три поцелуя для каждого шрама на твоём лице

никто не видел как я плачу ведь с детства говорят: "не плачь"

теплое сердце и холодные руки

тук-тук-тук. печатная машинка в правом углу комнаты выстукивает очередные страницы романа о вайпер. в левой стороне комнаты от этого внутри одной конкретной девушки с блондинистыми волосами возникает что-то более громкое. это что-то заполняет всю комнату, перебивая усердную работу писателя напротив, отбиваясь звоном в ушах, мыслями в голове и странными ощущениями где-то в груди у обеих. в последнее время энид плохо спит, а уэнсдей тратит листы бумаги, выстукивая абсолютную чущь, что никогда не пойдет в роман, даже если ей так сильно захочется, увеличивая свой писательский час до писательского вечера, дня, недели. энид так лучше спалось, так было спокойнее и привычнее. где-то в правой стороне комнаты уже выстукивались стихи, признания, мечты, письма домой. где-то с право стороне комнаты переживали так же сильно, как и в левой, однако об этом никто из обеих сторон так и не узнает. где-то в левой стороне сверлили взглядом потолок и мечтали об этом. после битвы с хайдом синклер начали мучать ночные кошмары, панические атаки. она испытывала чувства, что никогда даже приблизительно не могла представить, о которых никогда не знала, которые не понимала. уэнсдей разделяла её участь, правда её чувства были другими. ещё с той самой ссоры, когда энид на некоторое время переехала к определённому вампиру в комнату, лишая той плотских утех со своей девушкой, аддамс много думала. непривычно много. в тот вечер что-то поменялось в её черством черном сердечке, о существовании которого она даже не подозревала. синклер что-то в нём пробудила и, честно говоря, аддамс это не особо нравилось. она не знала что ей с этим делать, как реагировать, как себя вести. она постоянно сверлила энид взглядом и думала. непозволительно много думала. и много корила себя за то, что на всё, что он способна - просто думать. аддамс нужен четкий план, хоть так по началу и не скажешь, она не кидается в выводы и действия, однако понимая, что с чувствами так поступать не стоит. к огромному сожалению аддамс, энид тоже слишком много думала. для неё новый учебный год стал неким испытанием. её мир переворачивался, будто колесо, в котором неприрывно бежит белка и подает электричество ненависти к самой себе в сердце и голову энид, превращая её в ком из всего самого плохого, что только может психологически испытать человек. синклер уже какой день ходит в кофтах, прикрывая свои руки и скуля каждый раз когда хоть кто-то пытается до них дотронуться. уэнсдей не глупая и всё прекрасно понимала, хоть и до последнего пыталась не верить, что это правда происходит. аддамс видела все эти порезы и ссадины по всему телу синклер, пока та переодевалась или случайно закатывала рукава, на мгновение забывая обо всём на свете. синклер мучалась. сильно, больно и очень часто. она сделала паузу в отношениях с аяксом, что оказался слишком хорошим для укурыша, она перестала общаться с мамой, как ей и советовала уэнсдей, сблизилась с остальными ребятами из общества белладоны. но ничего из этого не помогало на столько хорошо, как дурацкая печатная машинка дурацкой уэнсдей аддамс. самой же уэнсдей хотелось верить что это дело привычки, ощущение чего-то родного. она пыталась откинуть надежду хоть на что-то в дальний угол бесконечности своих мыслей. однако сделать это было сложно, эти усилия вызывали слёзы, а плакать уэнсдей не особо любит. уэнсдей прекращает печатать и энид, почти что уснувшая и заплакавшая, переводит взгляд уже открытых глаз на темные углы комнаты. аддамс медленно поворачивается на стуле. в ладонях её сидел вещь, розовые ногти которого вызывали отвращение в чистейшем его проявлении и желание