Серебряные коньки

Около трёх-четырёх часов ночи. Серёже не спалось. В окне виднелись яркие лунные лучи. Миша сладко спал, прислонившись к Серёже слишком близко. У Муравьёва-Апостола снова слишком быстро забилось сердце. Левая рука держалась за талию Миши, а правой он провёл по щеке и волосам. —Чёрт... —прошипел Сергей Иванович. Аккуратно и тихонько встав, Серёжа уложил и укрыл Мишу. Он знал, что Миша, если очень хочет спать, то уже точно не проснётся. Поэтому за какой-то шум Серёжа не переживал. Подойдя до столика, что стоял у окна и присев за него, у парня моментально сменились все чувства. Серёжа плакал. Горькие капельки слёз, как яд, обжигали его зелёные глаза и нежные щёки. Закрыв лицо руками, парень не мог найти себе места: успокоиться, вздохнуть. Его душу разрывала мысль о том, что он подставляет Мишу своими поступками. На столе в углу лежали бумага и перо с чернилами. Их оставил Кондратий Рылеев на всякий случай для разных писем. Чаще всего письма писали Пестелю, но переписки были скорее легкомысленными, чем серьёзными из-за их дела. А тут вот уж точно случай... Серёжа недолго глядел на эти вещи, пока руки сами не потянулись взять один лист бумаги и перо. Они ужасно тряслись, изначально было сложно хоть что-то начать писать. Муравьёв-Апостол оглянулся назад, глядя на Мишу. Слёзы пошли рекой, а сердце разрывалось. Подняв глаза в окно, смотря на луну, подполковник немного успокоился. Она светила настолько ярко, как никогда. И в этот раз зажигать свечу было необязательно. Опустив взгляд на пустой лист, парень дрожащей рукой начал писать. Первым словом и заголовком стало: «Michelle». Начали появляться слова, а затем уже и рифмы: Причина трепета в груди: Запретная любовь во мне. Ох, Господь Бог меня суди В Петербурге, на Неве. У крепости на льду, Твои глаза как искры серебра Запали в душу на виду, а теперь плачу до утра. Я влюблён как никогда, Словно малое дитя. За тебя пойду на смерть, Оберегая твою честь. Без страха и слёз ступаю на дуэль. ..................................... Michelle.. Последнюю строку Серёжа не смог написать, только имя проскользнуло в голове. Пара солёных капелек упали на бумагу. Парня накрыл холод. Обняв себя за плечи и сжав губы, он снова поглядел на луну. Падал маленький снег. На уголках стекла виднелись узоры мороза. Просидев так ещё некоторое время, Серёжа спрятал листок бумаги со стихом куда-то в шкафчик, стоявший рядом. Подойдя к кровати Миши, он взял свой мундир и накинул на плечи, чтобы согреться. Спустившись на колени и легонько рукой убрав чёлку светло-русых волос, Серёжа поцеловал Мишу в лоб. —Прости меня, Мишенька. Что не смог тебя уберечь от своих же рук... Парень лёг на свою кровать, укрываясь своим мундиром. Из-за слёз и боли в глазах Серёжа заснул. Он обманывал всех, а самое главное: он обманывал себя. Да как он только мог сказать Анне, что любит её? Когда самое ценное было совсем рядом, под носом. Ему снился прекрасный сон... Сон, в котором хотелось на всю жизнь остаться. Чтобы никто, ни одна тварь, ни одно создание не мешало жить.

Где-то во сне... А может, и раю.

Лето. Тепло. Зелёная трава, цветы, поля, закат. Пение птиц заставляло и подавно забыть о своих обязанностях и спокойно расслабиться. Рядом с Мишей Серёжа по-другому и не мог себя чувствовать. Они лежали в поле, облокотившись на стог сена. Миша лежал на плече любимого и с полуоткрытыми глазами смотрел на уходящее солнце и розовый закат. —Серёж, —позвал Миша. —А? —Чтобы со мной было, если бы я тебя не встретил? —Мишель, без тебя мне жизни нет. Сам Господь тебя послал, как ангела с неба. Я бы и представить не мог, что буду с тобой... —Серёжа повернул голову и поцеловал Мишу в макушку. Миша ещё ближе прижался и поцеловал Серёжу в шею, вдыхая в себя его запах. Запах сирени. О, мой Бог... Молю, пусть этот момент длится вечно.

30 декабря 1823.

