Я люблю

Люблю. Тэхён так часто слышит это слово, что уже не уверен в том, что точно знает его значение. Знаете, как когда повторяешь одно и то же слово несколько раз, и оно начинает казаться странным, нелогичным, теряет свой смысл? Тэхён не понимает, почему слово «люблю» все еще не потеряло свой смысл. — Трейлер видел? Мне кажется, ты такое любишь. Неопределенно ведет плечом. Любит? А что это значит? У слова такое многогранное значение, что описать одним двумя предложениями невозможно. Невозможно объять весь смысл, завернув его в пару-тройку слов. — Люблю спать, — монотонно бубнит Юнги на вопрос о его увлечениях. Чимин рядом с ним любовно выдыхает. Потому что любит Юнги. Тэхён смотрит на них внимательным, нечитаемым взглядом и не понимает. И зачем люди в качестве признания какого-то особого, трепетного, важного отношения, сакрального чувства одного человека к другому выбрали такое простое слово «любить»? Оно же никакое. Разве не должно быть так, что это вот самое трепетное чувство человек выражал словом определенным, единственным в своем роде, с исключительным значением признания чувств одного человека к другому человеку? Не к роду занятий, не к еде, не к друзьям или семье, а только к нему одному, единственному? Тэхён не понимает. Разве не обидно после фразы: «Я люблю спать», — слышать: «Я люблю тебя»? Оно же теряет краски, сакральность, смыслы, значение. — Ну и любишь же ты пофилософствовать, — хохочет Хосок, а Тэхёна передергивает. Не любит. Ему нравится. Да, нравится. У людей вообще так просто все. Слово «люблю», раз уже на него возложили такую тяжелую роль, должно быть едва ли не запретным, почти как свадебная клятва, а они разбрасываются им направо и налево, мешают его с низкими и грязными по своему происхождению словами, вешают ярлыки, порой даже оскорбляют этим вот сакральным: — Люблю, когда у тебя такое выражение лица, — говорит Кай, глядя на заплаканную девушку. Тэхён проходит мимо и морщится. Разворачивается. Собирается с мыслями. Как же отвратительно. Все это. Обиженная девушка, мерзкий Кай, «люблю» в контексте разбитого сердца. Любишь разбивать сердца, плебей? — Не упоминай это слово всуе, оно тебя недостойно, — звучит где-то за спиной. Тэхён почти шепчет: «Аминь». Тэхён глотает собственный гневный рокот, почти что с наслаждением глядя на перекосившееся лицо Кая. Тэхён готов замурлыкать от удовольствия. Когда Тэхён разворачивается, то маска удовольствия с его лица спадает. Чон Чонгук. Боже. Чон, упади на его голову словарь, Чонгук. Если бы можно было бы назвать человека, употребление в чей адрес слова «люблю» должны запретить законом, то Тэхён назвал бы его. А еще зашил бы Чонгуку рот, чтобы тот сам никогда, никогда не говорил «люблю». В контексте чего-либо. Чон Чонгук, тот самый хулиган с задней парты, но не благородный рыцарь глубоко в душе, как бывает в фильмах, совсем нет. Он буквально хулиган. Иногда он опускается до такой низменной речи, что вянут не только уши, но и все цветы в радиусе километра. — Ты не можешь не любить человека за то, что он использует бранную лексику, — пытается вдолбить Чимин в голову Тэхёна.— Чонгук неплохой. — Он филолог, — устало отвечает Юнги Чимину. — Чего ты пытаешься от него добиться? Вспомни его лицо, когда он увидел матершинные стишки Есенина. — Ты просто зануда. Ставит вердикт Чимин. Тэхён слушает его с постным выражением лица. Ему все равно. Чон Чонгук ему не нравится. Чон Чонгук не стесняется выразить весь спектр своих эмоций с помощью всей доступной его узкому уму низменной лексики, и это говорит о нем достаточно, чтобы держать его подальше от себя. — Как будто ты запачкаешься, если я скажу при тебе: «Блять». Тэхён брезгливо морщится. — Помой рот с мылом и никогда больше не разговаривай со мной. — Боже… Чон Чонгук — это почти антоним Тэхёна. Тэхёна, который, может, и зануда, но точно не позволит употреблять в свой адрес любую нецензурную, низменную, недостойную лексику. Это мерзко. Это говорит об отношении человека к тебе, о его уважении, в конце концов о его воспитании, образовании и моральных принципах. Нормальный человек никогда не скажет: «Блять, как же я тебя люблю». Тэхён хочет удалить все нецензурные слова из языка и либо слово «люблю» возвести в идолы, запретив использовать его направо и налево в любом контексте и значении, либо же придумать другое, новое, исключительное, которое он скажет тому, кому и дать клятву перед Богом не страшно. — Не знал, что ты такой романтик, — хихикает