отрезать каждую фалангу этого существа медленно и мучительно. однако с этим уэнсдей пока не спешит, сейчас ей нужно проветриться, выпустить из головы хоть что-то, что там уже не помещается и вот-вот разорвет её на миллиарды кусочков черного и невыносимо злого. — мы с вещью идём на прогулку в лес. — голос уэнсдей разлетается по комнате, пробивая свой путь в уши оборотня. энид кивает, совсем не понимая что такая резкая и холодная фраза была вообще-то приглашением на данную прогулку. аддамс чувствует вину. она знает, что причиной ненависти энид к самой себе, её ночных кошмаров, панических атак и вредных привычек была она, уэнсдей аддамс. и почему-то в этот раз это не ощущалось чем-то приятным. потому что энид уж точно не заслужила этого. энид не должна была быть тем, кто будет испытывать это. уэнсдей часто думает о том что бы было, если бы тогда энид её не спасла. многие начали говорить об аддамс как о спасительнице школы, как о герое и великом человеке. но была бы она такой великой, если бы не энид синклер и её обращение в оборотня? — я... пойду с вами — наконец-то вырвалось из уст энид. аддамс мысленно улыбнулась самой себе. синклер мысленно осудила саму себя. уэнсдей подошла к фигуральному разделению комнаты, ведь буквальное, в виде серой изоленты, было ими давно забыто. она наблюдала за тем, как синклер медленно поднимается с кровати, её волосы падают ей на лицо и она быстро убирает их за ухо, открывая взору аддамс три шрама, что протянулись от лица до самой шеи, напоминая обеим о той самой ночи. если быть честными, уэнсдей находила три этих шрама неимоверно привлекательными, чем-то, что дополняло энид, рассказывало её историю, заставляло уважать. аддамс не понимала почему синклер завесила все зеркала, закупилась тональными кремами на год вперёд, начала носить дурацкие маски, будто к ним вновь вернулась бубонная чума. — может хоть отвернешься? — голос энид выводит из мыслей. однако уэнсдей не двигается ни на миллиметр, лишь хмурив брови, и заходят носками своих массивных ботинков на разноцветные тени, что отбрасывает от себя витражное окно. синклер срывается с места и отодвигает уэнсдей назад, что девушке пониже кажется довольно странным действием. — твоя... аллергия...— энид мямлит, тут же убирая руки с плеч уэнсдей. что-то на столько интимное и вечное, что каждая из них оставляет где-то в сердце. аддамс что-то подмечает, о чем-то думает и делает какие-то выводы, о которых не рассказывает. с места её сдергивает лишь недовольное стучание пальцев по полу и собственная нужда в теплом пальто, вязанном свитере и головном уборе, которого в её гардеробе, к сожалению, не находится. аддамс мнется на месте пару секунд, оглядывая каждую доску в полу, вещь пытается сказать ей то, о чем она думает. если бы не этот несчастный обрубок, уэнсдей, наверное, никогда бы не смогла ни с чем определиться. в какой-то степени она даже благодарна за то, что этот мелкий кусок человека - полноправный член её семьи. — ты должна связать мне ещё один снуд. — аддамс немного корит себя за то, что обращение получилось таким грубым и неприятным, остающимся на языке какой-то горечью. таким, как обычно. в данный момент такого ей вообще не хочется, однако по другому и не умеется - некий парадокс, немного сводивший с ума. однако уэнсдей совсем это не нравится. в последнее время что-то в ней меняется и это что-то явно умирает всё быстрее, не оставляя уэнсдей никакого выбора, кроме как привыкнуть. — обязательно. — с другой стороны слышатся шаги и какое-то неловкое шебуршание. энид стоит у двери с корзинкой и пледом, немного меняя сложившиеся в голове у уэнсдей планы и заставляя срочно думать о чем-то новом. специфичный радужный брейнсторм в итоге не приводит к какому-то более менее целостному результату, однако