Утро оказалось очень ярким и солнечным. Лучи солнца светили Серёже в глаза. Он проснулся, встал, а Миша ещё дремал. Смотря на Мишеля, Серёже хотелось рыдать. Во сне ему было так хорошо, а в реальности... В дверь тихонько постучали. Она приоткрылась: это был Кондратий. —Сергей Иванович, —шёпотом позвал Рылеев. —Идите завтракать, а Михаил Павлович пусть спит ещё. —Да, сейчас.. Серёжа неохотно ел и пил. Зелёный чай уже не был таким сладким, еда была не настолько вкусной. Всё таки не удавалось ему делать вид, что всё в порядке. Возможно, Рылеев это и заметил, но подумав, что три года не видел подполковника, то настроение и состояние последнего могло кардинально поменяться. Хотя Кондратий внутри себя верил, что это не так, что Сергей Иванович всё такой же спокойный и смелый. На своём более менее жизнерадостном настрое. Поэтому Кондратий Фёдорович лишь неловко улыбнулся. Неожиданно в проёме на кухну появился бодренький Мишель. Он, как ребёнок, смешно потёр глаза и с румянцем на лице улыбнулся. —Доброе утро! Такой радостный: волосы растрёпанны, полурасстёгнутый мундир, сияющие глаза: «как искры серебра»... Серёжа дёрнулся, что чуть не подавился горячим чаем. —Доброе утро, Михаил Павлович, —ещё шире расцвёл Кондартий Фёдорович. —Присаживайтесь! Миша присел рядом с Серёжей и заметил, что он как-то неважно выглядит. —Серёж, —позвал Мишель. —С тобой всё в порядке? —Да, Миш, всё хорошо. Не переживай. —кивнул и шёпотом произнёс Муравьёв-Апостол. Господи, как же он ненавидел врать, а уж тем более Мишелю. Да как он мог солгать, смотря в эти чистые и невинные глаза? Мог... Ведь другого выхода у него не было. Кондратий встал за новой фарфоровой чашечкой для чая и тарелочкой для бульона: но его остановила супруга. —Кондратий, я сама. —на это он лишь тяжело вздохнул, но как-то подумал и снова улыбнулся. —Приятного аппетита, господа! —пожелал Рылеев, а все в один голос поблагодарили. Серёжа постоянно смотрел в одну точку. Ему было стыдно за своё стихотворение, за свои ночные слёзы, за свою любовь, за своё враньё... А теперь ещё огромное ощущение стыда за любое своё действие. Наблюдая краем глаза за тем, как Миша завтракал, Серёжа уголками губ легонько улыбался. Но всё равно он лишь тихо, но тяжело вздыхал и опускал глаза в свою чашку чая. После завтрака Муравьёв-Апостол первым встал из-за стола и вернулся в их с Мишей общую комнату. Присел на свою кровать и облокотился об стенку. Что ему делать? Всё это не сможет продолжаться вечно. Стук в дверь вернул Сержа в реальность: появился Кондратий с бумагой в руках. —Сергей Иванович, позвольте Вам зачитать, если вы не против. —Пожалуйста. —кивнул Серёжа. Кондратий по привычке встал в центре комнаты, а в дверном проёме появился Миша: и также стал слушать.

«Воспоминания.»

Элегия

Посвящается Н. М. Рылеевой.