Хоби. Тэхён не романтик — качает головой. Он не ждет принцев на белом коне или заснувших в гробу принцесс, чтобы разбудить их поцелуем. Тэхён считает, что секс до свадьбы — это не просто хорошо, а нужно и важно. Еще Тэхён не требует цветов, ужина при свечах и поцелуев под омелой. Иногда он думает, что единственное его требование — это чтобы человек любил только его. Не спать, есть, родителей, друзей, а только его одного. Но в контексте их языка нельзя сказать «люблю» так, чтобы оно значило, что Тэхён такой один. У тебя вечно будут соперники, вечно будет появляться новый фильм или книга, вкусное блюдо или особое, любимое, место, песня. «Люблю» будет распаляться на все явления жизни, и Тэхён продолжает ломать голову, придумывая это самое слово. А если он скажет на латыни? Мертвый язык, живущий только в медицине, книгах, среди филологов и других редких отраслей. Вряд ли врачи часто говорят amare друг другу в контексте вырезанной почки или собранной по кусочкам кости. Так почему бы не воскресить это старое, забытое и романтичное слово? — Тупо, — говорит Чимин, — сладко. Приторно. Ты такой романтик. — Я, кажется, говорил тебе не разговаривать со мной, — сухо подмечает Тэхён. — Да блять… Тэхён молча и незаметно подливает ему в чай мыло. Вдруг поможет? Хотя бы с чувством юмора — думает позже Чимин, прополаскивая рот водой — у него не все потеряно. Он просто не знает, что Тэхён не шутит. Тэхён вообще редко шутит, предпочитая быть серьезным, собранным и втайне мечтать о человеке, который скажет ему это самое «люблю» так, что не останется сомнений — это только о Тэхёне. Не о глупых спать, есть, пить, танцевать. Только о нем. Он даже откладывает недочитанный роман, протягивая руку к очередному словарю. Вдруг в этот раз найдет нужное слово? Вдруг получится придумать свое? Вдруг- Звон в ушах, грохот книг и, кажется, назревающая шишка на голове. — Ой блять, — извиняющееся сзади. Тэхён закрывает глаза и медленно считает до десяти, — тебя не сильно треснуло? Хочется закрыть уши и заорать. Не от боли из-за приземлившейся на его макушку книги, потому что один неосторожный Чон Чонгук решил вытянуть книгу с полки прямо над головой Тэхёна, а от этого… Треснуло… боже. Кто так вообще говорит? Тэхён собирается с мыслями, медленно оборачиваясь к Чонгуку. Чуть вздергивает подбородок — последний высокий, как колосс Родосский, широкоплечий. Одет как местный преступник, забитый татуировками и весь в черном, объемном, угрожающем. Колечко в губе опасно поблескивает в свете ламп. Тэхён чувствует себя рядом с ним некомфортно. Волнительно почему-то. Вытирает вспотевшие ладони о свое бежевое пальто, смахивает челку со лба изящным взмахом кисти. — Использование бранной лексики говорит о твоем неуважении к человеку и недалеком складе ума. Не стоит молвить своими устами такие словеса в адрес того, кого чуть не покалечил, тем более для того, чтобы выразить постыднение, — сухо, строго и по делу. Тишина. Какой-то студент давится смешком, тут же маскируя его за кашлем и принимаясь шелестеть страницами. Тэхён вот настроен воинственно и злобно. В голову на мгновение приходит мысль, что он, возможно, выглядит сейчас глупо, весь такой элегантный, утонченный и что-то доказывающий этой глыбе напротив. А если глыба разозлится и захочет драться? Нет, Тэхён не из робкого десятка, он не хилый и дохлый мальчик и уж тем более вполне может за себя постоять, но все же предпочитает решать все конфликты словами. Чонгук немо выгибает бровь, усмехаясь уголком губ. Зачем-то склоняется ближе, и Тэхён, честно, сам не понимает, почему вжимается спиной в шкаф с книгами. — Кажется, все-таки сильно пиздануло, — поддевает колечко кончиком языка, прокручивая его, а Тэхён сдвигает брови к переносице, возмущенный до глубины души. Выразить свое возмущение ему не дает Чонгук. Чонгук, поймавший еще одну вывалившуюся книгу прямо над макушкой Тэхёна. Словарь Ожегова — загадочно шепчут с форзаца буквы. Тэхён смотрит на них и сглатывает. Это он и хотел достать. — Боюсь, прилети тебе на бошку еще одна книжка, ты бы совсем ёбнулся, — беззаботно пожимает плечами Чонгук тем временем. — Это ты искал? — и пихает словарь в руки Тэхёну. — Или словарь церковнославянских слов? Тэхён сжимает его пальцами просто на автомате, глядя во все глаза на усмехающегося одними уголками губ Чонгука. Хулигана, преступника и просто матерщинника. Они даже дышать одним воздухом не должны, какой!.. — Приятного прочтения. …Ужас!