аддамсы сталкивались и не с таким, что-нибудь придумается. уэнсдей тут же подходит к девушке, закидывая на плечо портфель и открывая дверь. они обе выходят из комнаты с торчащей поперек горла недосказанностью. лёгкий ветер играет с растрепанными волосами энид, которые она не успела причесать, косается косичек уэнсдей, немного успокаивая и придавая смелости. они идут уже десять минут, никто из них не понимает куда, откуда и зачем. однако моментами они оглядываются друг на друга, молча, но мысленно крича о чем-то большем, чем просто пикник в лесу. молчание было удобным что для одной, что для второй и весь первый год обучения в неверморе они жили в этом неком комфортном молчании. однако сейчас оно начинает сводить с ума, оно такое неловкое и удушающее, что каждой хочется просто кожу с себя содрать, кричать, прыгать, бежать куда-то, лишь бы не молчать вот тут, сейчас, вместе. в конце концов это было просто унизительно - обе слишком гордые и раненные, чтобы начать хоть какой-то диалог. — листва хрустит. — энид смотрит под ноги и поднимает красный кленовый лист. нарушить тишину было тяжело, но если бы не этот момент, каждая из них упала бы замертво и никогда бы не очнулась - слишком громко для тишины. девушка крутит лист в руках и наводит на яркое октябрьское солнце, что просвечивает каждую его жилку, каждый изъян. синклер ловит себя на мысли о том, что чем-то они с этим листом похожи. уэнсдей складывает на груди руки в своём болезненном обыкновении и пару секунд отводит на то, чтобы тоже рассмотреть лист. — мне нравится думать, что это звук переламывания маленьких лиственных позвоночников. — вещь стукает пальцами по плечу аддамс - чем-то он уж очень не доволен -, пока энид переводит на неё взгляд. синклер (что так для неё не привычно) улыбается и заправляет волосы за уши. уэнсдей ухмыляется, радуясь открывшемуся виду на её прорезавшиеся клыки и шрамы. сердце забилось чаще - это уэнсдей насторожило, но, почему-то, понравилось. что-то приятное для её готически-черной души в этом чувстве всё же есть. — не удивительно. ничего другого и не ждала. — энид начинает подбирать листву, собирая совершенно не нужный букет, который потом выкинет или отдаст кому-то, кого ботаника интересует чуть больше, чем синклер. уэнсдей в свою очередь взяла у девушки плед и корзинку, решив никуда дальше не идти и остановиться тут. кледчатый плед никак не поддавался аддамс, которая уже начинала конкретно злиться. она сняла своё пальто и начала поправлять углы взбесившегося куска ткани. её челка растрепанна, из кофты выпадает подвеска, подаренная мамой так давно, но совсем недавно, из косичек выбиваются неусмиримые прядки смольных волос. энид поворачивается голову и забирает у вселенной пятнадцать секунд на то, чтобы рассмотреть все эти детали. никто кроме энид не замечал, как уэнсдей хмурится, пока работает над чем-то слишком серьезно. никто кроме энид не замечал, что вообще-то правая косичка уэнсдей чуть ровнее, чем левая, ведь аддамс - правша, ей так было удобнее. никто кроме энид не замечал, что у уэнсдей есть небольшой шрам на подбородке из-за несчастного случая в детстве. никто кроме энид не знал уэнсдей на столько подробно. но ни аддамс, ни синклер это не смущало ни на секунду. им обеим казалось, что так было, так есть и так будет всегда, для них это что-то привычное, как утверждение о том, что трава зелёного цвета. что-то вечное и никогда не меняющееся. не подумайте, аддамс знала о синклер ровно столько же, если не больше. её фырчания и рычания во сне, её надутые губы, когда она чем-то недовольна, её красный нос, когда она плачет, её привычка записывать всё на клеющиеся заметки, которые она вечно теряет и то, как она после смеха часто проводит языком по недавно появившимся клыкам - всё это было записано в подкорке сознания аддамс розовым карандашом, которым энид рисовала в маленьком блокнотике (который хранит у себя под подушкой) в свободное от уроков время (иногда даже покруче ксавье). от цвета ей хотелось вывернуть кишки, он осознания того, что карандаш этот принадлежал энид - обниматься и влюбляться. какая же мерзость. уэнсдей приятно. — что это? — энид в очередной раз обрывает тишину и садится на покоренный уэнсдей край пледа, укладывая рядом букет кроваво-красных листьев. аддамс не отстаёт и присаживается рядом, решая оставить последний край пледа диким и сложенным какими-то странными способами, подобно оригами. рука её ускользает в корзинку и достает гранат, два яблока и нож. пока что ей этого достаточно для приготовления еды и развлечения. но развлечения приходится отложить, когда на лице своём она замечает осуждающий взгляд энид - аддамс переходит к разрезанию фруктов. — мама отдала мне эту безделушку. всё ещё не думаю, что она с чем-то помогает. — уэнсдей открывает лезвие карманного ножика и начинает медленно чистить гранат. она пыхтит, изворачивается, едва не отрезает палец, но так усердно пытается не запачкать плед, энид или какую-то из её неимоверно ярких одёжек, что прожигают в голове уэнсдей дыры воспоминаний. синклер была одета точно так же, когда обе они были в поместье гейтсов и чуть не лишились своих жизней - эти её нелепые кросовки с липучками и пушистая теплая кофта, даже те же самые гетры - всё такое до боли знакомое. почему же сама энид выбрала именно это? и почему уэнсдей решила ей соответствовать? возможно для аддамс это уже рефлекс - соответствовать энид. — красивая. — уэнсдей долго смотрит на энид, ищет что-то в мягких чертах её лица, в этих шрамах, в этом потускневшем взгляде. аддамс снимает с себя то самое ожерелье, на которое обратила внимание синклер и одевает ей на шею. кажется ей оно было нужнее в данный момент. на лице девушки с косичками проскакивает лёгкая ухмылка. от этого сердца обеих таят, словно первый снег в грязи душевных травм и переживаний. синклейр улыбается ей в ответ - так легко, непринужденно, будто эта улыбка не была первой, что ей удалось увидеть. ох как же ей повезло. — ты уверена? — энид сжимает эту несчастную "W", инкрустированную обсидиановыми камнями и закрывает глаза, как бы загадывая желание. уэнсдей внимательно смотрит на девушку, пытаясь залезть во все самые потайные углы её невероятно яркой головы, чтобы узнать что там творится. почему она сейчас делает это? отчего ей так нравится эта тупая вещичка? в голове аддамс непростительно много вопросов для такого рассудительного и четко соображающего человека, как она. из-за синклейр в голове бардак, который не ощущается чем-то ненужным или неправильным. от синклер теплее на сердце и это радует уэнсдей. пугает, но кажется она в конце концов понимает к чему это всё ведёт. — уверена. хотя бы в этом я точно уверена, однако твои неясные действия меня пока что заводят в ступор. — энид открывает глаза и встречает пристальный взгляд уэнсдей на себе. синклер продолжает крутить в руках медальон, будто он сможет дать какой-то ответ на все те вопросы, что крутились в головах у обоих, словно заезжанная пластинка. и когда это жизнь стала такой тяжёлой? уэнсдей заправляет выбившуюся прядку волос блондинистой головы напротив. энид настораживается: уэнсдей аддамс прикасается к ней. сама. без единой нотки отвращения на лице. кажется, удивительные вещи только начинаются. — как ты так легко не обращаешь внимание на мнение других? — вдруг спрашивает энид, смотря на очищенный гранат. она берет себе небольшое количество красных зёрнышек, откладывает в свою тарелочку и достает из корзинки мандарин. мягкий, свежий и, судя по всему, невероятно сладкий, прямо как она