Ещё ли в памяти рисуется твоей С такою быстротой промчавшаяся младость, — Когда, Дорида, мы, забыв иных людей, Вкушали с жаждою любви и жизни сладость?.. Ещё ли мил тебе излучистый ручей И струй его невнятный лепет, Зелёный лес, и шум младых ветвей, И листьев говорящий трепет, — Где мы одни с любовию своей Под ивою ветвистою сидели: Распростирала ночь туманный свой покров, Терялся вдалеке чуть слышный звук свирели, И рог луны глядел из облаков, И струйки ручейка журчащие блестели… Луны сребристые лучи На нас, Дорида, упадали И что-то прелестям твоим в ночи Небесное земному придавали: Перерывался разговор, Сердца в восторгах пылких млели, К устам уста, тонул во взоре взор, И вздохи сладкие за вздохами летели. Не знаю, милая, как ты, Но я не позабуду про былое: Мне утешительны, мне сладостны мечты, Безумство юных дней, тоска и суеты; И наслаждение сие немое Так мило мне, как запах от левкоя, Как первый поцелуй невинной красоты. —Превосходно! —широко улыбнулся Серёжа и начал аплодировать. То же самое сделал и Миша. —Благодарствую, господа! Написал для супруги, завтра же новый год! —Кондратий Фёдорович, —воскликнул Миша, резко подскочив. —У Вас же совсем закончилось шампанское! А завтра его не будет вовсе! —Ну что Вы, Михаил Павлович... Это не столь печально. Мы могли бы выпить бутылочку красного вина. —Красное вино — кровь Господа! —Тем более одна бутылочка на такое количество людей? Боже, права: ведь будем не только мы, и Вы с семьёй. Вы же ещё вчера пригласили Трубецкого. Два дня назад разослали приглашения для Пестеля, Каховского, Оболенского, Панова и всех, всех, всех. —добавил Серёжа. —Вы правы, Сергей Иванович... Но как Вы узнали? —Вы же позавчера весь вечер нам об этом толковали. —улыбнулся Мишель. —Я побегу, посмотрю осталось ли что-то! А то ж разберут всё! Бестужев-Рюмин схватил свою двууголку, шинель и выскочил из квартиры прочь. Серёжа так и сидел, смотря в одну точку. Он закинул руки за голову и закрыл глаза, поджимая губы. —Что же Вы так печальны, Сергей Иванович? Вы сам не свой. Вам понравилось моё стихотворение, но Вы думали о чём-то другом... —Кондратий присел на стул, что стоял рядом со столом, за которым ночью сидел Серёжа. Наступило молчание. Рылеев с вопросительным взглядом глядел на Муравьёва-Апостола, негодуя, почему всё так резко произошло. Серёжа, держав руки за головой, широко открыв глаза, всё также смотря в одну точку, вздохнул и опустил руки, поджав губы. —Я влюбился. Рылеев пару раз проморгал глазами. На его лице появилось что-то вроде улыбки. —А чего ж таким трагическим голосом? Муравьёв-Апостол не сразу понял, что произнёс это вслух. Рылеев встал со стула и присел рядом на кровать. —Чёрт, зря вслух сказал... —застонал Серёжа, прикрыв рукой лицо. Встав со своей кровати, он подошёл к окну. —Это не взаимно? Потому Вы так и расстроились? —Я... Я не знаю. Серёжа не видел, как у Кондратия поднялись уголки губ и снова появилась улыбка. Только она была уже с какой-то... Гордостью, что ли?.. —Повезло этой счастливице. —Серж молчал. Он не знал, что и как ответить. Кондратий встал и подошёл сзади, обнимая за одно плечо. —Ну что Вы? Не расстраивайтесь так! Будете Вы ещё счастливы, вот увидите! Муравьёв-Апостол снова поджал губы и выдал из себя что-то похожее на улыбку. Смотря на яркий Петербург: в голове нарисовались последние строки. Кондратий отпустил плечо и удалился из комнаты, а Серёжа из шкафчика достал свой ночной листок бумаги со стихом и снова перечитал его. Во время чтения, присев за стол, парень ухватил перо и неспеша написал настолько желанную строку, чем закончил стихотворение: Je t'aime, Michelle... В зелёных глазах появилась влага, только теперь уже от счастья. Сам не знал почему. Как резко послышался стук открывающейся двери и звон стеклянных бутылок: Серёжа снова резко дёрнулся, перевернул лист бумаги, положив его на стол, и стал ладонью протирать глаза до того, как Мишель появился. —Фух, чуть успел! —Миша заскочил в комнату. —Представляешь, там настолько огромная очередь! Боялся, что до вечера простою! Миша сбросил в себя верхнию одежду и заострил взгляд на Серёжу. А тот пустил смешок. —Если бы ты стоял до вечера, то ради тебя я не пошёл бы никуда. —они вместе посмеялись. Часы стали слишком быстро пролетать. Уже казался близким вечер. В гости объявился Трубецкой. Вся семья приняли и встретили, как всегда, с почётом. Но через некоторое время