноклассника злобный взгляд, покрываясь алыми пятнами из-за нервного напряжения, но комментировать верное — что очевидно — замечание не стала. перекинув ногу за ногу, тестабургер заёрзала в кресле, будто в честолюбивую задницу впивался пульт от телевизора или телефон. поднеся мегафон ко рту, венди на удивление спокойно обратилась к добровольно-принудительным участникам труппы: — меньше пререканий и произвола. больше турецкой драмы… и больше гейства. роль режиссёра ей явно была к лицу. даже дурацкий розовый берет идеально вписывался в образ. не хватало только чёлочки, зализанной на левую сторону, и смиренной кисточки усов под носом — учитывая слова, которыми тестабургер бессовестно разбрасывалась ради ремонта в девчачьей раздевалке, всё происходящее к чему-то подобному и вело.

***

— кристен стюарт, открывай! энергично тарабаня в дверь дома семейства брофловски, эрик переминался с ноги на ногу, плотно сжав булки — уж очень ему хотелось простого человеческого отложить личинку, а ребяческий период «насри кайлу на порог и свали» он давно перерос. да и это могло отразиться на итоговом результате, на его magnum opus (картман приложил руку к сценарию и подбору актёров в обмен на помощь в любовных делах с одним непримечательным серафимчиком — бедная венди не догадывалась, что стэн пускал на неё слюни и без вмешательства посторонних), чего допустить было попросту нельзя. послышался характерный звук нескольких поворотов ключа в замочной скважине. дверь распахнулась. кайл, раскрасневшийся, с мокрыми после душа волосами, стоял в проёме в дурацкой пижаме, которая была ему слегка маловата — ноги росли быстрее, чем одежда успевала изнашиваться, потому и штанины не прикрывали лодыжек. — картман? — удивился брофловски, не поверив своим глазам, и на всякий случай потёр закрытые веки пальцами. — ты время видел? — ага, — кивнул эрик. — время позднее, деткам пора спать и всё такое. но у нас завтра выступление. нужен финальный прогон, — протараторил он. — это тебе. всучив опешившему однокласснику бумажный пакет с бог знает каким содержимым, картман сделал шаг вперёд, без зазрения совести вторгаясь в чужое личное пространство, но живая преграда не сдвинулась с места. — ты подвинешься или как? я вообще-то замёрз, пока ты там намывался! — хрен с тобой, — выдохнул кайл, закусив губу. его терзали сомнения, стоит ли пускать картмана на порог, но, видимо, жадный еврейский интерес к содержимому пакета превысил здравые рассуждения. стоило ему немного отойти, как незваный гость молнией ворвался внутрь жилища и побежал в сторону уборной — благо, что успел скинуть кроссовки на входе. какой дурак ходит в кроссовках зимой?! брофловски вернулся в свою комнату, дабы не краснеть перед родителями, которые уютно устроились в гостиной и смотрели какой-то фильм, из-за выходок жиртреста и звуков, доносящихся из туалета. пару лет назад картман постоянно захаживал к ним домой с подступающим к выходу говнецом и, как думал кайл, делал он это специально и дрянью обжирался перед визитами тоже, поскольку нормальный человек такие кучи биологического оружия навалить просто не может. но кайл не догадывался, что в этот раз никакие дурнопахнущие намерения не скрывались за пропащей душой, а позывы к дефекации были связаны с банальным волнением. картман даже сходил на дорожку у себя дома, но это не помогло — всё равно обосрался (и в прямом, и в переносном смыслах). спасибо синдрому раздражённого кишечника. опустившись на край кровати, брофловски начал вертеть в руках обезличенный пакет без каких-либо этикеток или иных опознавательных символов, не решаясь разорвать упаковку. однако сладковатый медово-ореховый запах просачивался даже через плотный слой бумаги. — харе яйца мять, открывай давай, — нетерпеливо указал появившийся в еврейских покоях картман. прежде чем приступить к распаковке, кайл внимательно осмотрел руки гостя и со спокойной душой выдохнул — блестящие от влаги, значит, после толчка вымыты. внутри его ожидала библейская, блядь, картина: слоёный десерт с тёртыми грецкими орехами, сочащийся сиропом, словно киски подружек кенни (по словам самого же маккормика). приторный аромат ударил не в нос, а в самое сердце, но кайл, сглотнув слюну, продолжал держать марку: — и зачем это? — ты же сам говорил, что «никогда не пробовал пахлаву», — спародировал его недовольный тон картман. — отравить меня решил? — рыжие брови недоверчиво сдвинулись к переносице. — ага. точно. чтобы на твою роль взяли крейга или, упаси господи, твика, а то сценка недостаточно пидорастической получается, — серьёзно ответил одноклассник. но уже через мгновение легонько стукнул брофловски в плечо. — да не ссы, я и сам с удовольствием наверну. и тогда моя роль достанется крейгу или… ну, ты понял. переступив через себя (и через свои безупречные зубы, скрипящие чистотой и пахнущие зубной пастой), кайл откусил кусочек после того, как это сделал жиртрест, и… влюбился. ни больше ни меньше. хоть раньше и считал, что любви с первого взгляда не бывает. за вредной для тела, но такой полезной для душевного равновесия трапезой ребята обсуждали нюансы предстоящего выступления. хоть они и сильно продвинулись в плане актёрской игры по сравнению с первой репетицией, им обоим в какой-то степени хотелось, чтобы всё прошло без сучка, без задоринки. кайлу — потому что даже его родители придут посмотреть; первая «прогрессивная театральная постановка» в саус парке — да к тому же с визитом президента — наделала много шума. а картману… о скрытых мотивах жиртреста даже думать не хотелось. — в целом норм, но ты должен смотреть на меня так, как ты сейчас смотришь на пахлаву, — подытожил картман, проглатывая пережёванную амброзию. — ага. мы это уже проходили. и ты знаешь, что у меня не получается, — скептически отрезал кайл. — бля. щас покажу. над головой гостя будто бы зажглась лампочка. оглядевшись, он схватил влажное полотенце, висевшее на спинке стула, и, приблизившись к однокласснику, обмотал ткань вокруг рыжей головы на манер чалмы. давно готовый к тому, чтобы отправиться спать, и обмякший после угощений, кайл не бесился и не противился — лишь молча и заинтересовано наблюдал за процессом, позволяя сценическому партнёру превращать себя в султана. — каракюрт, должен признаться, — рассмеялся сулейман-брофловски из-за абсурдности происходящего, подыгрывая однокласснику. — ты-ы мой любимый наложник. — мой повелитель, — наложник-картман драматично схватился за грудь и томно вздохнул, опускаясь на пол подле чужих ног. — я польщён. поцеловал руку своего султана. поцеловал костяшки пальцев. поцеловал каждый палец, всё ещё отдающий пряными сладостями. у султана закралась мысль, что каракрюрт был рождён для этого. для того, чтобы целовать его ладони. для того, чтобы сидеть у его ног. картман прильнул щекой к тощему бедру, и это было не по сценарию. задержался так на мгновение, чувствуя тепло и лёгкую дрожь своего партнёра. поцеловал чуть выше коленной чашечки. и это тоже было не по сценарию. а после — отпрянул и посмотрел на одноклассника таким пронзительным, испепеляющим нежностью взглядом, что кайл забыл, как дышать. щёки стали пунцовыми — под стать шевелюре — и воздух встал комом горле. встал, к сожалению, не только воздух. — учись, щегол, — довольно ухмыльнулся эрик, поднимаясь с места и нагло уставившись на очертания неожиданного еврейского стояка. на сегодня его работа закончена.