любит. врезаясь ногтями в его кожу, она получает ответный плевок сладкого сока в глаза, которые тут же закрывает и пытается искать салфетку. аддамс лишь смотрит на вещь, который подаёт ей бутылку воды. — эдгар аллан по говорил: "общественное мнение - заведомо ложное мнение, так как большинство людей, к сожалению, полные идиоты". — уэнсдей тут же отвечает, выливая себе в ладошку небольшое количество воды и начиная помогать бедному слепому котенку по имени энид синклейр. взяв одной рукой её лицо, а второй промывая глаза, она лишь ловит себя на мысли о том, что столько физического контакта она никогда не инициировала. вообще ни с кем. аддамс не останавливается, пока котёнок не открывает свои недоумевающие глаза, чтобы поблагодарить её и сильно полюбить то, на сколько близко сейчас они друг к другу. бабочки в животе будто выростали, разрывали изнутри и заставляли глядеть в два бездонных темных глаза, что при свете осеннего солнца становятся будто янтарными. уэнсдей не пытается как-то ей в этом помешать, оказывается она и сама не против таких гляделок с котёнком, хотя руки с её лица она всё же убирает. когда это она стала называть энид котёнком? — легко сказать, когда выглядишь хорошо. — отвечает энид, проводя пальцем по своим шрамам. она не может не думать о них, они всё ещё ощущаются чем-то инородным, будто маска на лице. уэнсдей хмурится, подставляя свою руку чуть ближе к энид, не решаясь трогать её ещё раз. всё же это не в стиле уэнсдей. однако мизинцы их рук были на столько близки, что при малейшем движении когтей оборотня аддамс, вероятно, отрежет палец. прекрасно. — энид синклер. как я говорила раньше: след, что ты оставила на мне, неизгладим. однако и я оставила на тебе след. — уэнсдей даже не подозревала на сколько буквально и фигурально это прозвучало для энид. она надувает губы, сводит брови домиком и уж открывает рот, чтобы как-то возразить или сказать уэнсдей что она ни в чем не виновата, однако не успевает. — я знаю, что в этих шрамах есть моя вина, но, если тебя всё ещё интересует мнение человека, с которым ты не хотела общаться и от которого яростно рвалась в комнату танаки... — уэнсдей продолжала уверенно, до одного момента. что-то остановило её и заставило задуматься. возможно она подбирала слова, возможно пыталась проглотить свою гордость, возможно просто собиралась с духом, ведь сейчас она не такая смелая, какой была раньше. и вот изо рта энид сорвалось тихое "уэнсдей не стоит...", как былая смелость вернулась к аддамс и её гудящему мозгу — эти шрамы - самое ужасное, что я видела в своей жизни. и мне жаль, что ты так думаешь. нависшее молчание стало немного неловким. мизинцы двух девушек соприкоснулись и, кажется, сказали даже больше, чем могли сами девушки. аддамс берет несколько зёрнышек граната (с тарелки энид, что удивительно) и закидывает их в рот, словно какие-то таблетки смелости и понимания ситуации. синклер опять открывает рот в поиске ответа и какой-то надежды. — я так полагают, что это было что-то типо "прости, это я виновата"? — лишь срывается с её уст, переходя в улыбку. аддамс легонько кивает на этот вопрос и продолжает поедать гранад, будто кроме него в корзинке ничего никогда и не было. синклер неоднозначно улыбается. смотрит то на собранный букет листов, то на солнце, то на две косички - такие родные и вечные вещи. — спасибо за комплимент, правда. мне надо было это услышать. — энид ложиться на коленки уэнсдей, от чего последняя замирает, будто перестает дышать на пару секунд. — от тебя в особенности. — почему? — потому что это было ради тебя. — короткий вопрос и короткий ответ. в голове каждый что-то перещелкивает. уэнсдей смотрит вниз, на свои колени. лицо энид, такое мягкое и привычное, родное. три шрама до шеи, блондинистые волосы