Наталья Михайловна и Настенька ушли спать раньше обычного, чтоб сил набраться. Кондратия ужасно понесло на ностальгию. И они все вместе целый день в гостиной обсужали разные темы. Каждый рассказывал какие-то истории из жизни. Периодически затрагивалась революционная тема, но Муравьёв-Апостол не желал в данный момент это обсуждать. Он что-то совсем молчалив в этот день. Миша на него часто поглядывал, но словно боялся спросить или просто что-то сказать. Слишком быстро за окном стемнело. Серёжа сидел за столом вместе с Трубецким и Рылеевым: они что-то обсуждали, что-то вроде про юность каждого из присутствующих. Только Миша ничего толкового не смог сказать. Отмахнулся, мол, поступил на службу и всё. Даже рассказать нечего. Мишель поджал губы и вышел из гостиной. Ему казалось, что здесь не что-то. Его напрягало вот это задумчивое молчание, резкие и неловкие шорохи. Нет, он понимал, что бывает всякое. Серж мог быть довольно задумчивым, но вот так. Он впервые себя так странно вёл. У дверного проёма Миша взглядом указал Кондратию, что тому нужно выйти. Намёк понял. —О, Господа, прошу меня простить. Пройдя по коридору и зайдя в кабинет Рылеева, Миша, прислонившись к столу, стал ждать. В торопях зашёл Кондратий, но как всегда с лёгкой улыбкой. Он закрыл дверь в свой кабинет и слегка был удивлён, заметив напряжение Мишеля. —Что-то случилось, Михаил Павлович? —тихо спросил Рылеев. —Я не хотел у вас спрашивать, Кондратий Фёдорович, но вынужден. С Серёж... Сергеем Ивановичем что-то происходит. Вы ничего об это не знаете? —Миша был настроен решительно, а Кондратий немного посуетился. —Влюбился наш Сергей Иванович, места себе не находит. —Что?.. —Мишель застыл на месте, его будто молнией ушибло. —Именно так. —Как Вы узнали? —Сергей Иванович при мне невольно признался. —Почему же он мне ничего не сказал? —как-то неестественно занервничал парень. —А... Кто этот человек? —Я так понимаю, Анна Бельская... Хотя, видит Бог, может уже другая девушка. Внутри Миши что-то разбилось. Сердце забилось ещё быстрее. Казалось, что сейчас выпрагнет из груди и выдаст его тревогу. По телу пробежала дрожь, глаза поникли. Переведя взгляд на окно и улицу, он, немного и хорошо подумав, решил прогуляться, что лучше пойдёт на Неву. Стоит освежиться от гнусных мыслей и успокоиться. Миша бросил взгляд на ящик с шампанским, что сам сегодня и принёс. Может от этого ещё станет легче? Пьянство не самый лучший способ, но разве у него был выбор? Рылеев, заметив какое-то напряжение в лице Миши, прикоснувшись к эполетам на мундире, спросил: —С Вами всё хорошо? —Да... —выдохнул прапорщик. —Кондратий Фёдорович, мне нужно сейчас уйти. Если Сергей Иванович спросит, то ответьте, что он знает, где меня искать. —А... Ну... Как пожелаете. Рылеев вышел из своего кабинета, оставив Бестужев-Рюмина одного. Он как-то задумался, зашёл в гостиную, налил себе бокал того самого красного вина и присел рядом с Трубецким. Миша, стаявший в кабинете, тихонько схватил одну бутылку и резко помчался к себе в комнату, чтобы спрятать в шинель, где мирно были припрятаны коньки. Так же аккуратно и тихо, одев лишь шинель, не взяв свою двоууголку, парень выскочил из квартиры. Никто ничего не услышал. Миша словно тень. Всё слишком тихо. Лишь бы не заметили... Как и прошлые два дня: парень подловил бричку и приказал вести до Троицкого моста, а там уже сам пешком дойдёт. Бричка остановилась на повороте. Миша вышел и достал бутылку, что была спрятана. Непонятно как открыл и с горлышка начал пить. Всё больше и больше. Вперемешку с горечью и ревностью. Миша на середине моста прижался к перилам и опустив голову в вниз. Из глаз пошли маленькие капельки. Кончиками пальцев, а потом и вовсе прикрыв лицо одной свободной рукой, Миша начал плакать. Почему он плакал? Отчего? Оттого, что Серёжа снова влюбился в Анну или в какую-то новую девушку? Так ведь Миша никогда не препятствовал любовным похождениям Серёжи. И даже наоборот: поддерживал. Тогда что сейчас случилось? Он сам не знал. Или знал, но даже в мыслях боялся в этом признаваться. Миша поплёлся дальше. Слёзы и эмоции смешались с шампанским. У парня были потресканы и искусаны губы, а от пьянства они казались ещё краснее. Он чуть ли не стонал от внутренней боли. Оттого Миша глубоко дышал и вдыхал в себя морозный воздух. Лицо всё покраснело, а по румяным щекам текли проклятые слёзы. Бестужев-Рюмин был так обеспокоен