***

— Бля, Чимин, отвали. Нахер мне не сдалась эта твоя выставка. Тэхён с грохотом ставит свой поднос на стол, обращая внимание на себя всех присутствующих. Всех присутствующих и Чонгука. Чонгука! Что он вообще забыл за их столом?! — О, Тэхён, — Чимин двигает свободный стул. К Чонгуку! — Я тут пытаюсь уломать Чонгука помочь мне с выставкой. — Я же сказал, что мне нахрен она не сдалась. Тэхён морщится, переводит взгляд на Чонгука. Тот даже сидит вот неприлично, понимаете? Расставил ноги, откинулся на спинку, будто он тут единственный в столовой. Руки на груди сложил, татуировками светит. Срам! Как можно вообще портить свою кожу таким непотребством? — А ты пойдешь? — вдруг спрашивает у Тэхёна. Тэхён давится воздухом. — Не раскрывай свои уста рядом со мной. — О, — Чонгук забавно округляет рот, — нехило тебя книжкой тогда приложило. Все еще не отошел? Кладет руку на спинку стула Тэхёна, склоняясь ближе. Что вообще за вечное желание нарушить чужое личное пространство? — Палку, что ли, проглотил? — склоняет голову к плечу, улыбаясь уголками губ. — Или я тебя пугаю? Тэхён еще шире расправляет плечи, чуть поворачивая голову в сторону Чонгука. Взгляд блуждает по обтянутому в черную толстовку плечу. — Это называется осанка, — почему-то тихо. — М. — Чонгук подталкивает колечко кончиком языка. — А на выставку пойдешь? — Конечно пойдет, — Чимин всегда был плохим другом, Тэхён уже давно это выяснил, оттого только и вздыхает угрюмо, — он же у нас больше всех любит поглазеть на картины. — Не люблю. — Ой, да ври больше. Тэхён расстроенно поджимает губы, стискивая в руках ткань штанов. Но он же правда не любит. Ему… нравится! Нравится! Так сложно, что ли, употреблять это слово? Чонгук глядит слишком внимательно, и взгляд его почти осязаем, неприятно оседает на коже. Это все из-за бранной лексики! Хочется помыться. — Нравятся картины? — спрашивает. Тэхён поднимает удивленный взгляд, кажется, впервые за все это время встречаясь с глазами Чонгука. Они у него красивые — досадная мысль в голове — как два уголька, совсем черные и глубокие, в обрамлении ресниц кажутся бездонными и слишком внимательными. — Нравятся, — соглашается. — А я, блин, что сказал? — возмущается Чимин. Но Чимин слишком глуп и низмен, чтобы понимать все нюансы лексического значения слов. Тэхён даже готов ему простить эту оплошность. — Ладно, — Чонгук толкает язык в щеку, разрывая зрительный контакт, — пойду я на твою выставку. Ко скольки мне за твоими картинами подъехать? Тэхёну не нужно поворачиваться, чтобы увидеть сияющее лицо Чимина. — Ты лучший! Я так тебя люблю! — Юнги своему это будешь говорить, эксплуататор. В этот момент Тэхён почему-то чувствует себя беспомощным.

***

Еще более беспомощным он себя чувствует, когда приезжает на выставку заранее. У людей есть глупая привычка шуметь, громко болтать, толкаться и пихаться, он знает. И он приезжает заранее. За несколько часов до открытия, собираясь на правах друга воспользоваться возможностью посмотреть все и уйти до того, как здесь станет шумно. Встречать Чонгука он тут не планировал. Вообще нет. Но он встречает. Сталкивается в коридоре, прирастая ногами к полу тут же. Чонгук вот в обычной футболке и джинсах тащит какую-то картину, чуть пыхтит что-то недовольное себе под нос. И почему он вообще пришел на выставку в таком виде? У Тэхёна волосы встают дыбом на голове при одном взгляде. Он в своей легкой, хлопковой рубашке и брюках почему-то вновь, опять, снова чувствует себя некомфортно. Да почему?! — О, ты чего так рано? — Чонгук его, ну конечно же, замечает. Чуть опускает картину, чтобы установить зрительный контакт, — бля, ты как тут еще не задубел? — окидывает нахмуренным взглядом обтянутые в рубашку плечи Тэхёна, — тут же холод собачий. Ага, а Чонгук в футболке. Ну это так. И мурашки у Тэхёна от холода! Холода! — Не разговаривай со мной, — фыркает. Чонгук улыбается. Не оскорбляется, не обижается, не хмурится. Улыбается! Тэхёну хочется от досады топнуть ногой. — Хочешь посмотреть? — кивает на картину, напрочь игнорируя слова Тэхёна. Нахал, — из первых рук. Я никому не скажу. Тэхён с сомнением оглядывает прикрытую какой-то тканью картину, уже не уверенный в том, что это хорошая идея. А вдруг Чонгук его просто обманывает? Сейчас скинет вуаль, а там непотребства всякие… — Вижу, что хочешь, — смеется, — вот, смотри, — снимает ткань. Непотребств там нет. Просто картина Чимина. Одна из многих на этой выставке, которую Тэхён все равно увидел бы рано или поздно, но почему-то от мысли, что он делает это первым, что-то довольно ворочается в желудке. — Ого, — Чонгук удивленно свистит, — ты улыбнулся. Настолько нравятся картины? Тэхён смущенно прокашливается, отворачиваясь. И вот зачем надо было делать акцент на его улыбке? Это неприлично! — Чимин красиво пишет, — как можно более небрежно ведет плечом. Чонгук кивает. Кажется, соглашается. Или просто так кивает. Он же явно недалекого ума, что тут вообще думать? Прячет картину под тканью, оглядывается в поисках места, куда ее там просил повесить Чимин. — Не уходи далеко, — вдруг просит, — я тебе кофту принесу. Совсем окоченеешь тут. Тэхён почти беспомощно спрашивает: «А как же ты?» Кусает кончик языка. Хмурится. — Не надо. — Да я и не спрашивал, — Чонгук пыхтит, вешая картину на ее законное место. Тэхён уже понял, что Чонгук совсем не адаптирован в обществе, не знает норм и правил приличия, поступает, как ему хочется, ведет себя грубо и по-хамски, а еще- Приносит ему чай. С бергамотом. — Пей, — это звучит как приказ. Совсем стыд потерял. Накидывает кофту на плечи, пока Тэхён ежится, сжимая глупый стаканчик в руках. Снова чувствует себя беспомощным. Да что за напасть такая? Что этот хам вообще себе позволяет? Он даже подбородок возмущенно вскидывает, собираясь высказать свою претензию в самой грубой из приемлемых для него слов форме, но тут же мнется, встречаясь с внимательным взглядом Чонгука. Темным таким, угольным, практически черным. У него зрачок с радужкой сливается, и, наверное, Чонгук поэтому так ужасно себя ведет. Сатана. — Теплее? — почему-то спрашивает. Как в аду — хочется сказать Тэхёну, но он лишь кивает, крепче сжимая стаканчик пальцами. Он и сам не заметил, как замерз. — Пошли, я тебе еще кое-что покажу, — улыбается уголком губ, будто видит все эти душевные метания Тэхёна. Душевные метания? Нет, возмущения. Возмущения! Он имел в виду именно возмущения! — Что? — Некоторые картины Чимин передумал вешать. Они в подсобке. Пойдем. Тэхён не говорит «хочу посмотреть». Чонгук и не спрашивает.