и рука самой уэнсдей аддамс, которой она гладила волосы энид, сама того не замечая. возможно она всё же способна на что-то такое, что испытываются друг к другу её мать и отец. ох, как же ей не хотелось повторять все эти любезности мортиши и гомеза. но как же тяжело от этого сдерживаться при виде энид. — зачем? — аддамс не до конца понимает для чего она это спрашивает. возможно в черной душе ещё осталась надежда на что-то цветное. возможно она всё ещё просто любопытная. уэнсдей запуталась, но, кажется, начала принимать тот факт, что может любить. и любить так, как это делают остальные. энид же этот вопрос немного напугал. она и сама часто себя спрашивала зачем было это всё. зачем, почему, от чего... всё это было так тяжело понять, но в черных глазах аддамс она исказала ответ, читала всё то, что было написано той стучащей печатной машинкой за долго до того, как хоть одна из них успела что-то сказать. — в ту ночь, я была с аяксом. — энид заходит из далека, боясь того, что может подумать уэнсдей. да, они друзья, даже лучшие, если сама аддамс знает о таком понятии, однако страх - настолько примитивный и человечный - постоянно сидел на плечах, будто демон, нашептывающий самые страшные сценарии исхода данной ситуации. — и я думала что любила его... но когда вещь сказал, что ты в опасности, я поняла, что лишь прикрывалась им. то что я находила в нём, я сначала искала в тебе. энид переводит взгляд на янтарные глаза. слишком глубокие для простого взгляда, слишком холодные для ответных чувств, слишком родные, для побитой жизнью синклейр. аддамс молчит. ищет что-то в бесконечных квадратиках пледа, пытаясь успокоить забившееся как никогда сердце, будто выпрыгивающих из груди. ответ нашёлся сам собой. дрожащей рукой она берет несколько зёрнышек граната, будто они самое настоящее сокровище, способное дать ответ и энид и уэнсдей. хотя глупо утверждать и обратно, никто ведь не знает. для обеих в данный момент, скорее всего, это правда что-то типо некого сокровища. — в тот день я написала стихотворение... — начала аддамс, разжевывая и рассасывая гранатовые камешки во рту, что выбрасывали кисловатый сок куда-то ей в горло (неимоверно хотелось пить). собраться с силами было невозможно и это разрывало уэнсдей на части, потому что необычные чувства - единственное, чего она боялась. — стыдно признавать столь недалёкий акт моей сущности... оно о любви. — уэнсдей переводит взгляд на энид и встречает пристальный непонимающий взгляд небесно-голубых глаз, что вот-вот обронят парочку соленых слёз. уэнсдей начала рассказывать. никто не видел как я плачу, ведь с детства говорят: "не плачь". я для других ничто не значу, лишь сердце хочется порвать. никто не знает тех мучений, что ночью я кричу в подушку. не слышат всех нравоучений, от колих красным жгутся уши. но где-то в полночь, в октябре, тебе открылась, отдалась, те взмахи яркого каре, и как лицом ты напряглась. я рассказала всё тебе, чтоб лучше ты смогла понять, что даже у меня в судьбе, бывала всякая дурная грязь. возможно мне близка ты стала, хоть иногда я дерзкая, язвлю, и мы уж не начнём с начала, но знай, что я тебя люблю. никто не осмеливался повернуться. уэнсдей облакотилась назад, её тонкие косы упали на плед, в каком-то бессилии, что они разделяли со своей хозяйкой в этот момент, а взгляд направилась куда-то к небу в поисках того, что, казалось бы, она могла найти сама, но так сильно не хотела признавать. на самом деле никто никогда не ждёт трудностей в жизни, они просто приходят и, к сожалению, либо ты их встречаешь, как старого друга, либо прячешься от них до конца своей жизни. аддамс думалось, что сейчас прятаться - более удобный и удачный вариант. энид приподнимается, перекидывает свои ноги через ноги уэнсдей, как бы садясь к ней