своими мыслями, что не заметил, как прошёл мимо Кронверкского пролива, как доплёлся на Мытнинской набережной. Не помнил... Или просто не заметил, или вовсе решил игнорировать свои действия, когда голова забита смешанными чувствами. Уже особо не имело значения, как Мишель прошёл по Биржевому мосту и оказался на стрелке Васильевского острова. Он был не так сильно пьян, всего-то не смотрел, куда шёл. Ноги сами куда-то вели. Конечно, он мог не идти такой огромный круг, а лишь спуститься по ступенькам на лёд на Дворцовой набережной, но ему, пожалуй, хотелось идти именно таким маршрутом. А полузакрытый взгляд в тёмное пустое звёздное небо словно усугублял ситуацию. Нет... Он просто плакал. Дойдя до нужного места, Миша присел, опустив ноги к Неве. С правой стороны Зимний дворец, с левой части впереди крепость. Неописуемая красота, а он плачет. Сделав ещё пару глотков, Миша просто уставился на крепость. Смотря на неё, сразу перед глазами была картина, как Серёжа катается. Как они вместе лежали и слушали трески льда и шёпот Невы. За эти два дня что-то внутри парня перевернулось. Миша решил одеть коньки и встать на лёд. Хотя бы попытаться... Одна мысль о Серёже не давала ему покоя. Но стоило Мишелю встать на лёд, как каждый раз он падал. То спиной назад, то ноги запутаются. Каким-то чудом не перебил себе все конечности. Всё таки не может он без Серёжи. Не может... Оттого на сердце стало больнее. Действительно не может: и не сможет уже никак. Миша присел на то место, где сидел, когда пришёл, закрутив ступни ног с коньками накрест. В его голове прокручивались моменты, что они с Серёжей вместе пережили. Как всё странно и неуверенно началось, как прекрасно продолжалось и так же красиво продолжало идти. Наверное... Бестужев-рюмин так и погас в своих мыслях и добрых воспоминаниях. Он уже абсолютно потерял счёт времени, потерял какой-то рассудок. Хотел было тут и остаться мёрзнуть. Если бы не... —Мишель... —послышался негромкий, нежный и настолько родной голос сзади. Миша неуверенно повернулся. Серёжа... Это был Серёжа... А как он его нашёл? Если Мишель пошёл на Васильевский остров, а не на их берег у крепости. Как тогда?.. —Серж... Как ты меня нашёл? —шёпотом пролепетал Мишель. Муравьёв-Апостол подошёл и присел рядом с левой стороны. Миша пьяным и стеклянным взглядом смотрел в настолько родные зелёные глаза, дожидаясь ответа. Серёжа поднял глаза в сторону на Зимний дворец, поджимая губы.

У Рылеева некоторое время назад.

В гостиную вернулся Рылеев. Трубецкой тихо и молча указал знак: «Тихо.» кивком указывая на уснувшего за столом Муравьёва-Апостола. Кондратий налил себе бокал вина, присел рядом с князем и засмотрелся на тёмную макушку Сергея Ивановича. —Если не секрет, Кондратий Фёдорович. Что же Вас так огорчило? —Сам не ведаю. Меня позвал в мой кабинет Бестужев-Рюмин, а теперь куда-то ускользнул. Мне показалось, что стоит сообщить Сергею Ивановичу, но... —Вам не показалось. —стукнул чашкой чая по столу Трубецкой. Муравьёв-Апостол дёрнулся и резко выпрямил спину. —Прошу прощения, Кондратий Фёдорович... —Ничего страшного, Сергей Иванович. —А где Миша? —в ответ Рылеев поджал губы, словно боялся сказать. Наступило неловкое молчание. Трубецкой сделал глоток чая из своей фарфоровой чашки и взглянул на литератора. Тот же, в свою очередь, запнулся, допил своё вино до дна и уверенно, но нерешительно взглянул на подполковника. —О, батюшка, Сергей Иванович, —вздохнул Рылеев. —Михаил Павлович попросил передать, что вы ведаете, где его искать. Но, ей Богу, Вы так сладко заснули... Утомились. Муравьёв-Апостол вскочил из-за стола, ухватился за свою шенель, за свой кивер и помчался к входной двери. Как вдруг он остановился: оглянулся назад и не быстрым шагом подошёл к двери в гостиную. На лице, где смешались переживание и утомление, появилась улыбка. —Кондратий Фёдорович, —поэт вопросительно посмотрел на Серёжу. Трубецкой завис с таким же взглядом. —Спасибо. Муравьёв-Апостол ушёл, оставив Рылеева и Трубецкого одних. —За последние пару дней что Муравьёв-Апостол, что Бестужев-Рюмин ведут себя как-то неестественно. По вечерам куда-то сбегают, а возвращаются, когда уже все спят. —Они и вчера сбежали, —добавил Сергей Петрович. —Когда мы веселились на Дворцовой площади. Думал, что Вы заметили, потому и не стал говорить. —Оу, а я и не заметил, как они сбежали. Но заметил, когда нам надо было возвращаться.