***

наблюдая за происходящим на сцене, шейла не могла сдержать слёз — то и дело вытирала расшитым платочком шальные градинки, ползущие по лицу. её мальчик так похорошел, её мальчик так подрос… а она ведь не замечала. стыдно признаться, но именно эти полтора часа были лучшими в её жизни и ни в какое сравнение с пятью минутами первой брачной ночи не шли. …каракюрт смотрел на своего султана смущённо и робко, и картман, конечно, сыграл бы в миллиард раз лучше, но эту искреннюю ошалевшую эмоцию зрители восприняли бурными восхищёнными возгласами — наверное, подумали о воплощении сексуального подтекста неокрепшим школьником, вот и крышу сорвало. эрика это подбешивало — только он один вправе лицезреть подобное, да вот незадача: в иных условиях это было бы попросту невозможно или очень трудно осуществимо. удача любит отчаянных. и отчаявшихся. — каракюрт, ты мой любимый наложник, — вторил сулейман. — именно поэтому ты, только ты должен знать, что любовь делает человека уязвимым… а султан не может быть уязвимым, каракюрт! — закричал правитель. в уголках его глаз засверкал металлический отблеск слёз, но в то же мгновение из-под полов дорогущего цветастого кафтана вырвался предательский кинжал. и вонзился в брюшину каракюрта. — каракюрт! каракюрт!!! — взвыл правитель, уничтоживший единственное своё уязвимое место и крепко вцепившийся в плечи наложника. — я… буду светом твоим… играть бликами на твоих глазах… мой султан… финальная сцена должна была завершиться скорбными рыданиями под песню «i love you» селин дион (картман искренне считал, что за такой гениальный ход ему могут вручить какую-нибудь хитровыебанную премию), но что есть жизнь, а что есть игра? в некоторых случаях очень трудно провести грань. прижимая к груди обмякшее тело — ахиллесову пяту, утопленную в водах стикса, — сулейман… жадно поцеловал каракюрта. и тот не противился, потому что усопший противиться не может. картман жадно поцеловал кайла в губы, и тот тоже не сопротивлялся, потому что… да хуй его знает, почему, успеют ещё разобраться, эрик в этом был уверен. и только из зала послышался удивлённый голос баттерса: «этого не было в сценарии!». театральная постановка на восточный лад «голубой век» произвела настоящий фурор — в зрительном зале не протолкнуться, хотя обычно публичные мероприятия в школе саус парка не имеют и четверти такого успеха, который в этот раз лишь отчасти зависит от почётного гостя — герберта гаррисона, отбывающего уже не один президентский срок. безусловно, изюминка выступления — самоотверженность и профессионализм молодых актёров. и, конечно, не стоит забывать про весьма экстравагантную любовную линию, отображающую заинтересованность администрации школы и её учеников в проблемах меньшинств. с вами был том пассликер в эфире программы «южные новости». до скорых встреч!