мне нужно где-то зависнуть, и там я всё вспомню.

      Вахиту уже давно не двадцать. И на Зиму он больше не откликается, а при слове универсам в голове ныне появляется только магазин за домом, не какая-то там группировка. И старшие звания он теперь только на работе имеет. Да и, в целом, он не жалуется ни разу. Все таки жизнь с идеально сложенными в папочку документами и стабильной зарплатой два раза в месяц намного больше привлекает, чем беготня от ментов и мотание. Камера метр на метр и приблатненый сосед, который в хуй его не ставил уж точно научили.       Так вот и получилось, что в двадцать два у него был год колонии за плечами, по статье «участие в деятельности ОПГ» и досрочное освобождение «за хорошее поведение». Ежу понятно, что просто и без Зималетдинова было кого в этих сырых камерах запирать, и там кадры были похлеще, чем какие-то группировщики, у которых, по статистике, отцы вечера прожигали за чекушкой водки. У Вахита, как никак, было целых триста шестьдесят пять дней, чтобы всё это обмусолить в своей голове должным образом. Поэтому, когда за его спиной оказалась дверь исправительной колонии, а перед глазами слепящее солнце, которого так не хватало, он решил, что с главой «универсам» в его жизни покончено.       А что? Цепляться ему там уж точно не за кого. Только если за этого дебила кучерявого Валеру, друга его лучшего. Вахит только был не из тех, кто вынося мусор, что-то из горстки себе оставляет. Да и Туркину самому, наверное, не до Зималетдинова было. Если он вообще помнил такого. Вахит, вот, как сейчас помнит, как они в тот день все сидели в камере и ждали, пока Валеру с допроса вернут. Всей душой он надеялся, что у кучерявого хватит ума не брать вину на себя. А он пришел — напыщенный, как индюк, пальцы веером — и выдал: — Че вылупился? Думаешь, я тоже крыса ментовская и своих пацанов сдавать буду? Сказал, что мой ствол.       Слабоумие и отвага. Вахиту очень хотелось сказать, мол, дебил ты, Валера, и нахуй никому не уперся твой героизм. Потому что сейчас уже каждый сам за себя. Будут что угодно плести, лишь бы срок себе скостить. Там у этого усатого мента в каморке такие подробности повылезают, коих даже Кащей всеосведомленный сроду не слыхал, похуже, чем божий суд. Каждому воздастся. Да только выдал лишь пустое и безэмоциональное «понятно».       Так и отъехал Валера на семь лет, аж во Владимирскую область, в колонию строгого режима. У Туркина суд первее был, после этого они не виделись. И не увидятся, по всей видимости.       Первую остановку, помнит, решил сделать у мамы. Она еще первые полгода его заключения была убеждена, что её ненаглядного и миролюбивого Вахита, который тише воды ниже травы, подставили вероломно. А слова начинающиеся со слога «гру» даже слушать не желала, сразу в слезы бросалась. Шел домой и думал, что если обнаружит там отца, то новоприобритенным авторитетом воспользуется сполна.       А дома ему открыла не матушка любимая, и даже не отец треклятый, а какая-то девушка, которую он сроду не видел. Он специально подъезд ещё раз оглядел, чтоб убедиться, что у него от синих тюремных стен крыша не съехала. Вроде, всё правильно. И не придумал ничего лучше, чем сразу в бычку лезть.       — Ты че тут забыла? — помнит, как сейчас, что девчонка даже не шелохнулась, лишь дверь в приоткрыла, пропуская его внутрь.       — И тебе здравствуй. Мама твоя сдала эту квартиру, ей новую выдали. — ушла в комнату и вышла с листочком, где был выведен адрес. — Все вещи твои в комнате, Азиза Рустамовна ничего там не трогала. — и ушла в комнату, где раньше обычно его отец перед телевизором в диване дыру насиживал. Он прошел в свою комнату, и ведь правда, ничего не изменилось. Все плакаты на месте, стол его всё так же выцветшими наклейками с разными машинками обклеен. Только вещи, которые Вахит любил комом на стул кидать, были идеально сложены и по огромной антресоли распиханы. И вроде всё понятно. Квартиру сдала, новую наконец получила, вещи, вот тебе, все твои, носи с удовольствием. Вернулся в комнату родительскую, смотрит — сидит, вся учебниками со всех сторон обложена, волосы из крабика выбиваются и в глаза лезут.       — И че ты, одна тут совсем? — спрашивает, а она аж на месте подпрыгивает.       — Одна. Еще кого-то видишь? — резонно, ничего не скажешь. Последний раз оглядывает комнату и в коридор шагает, но на полпути оборачивается.       — Звать-то тебя как?       — Ира я. — отвечает так, чтобы от неё отстали побыстрее. А ему дважды объяснять не надо, он и с первого не дурак.       Пришел по адресу. Мама — как в старые добрые — накормила, напоила, обстирала, постель новую чистую положила. Все произошедшее за год разжевала. Как квартиру получала, как на работе успехи, про отца мимолетом упоминала, видно, что не хотела особо обсуждать. Да ему тоже, если честно. Про Валеру его спросила, мол, не видела она его давно. Вахит тут понял, что мамулю его слухи, которые изо всех щелей ползли, как тараканы, стороной обошли. Так и отмахнулся, якобы уехал Валера от греха подальше. Далеко и надолго. Закончили свой разговор фразой «Ирочку-то напугал сегодня, наверное?». Ещё чего! Он сам её испугался! Приходишь в родной дом, а там Иры какие-то хозяйничают.       Вахиту уже давно не двадцать. И с Ирочкой он теперь живет вместе уже пятнадцатый год. То-ли стеклянная, то-ли хрустальная свадьба. Вахит не особо разбирается, но родственники Иркины наговорили, мол, самая хрупкая дата, с которой осторожнее всего надо быть. Они, конечно, не идеальная пара, но и не его мать с отцом. За обедом друг другу тумаков не отвешивают, и матом трехэтажным друг друга не покрывают. Вахит вообще Ирочке благодарен, что все же согласилась с таким оболтусом, как он, жизнь свою связать. Тюремщиков было принято за три километра обходить, а тут группировщик и тюремщик бывший в одном флаконе, просто комбо. Тут не то что за три километра обходить, а оббегать и креститься на ходу.       Вахиту уже давно не двадцать. Одним днем он как-то вспоминает, что у него лучший друг был. Валера Туркин. Турбо его звали. Он посмотрел тогда на настольный календарик, и добрые две минуты пялился в разброс циферок и дней недели. Пытался переварить, что Валера, по идее, уже как лет пять или около того, должен был свой срок отмотать. Сидел и думал, как он там, дебил этот кучерявый. Небось, как вышел, так обратно и отъехал за то, что с какого-нибудь чушпана мелочь стрясти решил. Вахит смеется и начинает искать старые фотографии, когда они еще в Москву ездили. Валерка тогда какого-то студента бедного раздел, его так в этой куртке пизженой и отвезли в отделение в тот день. Рядом крутится Мариша, такими же карими глазами, как у него смотря, что папа такое интересное делает. Он находит потертую стопку фотографий, обычных и полароидных. Фотик, кстати, тоже пизженый был, из комиссионки напротив его тогдашнего дома.       Вот они, красавцы. Универсам короли Казани. Были когда-то. Вахиту не по себе от осознания, что кто-то до сих пор в тюрьме сидит, а кто-то и вовсе уже в земле сырой гниет. И за Валеру больше всего не по себе, от неизвестности.       — Пап, а это кто? — маленькая ручка тыкает в снимок на фоне МГУ, где он стоит посередине, справа от него Валера, а слева Маратка. Интересно, кстати, чем сейчас Адидас Младший промышляет.       — Друзья папины. — отвечает коротко, убирая фотографию обратно в стопку.       — А вы сейчас дружите? — сидит, думает, что ответить ребенку на такое. Нет, Мариша, дядя Валера за пистолет, который не его был, на семь лет в тюрьму присел, а дядя Марат был тем, кто подкинул дяде Валере этот пистолет злосчастный, представляешь?       — Дружим конечно, чего-ж не дружим. Пошли, Маринка, чай пить. — нет желания у него шестилетнему ребенку все в мельчайших подробностях о своем темном прошлом объяснять.       