his wings

      Они влюблены. Но любить им нельзя.       Нельзя касаться, быть вместе, даже смотреть в сторону друг друга. Каждая мысль разбивается о правило, гласящее остерегаться тех, чьи крылья отличаются от ваших.       Будь то смольно-черный или жемчужно-белый — неважно. Нельзя.       Какое бы положение не занимал ангел или же демон, да будь ты хоть Богом — нельзя.       Слишком громко, неправильно и больно звучит этот закон для тех, кто утопает в глазах другого. В изящных чертах, в сладком голосе и мягкой походке.       Они — те, кто является самым неправильным для мира. Мира, в котором их любовь — запрет.       Феликс пушил свои белоснежные крылья, летая под самым Солнцем, мечтая о том, чтобы пасть. Так низко, чтобы его собственные крылья сгорели от скорости, с которой он опустился бы на «грешные» земли. Ему они не нужны, если не могли доставить к тому, кто ждал его там, внизу. Там, где белый являлся ложным светом и наказанием, разрушающим их место лишь касанием.       Где блестящие улыбки должны быть омрачены реалиями нижнего мира.       Хёнджин расправлял угольно-черные перья, взлетая наверх. Туда, где Солнце жгло глаза, туда, где для него солнце — ангел, рискующий потерять всё.       Их любовь — нарушение.       Нельзя.       Но так вышло. Они не желали этих чувств, хотя, быть может, сейчас, отматывая время назад, понимают — им они были необходимы. Их тела погрязли в других заботах, тех, что приносили ноющую боль в самую глубину сердца. Там, где не достать и не вытащить на поверхность, чтобы обличить то, что гложет, не позволяет дышать полной грудью.       И случайная встреча обнажила то, что они старались тщательно скрывать.       Феликсу холодно под палящим Солнцем.       Хенджину жарко там, где света нет.       Вместе они находят баланс.       Лишь бросив взгляд тогда, на каком-то столетнем празднике, отмечающем величие существ, гордо носящих крылья, поняли, что хотят узнать больше. Изведать новую территорию, осторожно вступая туда, где жжёт и не от пекла вокруг.       Там чужое. Новое. Иное.       Это страшно.       Но они готовы попробовать, протягивая руки, чтобы мягко сцепить пальцы. Не обожгло, не ранило, не отбросило — ничего из того, о чём говорили легенды. Наоборот, притянуло ближе.       Феликс не верил. Хёнджин тоже.       Им жутко. Но демон рискнёт попробовать, а ангел пойдет следом.       И вот, первая встреча в людском мире. Отбросили божественные образы, чтобы спрятаться от упрекающих взглядов, что могут выследить сверху. Облачились в простую одежду: выглаженные худи, серые, так как не хотелось кидаться в крайности цветов, коих хватает на разных краях земли; черные брюки, не обтягивающие стройные ноги; удобные кроссовки с зеленой каемкой, цвета жизни, что течёт в этом мире.       Они смотрят друг на друга. Просто замирают в парке, в котором договорились встретиться, и среди цветущих деревьев да кустов сирени поглощают каждую черту лица. Им можно. Наконец нет никакого «нельзя» перед давним законом.       Сейчас — за гранью неба и мрачных подземелий — Феликс решается на улыбку так, чтобы глаза в глаза. Они спрятались на время от пока что не знающих Глав. Убежали, заметая следы, чтобы выкроить пару часов для того, чтобы крепко сжать в руке тёплую ладонь.       Феликсу не холодно под Солнцем.       Хёнджину не жарко от палящих лучей.       Они — баланс.       Друг для друга — та самая золотая середина.       Феликс переплетает их пальцы, пока они медленной походкой осматривают окрестности. А Хёнджин и не против идти следом. Нравится, когда его ведет тот, чей свет ослепляет.       Нравится чувство, что он достоин этого света. Им не пренебрегают, его не опасаются, от него не огораживаются — его, кажется, любят.       За взгляды, касания, укрытые ото всех улыбки, слова, произнесенные когда-то.       — Феликс, ты — моё Солнце, — шептал Хёнджин, стоило им пересечься однажды.       