***

Чонгук, как выяснилось, редко что спрашивает, предпочитая действовать по какому-то наитию, внутреннему импульсу, толчку. Мысль овладевает им, но не обдумывается, а сразу же выбрасывается в реальность словами ли, поступками. Тэхён даже уже не пытается анализировать. Он понял. Давно понял. Чонгук просто неотесанный дикарь, не умеющий контролировать собственную речь и действия. Невоспитанный и необразованный. И он в этом не виноват, конечно же. К таким надо быть снисходительными. Принимать, понимать и избегать. — Когда вы вообще начали так близко общаться? — щурит глаза Чимин. Чонгук поправляет на Тэхёне свою шапку и бросает довольный взгляд через плечо. — Я уронил ему книгу на голову в библиотеке. — Мы не общаемся. Говорят в унисон. Чимин молча вздергивает бровь. Чонгук смеется. У Тэхёна лицо преснее чем вода в Байкале. — И до сих пор вымаливаю прощение. Хочется возмутиться. Чонгук не вымаливает прощение. Он вообще делает что угодно, но только не вымаливает прощение. Это похоже на преследование и издевательство, но у Тэхёна достаточно мозгов, чтобы понимать, что это не так. Но он все равно не понимает. Не понимает, что делает Чонгук. И зачем. Он даже идет читать книжку про Тарзана, чтобы лучше понимать чувства дикарей. Вдруг Чонгук просто пытается его убить, а Тэхён не понимает? Чонгук снова поправляет съехавшую на лоб шапку. — Не устал? — интересуется. Тэхён отрицательно мычит. Тэхён еще не понимает, почему этот неотесанный дикарь не понимает слово «нет», продолжает с ним разговаривать и касаться его. Не понимает, почему сам его не отталкивает. Точнее нет, последнее он понимает. Просто это неприлично — толкать и бить человека. Все можно решить словами. Любой конфликт можно урегулировать одним лишь разговором. — Не трогай меня. Чонгук вот его игнорирует. Он вообще всегда слышит, очень даже внимательно слушает все, что говорит Тэхён, он уверен. Всегда отзывается, даже если Тэхён свою просьбу прошепчет. Он проверял. Серьезно проверял. Ставил эксперименты и каждый раз был недоволен результатом. — Хочу пить, — бормочет под нос, откидываясь на маты. Горите в аду отработки по физической культуре. Гори в аду Чонгук, что помогает преподавателю эти отработки принимать. Вздрагивает, когда через пару минут на пол со стуком ставят стаканчик с водой. Набранной из кулера. Преподавательского кулера. — Что? — Чонгук склоняет голову к плечу, отвечая на удивленный взгляд Тэхёна. Смахивает налипшую на потный лоб челку — Тэхён прикрывает глаза, — ты разве пить не хотел? — Не разговаривай со мной. — Пей, а то у тебя уже горло хрипит от сухости. То есть вот так, понимаете? Он его слышит всегда. Каждый раз слышит, но стоит Тэхёну выразить свое недовольство, Чонгук превращается в улитку — не слышит ни-че-го. И вот сейчас тоже — не слышит. Игнорирует, хам. — Двигай ногами, как если бы ты на роликах катался, и не бойся. Я держу, — продолжая придерживать за локти. Тэхён, если честно, все еще не понимает, что он тут забыл. Не понимает, почему проснулся в десять утра от звонка Чонгука. Не понимает, откуда у Чонгука вообще его номер. Не понимает, почему встал, собрался, оделся, помылся, зачем прихорашивался и, в конце концов, почему они сейчас на катке. Вдвоем. Занавес. — Ты же умеешь кататься? — спросил еще с надеждой Чонгук, когда его машина остановилась неподалеку от городского катка. И прикусил губу, глядя на пресное, но все равно очень выразительное лицо Тэхёна. — Блять… Тэхён тогда молча вышел из машины, аккуратно прикрыв дверь. Он не неотесанный дикарь, чтобы хлопать дверьми с психу. — Не трогай меня, — он не помнит, сколько раз сказал это уже. Это даже уже стало похоже на игру. Сколько раз Чонгуку удастся сменить тему и мастерски проигнорировать буквально прямую просьбу Тэхёна не трогать его своими варварскими лапами? У Чонгука, чтобы вы понимали, даже на пальцах татуировки. Они тянутся от фаланг выше по кисти и уходят куда-то совсем высоко на плечо, но куртка прячет их от изучающего взгляда Тэхёна. — Нравится? — Чонгук улыбается. Протягивает руку, укладывая раскрытую ладонь на подставленные по инерции ладони Тэхёна. Она у Чонгука горячая и сухая, а Тэхён хмуро склоняет голову, бегая глазами по рисункам на коже. Какие-то надписи на незнакомом языке, сердце из отпечатков пальцев, инициалы имени, смайлики. А отпечатки интересно чьи? И почему смайлик? Почему сморщенный? Не похоже на Чонгука, тот же вечно светит своей все понимающей ухмылкой или просто улыбкой. Тэхён даже морщится, копируя выражение лица смайлика. Но все равно не