Васильевский остров.

Мишель перевёл взгляд на свои коленки и ноги, всхлипнул. Серёжа не сказал ни слова, лишь обнял и прижал к себе. Мишина голова оказалась на его груди. Муравьёв-Апостол гладил его пшенично-русые волосы. Серж хоть и был немножко выше Миши, но сейчас ему казалось, что он на мгновение стал больше и выше. Он молчал, лишь слушая всхлипы. Внутри его было столько вопросов и ни одного ответа. Зачем Миша ушёл? Почему плакал? Но от каждой пролитой слезинки милого баламута все вопросы мгновенно исчезали из головы. Бестужев-Рюмин уже не сдерживал свои слёзы. Чувствуя это тепло и защиту от Сержа. Так хотелось никогда его не отпускать. За последние два дня Мишель невыносимо привязался к Серёже ещё сильнее. Сказ от Рылеева вызвал отвратительную, но естественную ревность, злость, переросшую в печаль. Лишь одна мысль о том, что Серж будет с кем-то другим, что будет обнимать, уеловать другую, било ещё сильнее. Мише было плохо от своих слёз. Но столько лет хранить в себе запретные чувства и помыслы. Он был влюблён. —Я ведь... Я ведь сам тебя подталкивал к этому... Я шутил, помнишь? В Василькове, когда стащил твой мундир... Я улыбался тебе, а сейчас плачу на твоей груди. Потому что боюсь тебя потерять, Серёжа!.. Боюсь, что семейная жизнь заберёт тебя целиком и полностью, и я снова останусь совсем один. Анна Бельская — приличная дама, что желает единого твоего внимания к своей персоне... Я не смогу так... Не смогу без тебя!.. У Сержа очень быстро забилось сердце. Миша почувствовал это, но уже не смог что-то сказать. Чувства и слёзы взяли над ним вверх, а Муравьёв-Апостол молчал. Он сам боялся что-то сказать. На секунду Серж вспомнил самого себя прошлой ночью. —Серёжа, —Мишель руками крепко вцепился в спину Сержа, глядя ему в глаза. —Ты же меня не оставишь? Не бросишь, да?.. Взяв в свои ладони лицо Миши, Серж большими пальчиками стал вытерать слёзки с глаз и щёк. —Я никогда тебя не оставлю. Слышишь, Миша? Никогда. —Правда? —Правда. Бестужев-Рюмин лишь снова уткнулся в его грудь. На свой страх и риск подполковник аккуратно поцеловал Мишеля в макушку пшенично-русых волос. Но тот, возможно, ничего не почувствовал. Серёже хотелось его защитить, никогда больше не давать в обиду. Ему осталось лишь смотреть на небо, где было множество звёзд, чтобы не давать волю своим слезам. А уже пустая бутылка так и лежала неподвижно рядом с ними. Они просидели в таком положении около минуты, как Серёжа аккуратно отпустил объятия, но не отпустил левую руку Миши. —Чего ж ты именно сюда пришёл? —Ноги сами привели. Серёжа опустил глаза на губы Мишеля. От шампанского они казались ещё более розовыми или даже почти красными. Они перевели свои взгляды вперёд, на крепость, потом на Зимний дворец. Даже тишина пыталась им что-то сказать. Они сидели спокойно. Серж понимал, что нужно дать ему время, чтобы он успокоился и пришёл в себя. Миша положил свою голову на плечо Серёжи и приобнял его руку. Потихоньку слёзы стали высыхать. Муравьёв-Апостол, немного подумав, неожиданно, но аккуратно достал из шинели свои серебряные коньки, одел наверх, на сапоги и, спрыгнув с острова, спустился на Неву. Он сделал пару оборотов, пока легонько, но уверенно, с нежной улыбкой на лице, не протянул Мише руку. —Позволь мне пригласить тебя покататься. —ему показалось, что Миша покраснел. Бестужев-Рюмин смущённо протянул в ответ левую руку, за которую Серёжа во время рассказала так крепко держался. И они поехали. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Постепенно печальные мысли выветрились из головы. Ощущение этой свободы. Вдыхая зимний воздух, сразу на душе становилось легче. Мишель моментами поглядывал на Серёжу. То его взгляд был прикован к зелёным глазам, то к нежно-розовым губам, а затем и вовсе к рукам. Серёжа стал крутиться на одном месте, катая Мишу вокруг себя, крепко держав за руки. Они рассмеялись, а этого так не хватало... Слёзы высохли с их глаз, а ведь странно, что слёзы не замерзали на их щеках и глазах, на таком то морозе. Они так и крутились, пока Миша не стал плоховато держаться и почти упал, но за талию его подхватил Серёжа. Бестужев-Рюмин так же ухватился за талию Муравьёва-Апостола, приобнимая. Руки Серёжи перешли на лицо и шею Миши. Их лица снова оказались близки друг к другу. Миша по-детски улыбался и хихикал, пока Серёжа смотрел на него всё той же нежной улыбкой. Он опустил свой взгляд на губы Миши, а у того улыбка на лице стала пропадать. Его глазки то смотрели на Серёжу, то на его нос, губы и пылающие щёки. От этого зрелища у Миши так же покраснели щёки. Тяжело вздохнув, со страхом и невыносимым трепетом в груди, Серёжа медленно закрыл глаза и прикоснулся своими нежно розовыми губами к красноватым губам Мишеля. Бестужев-Рюмин не отдалился, не дёрнулся, а закрыл глаза и нежно впитывал в себя этот поцелуй, чтобы на всю жизнь его запомнить. Он крепче ухватился за талию Серёжи, дёргая шинель. Муравьёв-Апостол отстранился, как только у них закончился воздух и пришло осознание, что он сейчас поцеловал Мишу. В этот же момент ему стало очень страшно за то, что он сейчас сделал. Серёжа отпустил Мишеля и отвернулся, пытаясь закрыть рукой лицо. Господи... —Серёжа!.. —ухватился за его запястье Миша. Он молчал, а Миша резко дёрнулся и, ухватив в свои ручки чужую голову, впился в губы Муравьёва-Апостола. Теперь уже Мишель был настойчив. Он поддался. Оказавшись во власти Миши, он больше никогда его не отпустит. Не уйдёт, не оставит! Серёжа поднял руки на талию Миши и приобнял его, прижимая к себе ещё ближе. Они так и стояли на льду, утопая в нежном поцелуе. Если бы нехватка воздуха... —Люблю... —единственное, что в данный момент смог тихо прошептать в губы Миши Муравьёв-Апостол. —Я люблю тебя, Мишель. —Как же... —Я влюбился в тебя. —у Мишеля разбегались глаза. —Именно влюблённость в тебя не давала мне покоя. Прошлой ночью я плакал, как ребёнок, ведь боялся своей любовью всё разрушить. —Так вот почему ты так странно себя вёл рядом со мной... —Мишель провел ладонью по щеке Серёжи. —Mon amour, я давно люблю тебя. —На сколько давно?.. —Во время бунта и пребывания в Малороссии ещё сомневался, а когда мы здесь с тобой сблизились, то убедился окончательно. —Я ведь думал... Вчера мы говорили про свои мечты, и ты говорил про любимого человека. Я... Я испугался. —Ты и есть тот самый любимый человек, Серёж. Муравьёв-Апостол лишь улыбнулся. Теперь ничего не имело и не будет иметь значения. Ни какой закон, никакое мнение общественности, ни власть — ничего и никогда не разлучит их. Миша крепко обнял его за шею и прикрыл глаза. Это ведь не сон? Нет... Серёжа поглядел на право, на Зимний дворец, взял в свою левую руку правую ручку Мишеля и покатил за собой. —Серж, Серж! Мы куда? —Покататься! —начал тот почти что смеяться. Они неслись к Зимней канавке. Ветра на улице не было, именно поэтому вся атмосфера была от скорости. Уже бла близка Дворцовая набережная, и Серж указал на то, что придётся согнуться, чтобы не ударится. Да Миша и сам это понимал, потому лишь улыбнулся. Впереди было ещё пару маленьких мостов. Вот уже набережная реки Мойка. Повернув на право, им оставалось лишь только прокатиться до дома господина Рылеева. Серёжа ни на секунду не отпускал любимого. Он больше никогда его не отпустит. Ни одна тварь не имеет смысла на земле, если на ней не будет Миши. Они почему-то сильно торопились. Было уже достаточно поздно. Наверное, спят. Впереди было ещё четыре моста. На протяжении всего того времени, что они катались, нагинались через мосты, они словно два лебедя, танцевали и кружились вокруг. На улице морозы, а им тепло, как никогда. Оказавшись