на колени. ух, ей точно не поздоровится после такого. она ставит свои руки по обе стороны лица аддамс, в парочке миллиметров от её косичек и смотрит ей в лицо. её вот-вот разорвут. подаренная уэнсдей подвеска свисает ей же на шею, касаясь кадыка и щекоча не только кожу, но и оставшиеся нервы. — и для кого оно? — энид осматривает каждый уголок лица уэнсдей. её веснушки, её неимоверно длинные ресницы, которые энид так хотела забрать себе, её пухлые губы, небольшую ямочку на подбородке и глаза, словно две черные дыры, в которых, при огромном желании можно было утонуть. уэнсдей же в свою очередь не понимала: она правда так странно выразилась или энид любит играть в дурочку? зная синклер, верными могут быть и оба варианта сразу. — для того, кто меня спас. — уэнсдей переводит взгляд куда угодно, лишь бы не видеть два алмазных глаза, словно глубокое море, направленные на неё в эту минуту. направленные на её обветренные и обкусанные губы, что опять беспокойно щиплятся, прямо как тогда с тайлером. хотя в этот момент эти ощущения были даже сильнее. и бабочки в животе, черт бы из побрал, словно сошли с ума и вот-вот разорвут уэнсдей, взорвут, словно палку феерверков. — это так странно... — энид улыбается, ставит свою руку на руку уэнсдей и тоже смотрит куда-то в небо. — я так долго жила с болью, что не знала кто я без неё. — уэнсдей переводит взгляд на милое лицо перед ней. она рассматривает три шрама, голубые глаза, недавно появившиеся синяки под глазами и небольшое количество розовых теней на веках. даже страдая она никак не может отпустить этот чертов цвет. есть в этом что-то ироничное и невероятно прекрасное. что-то вечное и неизменное. — оказывается без неё я была влюбленной дурочкой. улыбка энид сводит с толку. уэнсдей осознает на сколько близко они друг с другом и как-то неловко дёргается. страх, казалось бы, был слишком сильной эмоцией, но недостаточно громкой, чтобы перекричать влюбленность. — это всё так неправильно... — аддамс, как ни в чем не бывало, так упорно и верно игнорируя щекотания медальона немножко поворачивается и берет очередную порцию красных зёрнышек, будто кристаллов сердечных чувств. — мы обе прошли через травматические события для нашей психики, кажется что эти реакции наших тел - защита и попытки мозга ограничить нас от чего-то похожего. — привычная логическая и черствая уэнсдей возвращается. самой аддамс это казалось таким глупым. она, практически противоречила самой себе, ведь понимала, что с той ночью это никак не было связано. это то, что она и так хотела. давно, долго, так искренне. — иногда предложения близости и нежности от кого-то кажутся тем самым доказательством того, что ты разбит. но это не так. это доказательство того, что ты ещё можешь и хочешь чувствовать что-то больше своей боли. — энид ухмыляется, ведь понимает, что в какой-то степени она говорит эти слова не только уэнсдей, но и самой себе. ирония судьбы или, как минимум, той ситуации, в которой они находятся. жажда близости смешивалась с желанием провалиться под землю, ведь, кажется, ни одна из них не испытывает того, на что ждёт ответ другая. правда ни аддамс, ни синклер никогда не отличались особой проницательностью в плане чувств. уэнсдей хватается за подвеску, за ту самую букву на шее синклер, которая кажется чем-то слишком интимным. аддамс перебирает медальон в руках, будто вот-вот он вызовет молнию в небе или превратит их в букашек. но ничего, кроме слез, что активно наполняют глаза, не происходит и брюнетка теряется. по настоящему не понимает ничего и, кажется, не слушает свой мозг, что твердит ей о чем-то, что совсем уже потеряло для неё смысл. лишь заедает все свои чувства гранатом. — как я могу просить хоть кого-то любить меня, когда я то и делаю, что прошу оставить