понимает. — Безвкусица, — делает вывод. Чонгук не обижается. Он вообще никогда не обижается на слова Тэхёна, и, возможно, это тоже признак недалекого ума. Может, он просто не знает значение этих слов, но старается не подавать вида? Чонгук не обижается, а вместо этого подхватывает одну из ладоней Тэхёна и сжимает в своей — горячей и сухой, усмехаясь уголками губ. Понимающе так усмехается, склоняясь над Тэхёном. У последнего лицо снова пресное, сухое, холодное даже. Как и ладони. — Отодвинься от меня, — просит, — не трогай меня. — Руки замерзли, — говорит Чонгук. — Не разговаривай со мной. — Почему перчатки не взял, если такой мерзляк? — Не мерзляк, — возмущается, — а мерзлявый. Чонгук со смехом исправляется. Утягивает за ладонь от бортика, успокаивает запаниковавшего Тэхёна, уверяя в том, что держит, что научит и вообще: — Если что, я тебя поймаю. Тэхён так-то падать не собирался! Тэхён в принципе сегодня собирался провести день за своими книжками, чаем, в теплой постели, а не отмораживать конечности на катке с Чон!.. Ноги предательски скользят вперед, и Тэхён беспомощно взмахивает руками, чувствуя, что теряет равновесие. Чонгуком… — Бля, — сдавленное, — держу-держу, поймал, не кипишуй, — у него еще и смех звонкий такой, заливистый. Жар от ладоней ощущается даже через куртку, и Тэхён практически задыхается, лицо пылает, а руки панически цепляются за чужие предплечья. — Не отпускай, — требует. Удивительно, но Чонгук прекрасно его слышит. И слушается.

***

— А почему вы нас не позвали? Тэхён даже не слушает возмущения Чимина, вот серьезно. Если посчитать все время, которое он бы потратил, выслушивая претензии и недовольства Пака, набралось бы лет так десять, а за это время, извините, можно и состариться. На одно десятилетие. Это вот Чонгук всегда выслушивает все претензии, кроме тэхёновских, а потом еще парирует с невозмутимым выражением лица, будто не он кинул всех друзей, предпочтя сходить на каток вдвоем с Тэхёном. Последний отчего-то пропускает удар сердцем и кусает довольную улыбку. Тут же правда хмурится, стреляет взглядом в Чонгука — этот вообще, кажется, своими глазами к Тэхёну прилип — вспыхивает от возмущения, конечно же, и прячет лицо за книгой. — У нас было свидание, — вот так просто. Тэхён даже режется о страничку от неожиданности. Чимин давится водой. Громко кашляет и хрипит предсмертно. Тэхён не признает, но в душе надеется, что тот сейчас реально просто выкатит глаза, посинеет и упадет лицом в стол, испустив свой последний вздох. — У тебя? — хрипит Чимин, тыкая пальцем Чонгуку в грудь, — тебя?! И Тэхёна?! Да он бы в жизни не согласился! Тэхён ежится в плечах от улыбающегося взгляда Чонгука. — Он не оставил мне выбора, — бормочет. — Не оставил выбора, кроме как пойти на свидание? — выгибает бровь, глядя на Тэхёна. — Ты что, — обращается уже к Чонгуку, — угрожал ему? — Это было не свидание. Тэхён хлопает книгой по столу, чем привлекает внимание и так уже возмущенных орами Чимина студентов в библиотеке. Чимин непонимающе моргает. Чонгук качает головой, перехватывая ладонь Тэхёна и- И просто оставляет поцелуй на порезе. Том, что на пальце. А на сердце оставить не можешь? Вдруг оно тоже залечится? А то как-то слишком больно сжимается в груди. Тэхён даже беспомощно смотрит на свою ладонь в хватке Чонгука, совсем не зная, как это комментировать. Он просто взял и поцеловал ему палец. Просто взял!.. Переводит взгляд на Чонгука — тот снова внимательный такой, чуть прищуренный. Будто проверяет. Что? Границы?! Он их уже не просто нарушил, он их уничтожил! Растоптал! Да его!.. Да Тэхён сейчас!.. — Пиздец у тебя вид пришибленный, — ошарашено комментирует Чимин, обращаясь к Тэхёну. Не пришибленный — хочется возразить. Удивленный. Возмущенный. Но не пришибленный. Точно нет. Это вообще не о Тэхёне. Чонгук стреляет взглядом в Чимина и закатывает глаза. — Бля, да прекрати ты уже его смущать. — Ну пиздец, вы могли хотя бы сказать о том, что встречаетесь! Тэхён почти стекает по стулу в этот момент. — Закройте свои уста, — просит, — оба. И, видимо, в этот раз в его голосе достаточно возмущения и гнева из-за столь непотребной лексики, вырвавшейся из их презренных уст, что они оба замолкают. Чимин все еще удивленно. Чонгук почему-то довольно. — Убери свои перста. Чонгук продолжает растирать скулу большим пальцем, улыбаясь как-то чересчур радостно. Аж глаза в щелочки щурит. В чернилах, что ли, испачкался? Что он там стереть пытается, боже? — Пиздец, первый раз вижу, чтобы Тэхён краснел. — Не откры- — Все-все, я пошел за мылом!