Хёнджин поглощен искренностью, яркостью, лучистостью глаз и бесконечными дорожками веснушек, рассыпанных по телу. Телу, что довелось увидеть. Случайно. А Феликс не прогнал, когда Хёнджин узрел то, чего не стоило.       Они тогда снова спустились в людской мир, чтобы выкрасть хоть час времени для совместных воспоминаний. Решили провести уединение в одном из уютных крошечных домиков Шотландии на окраине. Там, где поля расстилались изумрудным, а шум был лишь от ветра и волн, бьющих о скалистый обрыв. Но им было спокойно. Здесь, где для демона и ангела есть возможность побыть вдвоем, — комфортно.       Это вошло в привычку, которой дозволено было повторяться лишь раз в год.       Редко, но для их бессмертной жизни… бессмертной ли?       Крылья, что вычищал Феликс тогда, сыпались белоснежными перьями вниз, окружая хрупкое тело пушистым одеялом.       Так быть не должно.       Феликса отвергали собственные крылья. Он плакал.       — Джинн-и, я умираю? — спрашивал Ли, утыкаясь носом в шею демона, что подбежал к нему так резко. Впечатал в себя того, кто нуждался в поддержке.       — Моё солнце, нет, ты не умираешь. Верь мне, не умираешь,— перебирал светлые пряди волос, стараясь хоть как-то успокоить. Хёнджин не знал как, но хотел попытаться. Хотел протянуть руку тому, кто всегда тянет её ему.       Хотел.       И хотел всегда.       Даже когда их заподозрили в связи, всё равно бежал к тому домику в холмах Шотландии, скрытому даже от человеческих глаз.       Хёнджин боялся потерять, потому что Феликс — первое, что он обрёл для своего сердца. Страшился мысли, что нужно отпустить, так как не представлял себя без того, кто освещал ему путь. Столько веков он не знал, куда ему податься, а теперь... Теперь знает.       К Феликсу.       Ему нужно к нему.       Это не зависимость, не жизненная необходимость, он сможет без него, но не хочет.       Рядом друг с другом не больно, не плохо, не страшно, а наоборот — хорошо.       Просто хорошо.       Хёнджин любит наблюдать, а Феликс — касаться.       Феликс любит слушать, а Хёнджин — говорить.       Они по разному выражают любовь, что накрывает их с головой. Они чувствуют, дышат в такт, цепляются, наслаждаются — живут.       Ощущают жизнь, неизведанную ранее. Проводят время вместе, узнавая что-то новое. То, что раньше было недоступно. Феликс учится говорить о своих чувствах прямо, выражая эмоции не только через касания, потому что понимает, что хочет. Хочет донести до Хёнджина то, что тот ему дает. А этого правда много. Феликс никогда не думал, что в нём увидят кого-то большего, чем просто добродетеля с наивной улыбкой.       А Хёнджин учится наоборот вычленить из множества своих сладких речей самую суть. Лаконичное «люблю». Потому что всё остальное не то, не для Феликса, которому не нужны слова, что слышит каждый человек, сведенный с ума льстительными оборотами.       Хёнджин любит быть рядом, греясь о тёпло, что несёт за собой Феликс. И теперь там, внизу, не жарко, потому что жарко ему только рядом с ним.       А Феликсу не холодно, потому что теперь его согревают если не мысли о Хёнджине, то он сам.       Всё тот же деревянный дом, покошенный временем и ветрами. Дом, в котором печка практически не греет; где кровать скрипит, стоит только сесть. Дом, что приютил тех, кто захотел скрыться от чужих глаз.       Они вместе. Сминают под потными телами белые простыни, сжимая в руках спины, что носят за собой громоздкие крылья.       Целуют влажно, горячо, страстно и так, как будто их вот-вот отнимут друг у друга. Им бы насытиться мгновением, ощущая кончиками пальцев бархатную кожу, шелковые пряди волос. Феликс не может перестать жаться ближе, так как ему необходимо чувствовать каждым кусочком тела то, что Хёнджин сейчас рядом.       А Хёнджин и не против, чтобы по его груди рассыпались жаркие поцелуи, расцветающие розоватыми засосами, отблескивающими на загорелой коже. Феликс цепляется за крепкую шею, чтобы притянуть и снова впиться губами в такие желанные и манящие.       Тяжелое дыхание, что разделяют двое, разносится по крохотной комнате. Заглушается, правда, так как за окном бушует непогода, отбивая по стеклу сумбурный ритм капель дождя.       