в квартире, было тихо. Они так и зашли, державшись за руки. Кивком указав Мише, чтобы тот пошёл в их команту, Серёжа снял в головы кивер и заглянул в гостиную. На двух маленьких диванчиках, стовшие друг напротив друга, сладко спали Рылеев и Трубецкой. Муравьёв-Апостол улыбнулся и дождался, пока до него дойдёт Миша. Серёже стало понятно, что эти двое заболтались, хотели дождаться, но уснули. Они так и стояли в шинелях, пока Серж аккуратно не поставил свой кивер на стол, не снял свою шинель и не накрыл ею Трубецкого. Тоже самое сделал Мишель и укрыл Кондратия. Юноши вернулись к себе, закрыли дверь и подставили стульчик, чтобы никто не смог зайти. Они, стоя напротив лунного света, не могли друг на друга наглядеться, пока резко не дёрнулись и уверенно слились в нежном поцелуе. Серёжа так и сжимал талию своего Мишеля, пока тот не мог отпустить его голову, ухватившись одновременно за шею, щёки, макушку, голову. Ручки Миши опустились ниже Серёже на грудь. Господи, как же быстро бились их сердца. Воздуха не хватало. Страстные поцелуи и горячие губы Серёжи перешли на тонкую шею Мишеля. По неведомой причине на них были праздничные мундиры. Те самые, в которых они были во время бунта Семёновского полка. Сбросив с себя мундир, и кинув его куда-то к чёртовой матери, Муравьёв-Апостол пихнул Мишу на свою кровать и надвис над ним, не давая возможности ускользнуть. Какой же он маленький. Как лучик солнышка, которому ни в коем случае нельзя потухнуть. Теперь Серёжа понял, что такое настоящая страсть. Та, ради которой сходят с ума, готовы пойти на необдуманные поступки. Завтра Новый год. В Петербурге морозы, а в этой небольшой комнатке слишком жарко от юношеской страсти. Серёжа был как неприступная крепость, в которой можно спрятаться и чувствовать себя в безопасности. Часто и тяжёло вздыхая, они не сказали друг другу ни слова. Серёжа кончиками пальцев прикоснулся и провёл ими по груди Миши, задевая края белой рубахи. Он слез с него и лёг напротив. Глаза... Эти родные, любимые зелёные глаза. Сколько в них любви и нежности. Ничего не было прекрасней, чем смотреть в них и заблудиться в этом лесу. Тоже самое и с Мишей. В его детских шоколадно, а на солнце карамельных глазках можно было утонуть. В темноте, но под лунным светом они вглядывались другу в глаза до тех пор, пока Мишель снова не потянул Серёжу к себе для поцелуя, а после простонал и мурлыкал в шею. —Серёж, любить тебя — самое прекрасное, что у меня получается делать. —Мишенька, как же я был слеп... Я столько времени гнался за тем, что мне было не нужно, когда любовь всё время была рядом. —Серж прижал к себе Мишу, боясь хоть на секунду его отпустить. В какой-то момент его осенило. —Подожди... Серёжа ослабил объятия и вскочил, как пуля, подлетел к шкафчику. Миша подскочил за ним, хватаясь за кисть руки. У первого в руках оказался листок бумаги, тот самый, что он прошлой ночью написал. Серж улыбнулся и протянул его Мише. Тот неуверенно взял и под светом луны прочёл. Он уставился на Серёжу. Молчал. но на губах будто сияла улыбка. —Влюблённый слаб, Миш... —Мишель бросился ему на шею с объятиями. —Небось у Пушкина учился? Или у Рылеева? —У Александра Сергеевича есть дела куда важнее, чем учить меня писать стихи. Ровно как и у Кондратия Фёдоровича. Когда любишь — слова сами рождаются в голове и в сердце. Миша ещё крепче прижался к Серёже. Он целовал любимого в щёчку и ушко, рукой поглаживал чёрные волосы. Казалось, что он вот-вот снова заплачет. Серёжа обхватил Мишеля за талию, и кое-как они плюхнулись на кровать в обнимку. Всю ночь напролет они разговаривали, потеряв счёт времени. На самом деле он был потерян ещё два дня назад... Серёжа и Миша так и заснули, только уже как возлюбленные, не стесняясь лишний раз прикоснуться друг к другу. Всё-таки, чудо существует...