***

Чонгук бессовестный. Вот что думает Тэхён. Бессовестный, наглый, беспринципный, невоспитанный. И красивый. А еще: — Такой заботливый, — Чимин провожает взглядом Чонгука. — Я даже не знал, что он так умеет. Тэхён невозмутимо помешивает сахар в кружке, вперившись нечитаемым взглядом в стол. — Ты какой-то зомбированный в последнее время. Все в порядке? Нет! Нет — хочется либо гневно ударить по столу ладонями и заорать, либо жалобно прохныкать и желательно спрятаться под столом. От Чонгука в первую очередь. Он не в порядке. Он абсолютно точно не в порядке, потому что это не в порядке вещей, когда Чонгук, тот самый хулиган с последней парты, матерщинник, наглый и бессовестный хам, просто берет и- — На, — кладет пирожное на поднос Тэхёна. Которое нравится больше всего. Тэхён почти всхлипывает. И как только узнал? У него волосы на затылке теперь шевелятся от ужаса при взгляде на Чонгука. Потому что тот… заботится. Не пытается убить, вымолить прощение за удар книгой по голове — это было давно, и Тэхён еще тысячу раз успел разозлиться на что-то другое. Чонгук не издевается над ним, он вообще- Что он вообще творит? Тэхён смотрит на него внимательно, искренне недоумевая. Умоляюще даже, мол, объясни, а? По-человечески, а не этим своим варварским языком. Пожалуйста. Чонгук трактует это по своему. Хмурится, наклоняется — всегда так делает, у него, видимо, пунктик какой-то на то, чтобы всегда быть на расстоянии вдоха. В последнее время Тэхёну от этого становится все дурнее и дурнее. — Ты в порядке? — спрашивает. Еще один. Не в порядке он! — Ты какой-то тихий. Я всегда тихий — хочется возразить. — Он всегда тихий, — это делает Чимин. — Ты просто не даешь ему разговаривать, — Чонгук закатывает глаза. Вот теперь Тэхёну реально хочется заплакать. От чего, пока не понимает. Кажется, от умиления. — Бля, — Чонгук еще выдыхает так сокрушенно, даже стыдно становится. — Что он тебе наговорил? Ты хорошо себя чувствуешь? — еще и руку ко лбу прикладывает, — температуры вроде нет. А чего красный такой? Да потому что!.. Тэхён хмурится. Отодвинься. Отойди. Не приближайся. У него, кажется, аллергия на неотесанных дикарей. Вон, кожа пятнами идет, кровь кипит, чешется все под твоими взглядами, глупый зуд в сердце. До крови почесать хочется. Твоими руками. — Отодвинься, — выдавливает. Чимин сдавленно ржет на фоне, а у Чонгука впервые за несколько месяцев на лице что-то, кроме усмешки. Он даже глаза забавно ширит — они такие круглые, как черешни. Отодвигается. Усмехается. Нахал. — Как скажешь. Тэхёну впервые хочется ударить человека. Впервые сталкивается с тем, что, вопреки желанию, рука не поднимается. У него в последнее время вообще ничего не поднимается, не только руки. Голова устало лежит на столе, кудряшки грустно поникли, язык прилип к небу и совсем отказывается двигаться. Чонгук рядом с ним кажется ужаленной осой юлой. Крутится, вертится, шелестит страницами, что-то бормочет под нос. А потом вот внезапно вздыхает и просто кладет ладонь Тэхёну на макушку. У него всегда все просто. Просто захотел — просто сделал. Просто Тэхён устал злиться на свое сердце, что оно просто берёт и ёкает каждый раз. Ему нельзя. Чонгук ума недалекого, он хам неотесанный, хулиган и дикарь. — Ты правда какой-то тихий сегодня, — задумчиво. Еще и пальцами так ведет по макушке, расчесывая кудри. У Тэхёна вот просто бегут по спине мурашки. «Я всегда тихий», — хочет возразить. Но это не правда. Не тихий он. Просто это Чонгук, понимаете? Его неотесанный дикарь с самым подвешенным языком в мире и с самыми внимательными ушами на свете. Он даже мертвеца разговорит, а потом с удовольствием послушает посмертные хрипы того, покивает, даже запомнит и при следующей встрече обязательно поинтересуется: — Дочитал тот роман? Тэхён ведет плечом. — Какой? — Ярмарку тщеславия. Боже, он еще и название запомнил. Куда уж хуже-то? — Нет. — Почему? — Не нравится главная героиня. — Ребекка? Тэхён уныло кивает. — Почему? — Она слишком… эгоистка. Идет по головам других людей, манипулирует, — со вздохом выпрямляется на стуле, поворачиваясь лицом к Чонгуку, — втирается в доверие, а потом использует в своих целях. Совсем не умеет любить, но жаждет того, чтобы любили ее. Мне… — задумывается, — не нравится. Противно. Но интересно. Странные чувства. А! — вздергивает подбородок, перехватывая улыбающийся взгляд Чонгука. — Там еще вторая главная героиня тоже так себе. Кажется милой овечкой, но на деле… Чонгук подпирает подбородок кулаком, с улыбкой глядя на подпрыгивающие кудряшки Тэхёна, с таким жаром тот рассказывает. — И вообще, — хмурится, — мне немного осталось, но я думаю, что Эмилия все равно в конце останется с Доббином — он там единственный адекватный персонаж. Хотя… его