Но, главное, они вдвоём.       Хёнджин спускается ниже поцелуями, цепляя зубами нежную кожу, на бледности которой так хорошо видны следы, что демон стремится оставить. Кусает несильно, будто всё ещё страшась причинить боль, но Феликс молит о большем.       — Джинн-и, пожалуйста, — всхлипывает, когда демон слушается, слизывая выступивший предэякулят. Проводит аккуратно по каждой выступающей венке, а после оставляет невесомый поцелуй на самой головке, дразнясь.       — Моё солнце, смотри на то, что я делаю, — ухмыляется, ловя поплывший взгляд Феликса.       И снова хлюпающий звук, когда Хёнджин плавно проталкивает горячий от прилитой крови орган за щёку. Растягивает удовольствие, наблюдая за тем, как его ангел сыпется от ощущений.       Они выучили друг друга. Каждый довольный вздох, взгляд, прикосновение — всё изучено. Им нравится подводить к краю, распаляя желания.       После звучного стона обоих валятся расслабленно в объятия и в ворох перьев. В основном белых.       Феликс снова пугается, не боясь показывать свой ужас перед Хёнджином, ведь это единственный демон, которому позволено. Феликс плачет, горько и навзрыд, осознавая, что его крылья сыпятся, намекая на то, что скоро перестанут поднимать его к небу.       И сама его природа решает, что больше он не сможет летать над облаками. Он же не умрёт, стоит только потерять крылья? Да и неужели он уже столько прожил?       Но кажется, что только начал.       Так как только сейчас он нашёл его. И это сейчас для них длится несколько десятилетий.       Время для таких как они летит незаметно, особенно за невозможностью встретиться.       — Джинн-и, они снова усилили охрану, — выводя круги на загорелой груди, произносит ангел. Его кутают в чернильные крылья. Те, что несут с собой запах костра. Феликс любит этот запах.       — Знаю, солнце, знаю, — целует светлую макушку, пахнущую рассветной росой. Нежно, как и его солнце.       — Нам всё сложнее встретиться, — всхлипывает в тишине старого дома на окраине Шотландии. — Последний раз я видел тебя пять лет назад, — Феликсу сложно, но он знает, что его любимому сейчас не лучше.       — Я тоже скучал, — наклоняется, чтобы прильнуть к пухлым розовым губам, от которых лишь недавно оторвался.       Хёнджин любит целовать Феликса. Так он чувствует, что они рядом. Вместе.       Хоть и нельзя.       И это нельзя такое громкое для них. Для их отношений.       Когда их отсутствие замечают, становится не до смеха, который и не звучит в последнее время, ведь напряжены. Потеряны в попытках добраться друг до друга.       Их не отчитывают как детей, а приковывают цепями в качестве наказания. Хёнджину связывают руки. Феликсу скрепляют крылья за спиной холодным металлом, мешающим полёту. Не вырваться, не сбежать, не унестись куда подальше — ничего. Они не могут.       Нельзя.       Им страшно, что больше не прикоснутся к любимым рукам. Не увидят глаз, ставших родными. Не услышат голос, что успокаивал в самые тревожные дни, когда надежды на следующую встречу совсем не было.       Знал бы Хёнджин, что его прикуют железом к кирпичной стене, впитал бы взглядом больше любимых черт, веснушек, улыбок.       Знал бы Феликс, что его крылья скрепят за спиной, коснулся бы ещё раз губ и рук, что обнимали его холодными ночами, лица, что встречало его понимающим взглядом.       Они понимали, понимают и сейчас.       Нельзя — не слово, а закон.       Только вот Феликс хочет нарушить ту грань, что удерживает его от того, кто дарит ему смысл жить.       Крылья, что давно перестали иметь белоснежный блеск, редеют под натиском металла, связывающего его. Перья осыпаны покрывалом вокруг его тела, что перестало так ярко реагировать на их потерю. Феликс вспоминал Хёнджина, тот бы успокоил его. Провёл бы тёплой рукой по его волосам, прижимая к себе, и шептал бы. Сладко, но эта сладость только для него.       — Моё солнце, всё хорошо, я рядом, — мягкое прикосновение ко лбу.       