меня в одиночестве?.. — уэсндей переводит взгляд. голубые и карие глаза пересекаются, будто два провода тикающей бомбы, что создали искру и вот-вот её взорвут. будто сейчас не существует ничего другого кроме этого клетчатого пледа, зёрнышек граната, подвески уэнсдей и двух девушек, что невероятно запутались — и ты не сможешь дать любви, ведь не бережешь её для себя. энид понимает о чем говорит уэнсдей. уэнсдей понимает о чем молчит энид. казалось бы - что ещё нужно? но обе головы и оба сердца не успокаиваются. они жаждут чего-то, что девушки пока не понимают, что пока не хотят принимать. упорные и тупые - самые настоящие подростки. — мне кажется, что монстр - это я, уэнс. — слезы энид падают на лицо аддамс, её блондинистые волосы падают уэнсдей на грудь, из ослабшего тела энид слышны всхлипы. — я не хочу быть тем человеком, каким была в ту ночь. я думала, что наконец смогу убежать от осуждения и придирок, но всё осталось таким же. та ночь должна была изменить что-то в моей жизни, но ничего не произошло. — чтобы изменить что-то в жизни у себя и других тебе не нужно быть великой, талантливой или невероятно красивой. тебе нужно быть собой энид, потому что пытаясь угодить кому-то другому, ты теряешь частичку себя. и я устала на это смотреть. — уэнсдей незаметно переплетает их пальцы. боже, кажется она сошла с ума. стала тем, кем не хотела, поменялась, выросла. что угодно. но как же это приятно. синклер поднимает голову, опять пересекая взгляды с уэнсдей. кажется в ушах отдается треск той самой искры, что пробегала между ними каждый раз. точно ли всё должно быть именно так? хотя ей уже всё равно. им обеим уже всё равно на всех и на всё. так просто было легче. — ты что, хочешь сказать, что я не красивая? — энид улыбается, шмыгая носом, пока по щекам текут оставшиеся слезы, подводка и тени размазываются, а синклер слабеет под неизбежным принятием и осознанием того, что ей сказала уэнсдей. последняя капля солёной надежды падает с подбородка энид прямо на холодную и бледную кожу уэнсдей. надежды на то, что тогда это всё было не зря. на что-то, что уэнсдей не совсем понимает, но уже принимает в бессилии и отчаянии. в полном понимании и принятии себя. — энид... для меня ты красива словно самая нежная роза на холодной могиле неизвестного родственника. — уэнсдей последний раз пробегается взглядом по лицу энид, останавливаясь на её губах. розовые, с немного размазанной помадой. родные. — я люблю тебя, энид синклер. и я виновата в том, что ты не узнала этого раньше. всё как в тумане. уэнсдей закрывает глаза, слегка дергает подвеску на нее энид и встречает лёгкий аромат клубники, вкус какой-то дешёвой приторной жвачки, граната и мандаринов на губах. сердце начинает биться быстрее. в этот раз её не мучают ведения или внутренние голоса о том, что это неправильно. всё так, как должно быть, как нужно. будто два недостающих кусочка паззла, что всё время прятались где-то на дне коробки. и обе они уже забыли про то, что вообще это должен был быть пикник. они забыли про вещь, что убежал куда-то дальше на всех пяти, про гранат, что несчастно лежал в стороне, обнажив свою душу из красных зёрен, забыли про букет из красных листьев клёна, забыли про мандарины, карманный нож уэнсдей и корзинку с фруктами. ведь в мире уже не осталось ничего, что было бы настолько важно для них как этот момент. в мире не осталось ничего, кроме уставшего оборотня и мрачного ворона, что были друг в друга влюблены. — полагаю это был комплимент... — энид немного отстраняется, улыбаясь. аддамс закатывает глаза и отпускает амулет. даже в такие момент синклер не могла быть хоть немного серьезной. но, если честно, уэнсдей ничего против этого и не имела. ведь это энид - такая, какая есть. такая, какой её полюбила уэнсдей.