любовь к Эмилии странная, конечно, — хмурится, — так много лет за ней ухаживать, несмотря на ее поведение. Да, она не вела себя прям ужасно, но- — Но? Чонгук чуть наклоняется ближе, заглядывая в забегавшие глаза Тэхёна. — Просто, — тот внезапно закрывается, — ему было неприятно. И все. — Может, Эмилия не замечала его чувств? Тэхён качает головой. — Делала вид, что не. Или не хотела замечать. Я не дочитал. — Но заметит же, — говорит так, будто знает. — Получается, что Доббин не зря столько лет ждал. Почему-то это звучит слишком многозначительно. Тэхён вздыхает. Еще раз вздыхает. Никак надышаться не может, понимаете? Он просто все еще каждый раз уходит в себя, не в силах переварить тот факт, что Чонгук, этот неотесанный дикарь, читает книги. А еще умный. И умеет поддержать диалог. И слушает Тэхёна. «Болтун», — делает раздраженный вывод. Где-то глубоко внутри неприятно скребется протест. Надо же. Сам с собой Тэхён еще никогда не воевал. — Чон! Ответить Чонгуку Тэхён, впрочем, не успевает. В библиотеку заваливается кучка аборигенов с журналистики. Той самой, что жалкое подобие филологии. Учат их там верхам всего самого сокровенного, а потом отправляют в массы выведывать грязные секреты. И нет, Тэхён знает, что это не так. Не совсем так. Просто… Просто сложно. У него сложно. Ему сложно. Особенно с Чонгуком сложно. Он же тоже из этой кучки аборигенов. Верхов нахватался, а потом зачем-то свалил книгу на голову Тэхёна. И чего он вот теперь добивается? Переводит взгляд на недовольно цокнувшего Чонгука. Правда прощение вымаливает? Тэхён простил давно, пусть идет с миром, аминь. — Иди, — кивает на толпящихся дружков Чонгука. — Они сейчас тут разорутся. Дружки еще пытаются шепотом позвать, но получается вот совсем не шепотом, отчего на них косятся еще более недовольно, вот один из самых наглых и перетаптывается теперь у стола Тэхёна, кидая на того раздраженные взгляды. М-да. Неприязнь журналистов к филологам и наоборот, видимо, никогда не исчезнет. — Чон, ты че тут забыл? Чонгук хмурит брови. — А что, по-твоему, делают обычно в библиотеке? — Ну, явно не трахаются. Тэхён морщится. Чонгук прикрывает глаза и тихо выдыхает, поворачиваясь к однокурснику лицом. Тэхёна за его спиной почти даже не видно. Теперь. Хочется фыркнуть, мол, от этого Тэхён не станет глухим и Чонгук не обладает способностью отталкивать от него все нецензурные и просто низменные, пошлые слова, летящие в их сторону. — Зачем пришли? — Мы же в бар собирались. — Я сказал, что не пойду, — Чонгук и бровью не ведет. — Да бля, Чон, ты уже полгода сливаешься. Какого хуя? Ради вот этих посиделок в библиотеке? — парень вспыхивает. — Ты не заебался уже охмурять? Тебя же просто унижают. И вот даже не пытается говорить тише. Тэхён знает, что эти слова даже не Чонгуку предназначаются — ему. Ему одному. Хочется плюнуть в лицо. — Рот закрой. И это говорит даже не Чонгук. Чонгук в этот момент только ошарашено оборачивается на Тэхёна и ловит приход с его хмурого выражения лица. — Че ты сказал? — Сказал не раскрывать свои презренные уста. Хотя сначала лучше прополоскай их, — задумывается, — кислотой. Язык тебе ни к чему. Тут должна быть кульминационная пауза, после которой по всем канонам книг следуют крики, оры, драка, потом еще объяснительная в деканат. Но еще не будет. Сама пауза будет, но без таких тяжелых последствий. Парень, тот, что хам неотесанный, абориген, человечишка, но оставшийся на уровне австралопитека, и речь сейчас даже не о Чонгуке, затыкается. Переводит ошарашенный взгляд на Чонгука и тычет пальцем в сторону Тэхёна. Почему-то смеется. — Ебать он у тебя смешной. Чонгук почему-то тоже смеется. — Теперь понял? — спрашивает у аборигена. Тэхён недоумевающе моргает. — Понял-понял, — тот улыбается. Зачем-то отвешивает поклон Тэхёну. Неуклюжий такой, еще и ногой шаркает, прежде чем чинно удалиться со словами: — Покорнейше прошу прощения, сударь. Пойду полоскать язык кислотой. Не смею вас больше отвлекать. И реально уходит. Тэхён непонимающе косится на Чонгука. Чонгук складывает руки на стол, утыкается в них и трясется всем телом от смеха. — Прости, — бормочет туда же сквозь хихиканье, — я не над тобой смеюсь, если что. Еще бы он над Тэхёном смеялся, хмуро думает последний. — Ты просто, — переводит нереально довольный взгляд на пресное лицо Тэхёна, — когда сильно злишься или нервничаешь, начинаешь использовать церковную лексику. Это просто… — снова взрывается от хохота. Что? Тэхён забавно округляет глаза. Он делает что?.. — Хватит смеяти. Он и правда это делает. Тэхён практически взрывается от смущения. Чонгук от смеха. — Прости. — Не смешно. — Конечно. — Прекрати. Чонгук прекращает. Он вытирает выступившие слезы, поднимая голову. Снова зачем-то нарушает