Феликсу больно. Не только от чувств, но и от того, что тянет своё тело вперёд в попытках лишиться того, что приносит ему дискомфорт.       Зачем ему крылья, что сковывают его на месте? Зачем ему этот жемчужный плащ из перьев, что со временем всё равно бы осыпался?       И капает на белый камень красная жидкость, что так похожа на человеческую. Размазывается кляксами по гладкой поверхности, отравляя яркими красками столь белое место.       Это больно, но боль отрезвляет. Феликс не боится, потому что единственный страх — потерять того, кто называет его солнцем.       Падать тоже больно.       Грань пространств между землёй и нижним миром смягчила крушение на чёрные камни, но всё равно Феликс ощущает каждой клеточкой тела, что ему плохо. Голова кружится не только от резкого падения, но и от потери крови после того, как он оставил свои крылья бездыханно висеть на ледяных цепях.       Терять не страшно.       Страшно не найти.       Феликс еле перебирает ногами, игнорируя одинокие взгляды тех, кто оказался на окраине места, где осуждают виновных.       Феликс видит сквозь застланный дым этих краёв одинокую фигуру, обрамленную угольными крыльями.       И сорваться бы, подлететь, подбежать, но Феликс лишь плетётся к своему счастью. К тому, кто видит свет среди зажженых костров, высохших деревьев и бесконечно густого дыма.       — Почему ты здесь, моё солнце? — Хёнджин не верит, дергая руками, но слышит лишь звенящий звук, потому что он всё ещё скован цепями.       — Чтобы светить тебе. Мне кажется здесь не хватает тепла, — улыбается, нежно обхватывая щёку, впитывая через касания образ любимого.       — Ты прав, — ухмыляется, поддаваясь прикосновениям мягких пальцев. Хёнджин продлить момент хочет, но, кажется, он им слишком ослеплен, потому что цепляется за важную деталь, что не заметил ввиду ослабленного состояния. — Моё солнце, где твои крылья? — взгляд бегает по хрупкому телу, замечая засохшие пятна крови.       И снова звук стука металла о металл. Хёнджин руки протянуть хочет, желая коснуться, но ему не позволяет закон, сковавший его здесь.       — Тише, милый, всё хорошо, — успокаивает, зачесывая бордовые волосы от лица, чтобы вникать в родные черты. — Мне они были не нужны. Ты же знаешь, я уже их почти потерял.       — Но почему… — Хёнджин не верит глазам и тому, какую боль испытал Феликс, вырывая буквально кусок своего тела.       — Вообразил мир, где нет тебя и, представляешь, мне там совсем не понравилось, — произносит, пока в глазах плещутся капельки слёз. Феликсу всё ещё тяжело после падения и потери. А видеть перед собой такого исхудавшего и изможденного Хёнджина — невыносимо.       — Глупый, — лишь шепчет, так как больно осознавать через что прошёл Феликс для того, чтобы быть рядом.       — Теперь я не ангел, ведь спустился сюда. Хёнджин, я пал. Ради тебя рухнул в костёр, которым ты пахнешь. И знаешь, — ласково целует в лоб, — я никогда не чувствовал себя таким свободным.       Феликс отстраняется, чтобы попытаться сломать цепи, что слабы перед руками некогда божественного создания. Свет ослабляет хватку на руках Хёнджина, что тут же, почувствовав освобождение, сгребает хрупкое тело в крепкие объятия.       Пальцы зарываются в волосы, что пахнут рассветной росой, что так полюбил Хёнджин благодаря своему солнцу.       Но второй рукой, невесомо так, проводит от поясницы к лопаткам. Туда, где раньше были белоснежные перья.       — Феликс, как же ты без крыльев? — по имени обращается, так как переживает за судьбу своего любимого. Страшно.       — Но ты — мои крылья, Джинн-и, — шепчет в шею, так как не может насытиться тесными касаниями. — Твоя любовь окрыляет. Наша.       Хёнджин лишь улыбается, отстраняя, чтобы поцеловать. Любимые пухлые губы, покусанные от попыток сдержать боль.       Феликс предал свои крылья, но зато обрёл новые.       Они рядом и вместе. Никому нет дела до ангела, что спустился в самый низ. Таких презирают.       И Феликсу не важно.       Ведь они влюблены. И наконец без этого нельзя.