После этого Вахит опять этот виток своего прошлого вместе со стопкой фотографий убирает далеко в коробку, а коробку в шкаф. Кто старое помянет, тому глаз вон, или как там говорят. Живой здоровый этот Валера, бегает где-нибудь, к жизни спокойной привыкает, как и Вахит в свое время привыкал. Они ещё по молодости шутили, что Туркин их всех переживет.       Одним днем, в конце августа, когда на улице ещё стояла жара палящая, он со своей Маришей шёл в цветочный магазин неподалеку. Мариша в первый класс идет, этим вся голова и забита. Первой классной руководительнице надо красивый букет выбрать. Вахит никогда цветы учителям не дарил, но раз, уж живет теперь по-правильному, значит стоит начать. И Ирочке, неплохо было бы, купить розы эти чайные, которые она так любит. Стоят выбирают, спорят оживленно, какие лучше. Папина дочка, ей богу. Даже не обращают внимания на колокольчик бренчащий, который уведомлял о новом посетителе.       Вахиту уже давно не двадцать. И на Зиму он больше не откликается.       — Зима, ты что ли?       Поэтому когда он где-то слева слышит, он даже ухом не ведет. Продолжает семилетней девочке доказывать, что тот букет в левом углу лучше остальных.       — Ты че оглох что-ли, лысая башка? А тут уже тело само собой реагирует.       Был у Вахита друг лучший. Валера Туркин. Турбо его звали. И Вахит только Валере позволял его лысой башкой называть. Вахит голову поворачивает, и видит всю ту же кучерявую башку. Пару морщин в уголках глаз добавилось и массу чуть-чуть набрал, а так всё абсолютно тоже самое. И пару татуировок небрежных на плечах красовались. Вахит улыбается, а Валера уже его в объятия заключает.       — Ты че тут делаешь, дебил кучерявый? — Вахит не понимает, у Валеры он это спрашивает или у самого себя.       — Дебил кучерявый. — передразнивает его Валера, делая акцент на картавости своего старого друга. — День рождения у моей любимой сегодня, цветочками порадовать решил, вот че делаю. — Валера взглядом скользит по девочке, которая все это время разглядывала его в открытую, но молчала. Валера знал только одного человека в своей жизни с такими огромными выразительными карими глазищами, так что два плюс два складывает быстро.       — А ты у нас Вахитовна? — улыбается, во все тридцать два, как только он умеет.       — Вахит — мой папа. — коротко отвечает девочка. Прямо, как отец её немногословна и спокойна. Стоит молчит пару секунд, а после выдает, — А я тебя у папы на фотографиях видела. — чем заставляет двух взрослых мужиков рассмеяться на весь цветочный, что продавщица за прилавком коситься на них начала.       Вахиту уже давно не двадцать. И любое упоминание универсама не вызывает больше какого-то тепла, даже в ностальгическом плане. Сейчас только вот почему-то было по особенному тепло. То-ли от осознания, что всё в порядке с этой кучерявой башкой, то-ли от того, что вот он — родной человек, которого так не хватало стоит перед тобой. Вахит на радостях соглашается даже на букет, который Мариша выбрала своей классной, а тот, который ему понравился Ирочке забирает. Валера тоже своей любимой покупает, а что за любимая ему только предстоит узнать. Наверстать всё упущенное за года.       — Валер, ты номер мне свой чиркани. — протягивает свой телефон, радуясь про себя, что сейчас вот так вот быстро это всё, и не приходится носиться с листочком и ручкой, как курица с яйцом. У Валеры улыбка с лица не сходит, будто в лотерею миллион выиграл. А ведь по шансам, что в лотерею выиграть, что Вахита сегодня встретить было практически одинаково сложно.       Вахиту уже давно не двадцать. И с универсамом в его жизни покончено. Только вот не с этой кучерявой башкой. Не избавится он от нее, как бы не хотел. Везде она его найдет.       — Куришь? — спрашивает невзначай Валера, отдавая телефон обратно другу.       — Обижаешь. — Вахит улыбается, оголяя щербинку между зубами.       Вахиту уже давно не двадцать. Только вот сейчас именно на столько он себя и ощущал, раскуривая одну сигарету на двоих на той злосчастной коробке почти двадцать лет назад.