Фейерверк

Рождественские хлопоты особо значительны в канун праздника, когда стол валится от разнообразия блюд и выпивки, а прихожая заполнена обувью дальних родственников, приезжающих лишь в преддверии празднования. Часы готовятся пробить полночь, салюты наготове взлететь ввысь, в темное звёздное небо и раскрасить его разнообразием цветов. Мелкие хлопья спускаются на землю медленным круговоротом, а дети полные восторга и чуда, выбегают на улицу лепить снеговиков и устраивать эпические сражения в снежных баталиях. Так встречается каждый новый год, однако семья Брофловски не озабочена подобным в связи с вероисповеданием, отчего Кайл лениво развалившись на кровати, смотрит сериал с непонятным для него сюжетом. Посторонний шум в доме отсутствует, друзья не звонят, а в школе каникулы — разве не это есть счастье? В экране ноутбука одно событие сменяет другое и так на протяжении целого сезона: сперва семейная драма, разлука, а после череда убийств. Попытки разобраться в происходящем терпят крах, его внимание привлекает раздавшийся звонок в дверь и громкий голос матери, оповещающий, что пришли конкретно к нему. — Каайл, к тебе пришли, — парень ставит серию на паузу и быстрым шагом спускается вниз, попутно бросая взгляд на настенные часы — 23:42. Кого принесло сюда в столь поздний час? Удивление накатило волной, а попутно с ним последующая череда размышлений. Перебирая в уме всевозможные варианты, он мигом откидывает Стэна и Кенни, поскольку Марши не упустят провести семейный праздник в своем кругу, а учитывая пристрастие Рэнди к выпивке, то будучи в состоянии алкогольного опьянения мужчина не отпустит своих детей дальше него на метр. Маккормика и подавно не интересуют празднества, и друг наверняка работает в ночную смену. Картману абсолютно безразлично еврейское существование, до той поры и того времени, когда в нем пробуждается мания власти и кто же его ожидает за порогом? Щелчок и Брофловски отворяет дверь. Поток хлынувшего воздуха мгновенно развивает вьющиеся волосы во все стороны. И вот Кайл стоит напротив тучной фигуры в неопрятной мятой пижаме, с рыжим вихрем на голове и растерянным взглядом, медленно скользящим по Эрику. Тот так же немного потерян, словно присутствует здесь не по велению своих мыслей, а исключительно по зову сердца. На нем небрежно надета шапка, стремящаяся вот-вот свалиться, куртка застегнута не до конца и шарф практически не прикрывает горло. — Эх, жаль на Хануку не успел, так бы пришел со спичками и бензином, — он неестественно нервно усмехается, глядя под ноги, разбрасывая подошвой снег по обе стороны. А после устремляет карие глаза на сердитую физиономию и кашляет: Кайл действительно выглядел ужасно, особенно когда снежная вьюга раскидывала золотистые локоны по разным направлениям, когда глупая полосатая пижама напоминала ему фильм, и если ранее Картмана этот факт приводил в истерический смех, то на данный момент он напротив, разглядывает его с иной стороны. Довольно простые мелочи придавали еврею определенный шарм, от которого Эрик засматривается на него уже неприлично долго. В картмановских руках нечто напоминающее книгу, привлекающее особое внимание Кайла, что отображается на лице вопросительно выгнутой бровью. — Я всегда знал, что ты умом не блещешь, но переться ко мне в Рождество, чтобы сказать про это… Картман, ты вообще больной? — заметное изумление проскальзывает в еврейской интонации. Он ошарашенно глядит на встревоженного Картмана, который намеренно избегает взгляда и топчется на одном месте. Тот однозначно трезв, и чем стоит оправдывать его странное поведение, Брофловски ума не прикладывал, лишь с забавой наблюдал и бескрайним любопытством. — Ммм, скорее твоя мама сифилисом, — предотвращая взмах кулака вручением объекта кайловского внимания, Картман ненароком сталкивается с его руками и остается в таком положении еще некоторое время. Оба неподвижно стоят, прекращая любые телодвижения, косвенно соприкасаясь кончиками пальцев, пропуская невидимые, горячие и едва ощутимые импульсы. Эрик вовсе затаил дыхание, медленно поднимая взор на искрящиеся волнением зеленые очи, прикрываемые длинными ресницами и несколькими упавшими медными прядями. Густые рыжие брови слегка хмурятся, от этого их кончики медленно съезжаются друг к другу. Щеки, усыпанные веснушками, еле заметно робеют, однако Картман это видит и стремится зафиксировать в памяти на длительное время — не всякий раз встретишь краснеющего перед тобой жида. Проводя большим пальцем по костяшкам, пухлый парень сам про себя отмечает, что кожа недруга теплая и гладкая, ибо это мгновение ему так же придется запомнить, и от собственных действий он ощущает, как алая краска подступает ближе, заставляя круглое лицо гореть. Отскакивая от одноклассника, словно ошпаренный кипятком, он вновь вглядывается в свои ботинки, боязливо отказываясь от мысли вновь смотреть на Кайла. — Я в курсе, что вы евреи — нелюди, Рождество не празднуете, но… — неловкая пауза прерывает речь. Вдали слышатся радостные людские возгласы, где-то пускают петарды с оглушающим взрывным звуком, а меж парнями тишина — недолгая, но до чертиков будоражащая. Картман разворачивается, вместе с тем поправляя головной убор. — считай, что я сделал косплей на Санту. Силуэт неприятеля неспеша растворяется среди снежной мглы, и после того, как он достаточно отдалился, Кайл глядит на подаренную книгу Стивена Кинга «Под Куполом», являющуюся его давней мечтой. Она практически не упакована, только лишь рождественская открытка выглядывала из-под обложки, с кривой подписью:

От: Эрика.

Для: жида.

И кстати твоя мать больна не только сифилисом:)

— Какого черта? Картман, мудак, –оставляя подарок дома, он мигом хватает ушанку, надевает ботинки, одновременно пытаясь застегнуть куртку и не позволить жиртресту далеко уйти. Брофловски мчится по чужим следам, поскольку безнаказанно отпустить негодника недопустимо, однако тот, заранее подготовленный к подобном исходу событий, решил действовать на опережение и заваливает еврея в кучу снега и сам падает, ведь иудей потянул парня за собой. — Не думал, что ты настолько быстро бегаешь, — в округе раздается протяжный картмановский смех, звонкий и бесящий, отчего Кайл опять-таки сердится и потешно морщит нос, по которому Эрик щелкает. Брофловски теперь еще более нелепый — ушанка, дельно ничего не прикрывала, из-под куртки все еще заметна глупая пижама, а выбившиеся наружу кудри погрязли в сугробе. В ответ на свое действие, он получает снежок, разбитый прямо об наглое выражение лица, в очередной раз непозволительно уставившееся на еврейское величие. В то время как жертва насилия стряхивала с себя морозные хлопья, Брофловски успел удобно развалится на белоснежном покрове, устремляя голову вверх. Издали раздались салюты — красочные, громкие и неустанно перекликающиеся, словно взрыв, высвобождающий все накопленные за год эмоции и чувства. Эрик, готовясь ответить на нападение и избавившись от помех на своем лице, остановился, уставившись в яркий, светящийся взгляд и по-детски наивную еврейскую улыбку. Внезапно тот повернулся и в мгновение ока эта улыбка принадлежала Картману. Кайл определенно нелепый, ужасно выглядящий и даже тупой, но в эту новогоднюю ночь, когда ранее имеющие в себе медные оттенки волосы покрылись пестрым отображением фейерверка, когда их красили расположившиеся на каждой рыжей волосинке снежинки, он был очаровательно красив. И среди кучи дорогих подарков, подобное зрелище являлось бесценным. — Как ты понял? — Кайл кричит, чтобы своим голосом разрушить звук разбивающихся в небе красок. — Что? — Что я хотел именно это издание? — Именно на него ты заглядывался в магазине, но тебе, как еврею, денег жалко на него, — в говорящего прилетает очередная порция снега и тот возмущенно стонет, чем вызывает ухмылку у иудея. — Ты следил за мной в магазине? Это так по-пидорски, — они смеются, встают и не успев отряхнуться, ушанка оказывается во владении пухлых рук и нагло скалящихся уст. Да, однозначно, Кайл великолепен. В особенности, когда волосы рассыпаются, стряхивая с себя снег и аккуратно укладываются везде, где найдут свободное место. — Жиртрест, верни. — Неа, — он все так же насмехается, завораживающе глядя, как оставшиеся кристаллики тихо устраиваются среди его завитков, а рыжие волосы идеально гармонируют с белоснежным окружением. Картман вновь засматривается и неуверенно прячет прядь за ухо. Промокшие волосы подчиняются каждому его движению, от которых Брофловски даже не стремится отобрать свой головной убор. — Твои волосы отвратительны, лучше спрячь, — и промолвив это, он неаккуратно одевает зеленую шапку на макушку неприятеля. — А еще более всего отвратительный ты, — слова не вызывают между ними прежней агрессии и неприязни. Вместо этого, они оба смущенно и по-прежнему идиотски улыбаются, стоя рядом. Однако мирная обстановка длится не долго — летящий снежок от Эрика и еврейский возглас разрушает ее, положив начало для жаркой борьбы, заканчивающаяся на словах:

— Давай под домом Баттерса хуй слепим?

— Господи. И почему я все еще не дома?