личное пространство. — Не смешно, — соглашается, — мило, — утверждает. Так все. Хватит. Стоп. У Тэхёна перегруз в системе. Он прячет лицо в ладонях и что-то неслышно в них бормочет, краснея, кажется, от головы до пят. Чонгук, если честно, ни слова не слышит, кроме красноречивого такого, но жалобного: — …блять. И этого достаточно. — Ну вот, — качает головой, — я тебя сломал, — снова своими руками непослушными лезет, приглаживает кудри на макушке, улыбается красному лицу жалобно глядящего на него Тэхёна. Ну вот и как можно устоять? — Зачем ты это делаешь? — Что? — с улыбкой. — Все это, — Тэхён неопределенно ведет плечом, — весело тебе? А ему нет. У него сердце сбоит каждый раз, когда Чонгук смахивает волосы с его лба. Когда тащит дополнительную кофту, потому что Тэхён из принципа уже не берет себе. Когда слушает все эти пересказы книг, которые он читал. Когда приносит чай, вытаскивает на каток, выставку, в кино, просто погулять и- И Тэхён не может сопротивляться. Ему нравится. Нет. Он любит. Такое любит. Это заботой называют, да? — Хочу, — просто отвечает Чонгук. Потому что, да, у него все просто. Захотел — сделал. Не захотел — нет. Тэхён жалобно стонет. Ну что за дикарь, боже? — А еще что хочешь? — больше даже огрызается. Чонгук вопросительно поднимает брови. — Конкретно сейчас? Поцеловать тебя. «Да бля-я-ять». И почему с ним так сложно? У него же просто все. Захотел — сделал. Тогда- — Почему не целуешь? — если хочешь. Это же п р о с т о. У Тэхёна сложно, да, но он и не Чонгук. Ему недостаточно просто захотеть, но, когда этого хочет Чонгук, оказывается, Тэхёна можно и не спрашивать. Он, как выяснилось, тоже хочет. Априори. — Мы в библиотеке, — ломает всю романтику Чонгук. Тэхён почти лопается от недовольства в этот момент. — Пойдем отсюда, — ворчит. Чонгук идет за ним и громко смеется, даже наигранно упирается пятками в пол, заставляя Тэхёна чуть ли не рычать от злости, крепче стискивая ладонь с некрасивыми и вообще дурацкими татуировками. Заводит в какой-то угол. — Все, — и еще подбородок вздергивает, мол, целуй. — Что все? — Чонгук кусает улыбку. — Мы не в библиотеке. На этом запал злости и возмущения Тэхёна сдувается как воздушный шарик. — М. «М, блять.» Тэхён поджимает губы, чуть ли не ежась в плечах. Прям чувствует, как по лицу идут пятна от неловкости, и это раздражает! Дурацкий дикарь. Что, сложно, что ли, поцеловать? Чонгук еще издевается, понимаете? Ведет ладонью по щеке, поддевает подбородок, в глаза снова своим дикарским взглядом заглядывает. Внимательным таким, изучающим, аж бесит. — Расслабься, — улыбается, проводя ладонью по спине — Тэхён даже не понял, в какой момент вытянулся так, что реально как будто палку проглотил, — это просто поцелуй. Я не собираюсь есть твои прекрасные уста, не смотри на меня так. — Не разговаривай со мной. Особенно так — хочется добавить. Тебе не идет. Это вообще Тэхёна фишка, офигел совсем. — Ну вот опять, — Чонгук смеется. И наклоняется. И целует. Божеблятьгосподи, он наконец-то его целует. Тэхён все время думал и ломал голову над тем, каким должно быть слово, которое выражает это вот сакральное чувство, единственное, к одному определенному человеку и ни к кому больше. Латынь не подошла, а в их языке есть только глупое, распыляющееся на любое явление, «люблю». Цепляется за предплечья, расслабленно выдыхая. У него еще рубашка на две пуговицы расстегнута — для Чонгука прихорашивался, понимает на задворках сознания. А еще волосы уложены, но Чонгуку вообще наплевать, тот просто берет и сбивает все кудряшки, вплетая в них свою ладонь с абсолютно дурацкими татуировками. А слова, оказывается, вовсе и не нужны были. Совсем. — Я тебя испортил, — шепчет в губы. — Какой ужас, целуемся в коридорах университета. — Заткнись. — Ого. Тэхён сам его целует. Точнее затыкает. Именно затыкает. Давно пора было. Слова, оказывается, не всегда могут урегулировать все конфликты, а у них с Чонгуком тут тако-ой конфликт. Он же все-таки книгу ему на голову грохнул. Ни стыда, ни совести, и улыбается, главное, еще своими красными, зацелованными губами, смахивая Тэхёну кудряшки со лба. — Почему? — тот выдыхает. — Что почему? — Почему ты хотел меня поцеловать? Чонгук прикрывает глаза, сдерживая смех. Он готов голову на отсечение отдать, что Тэхён и поцеловать себя позволил только для того, чтобы задать этот вопрос. Сразу же нельзя. Теория после практики, какой ужас. — Потому что люблю тебя. Тоже просто. Всегда так. Это как аксиома, Тэхён даже не удивляется. Он не удивляется, а просто падает. Сердцем. Куда-то в ноги Чонгуку, судя по стуку. Этот стук отдает в ушах и пульсирует в венах, и Тэхён даже почти злится на себя. Так реагирует на такое простое слово. Люблю. Оказывается, от Чонгука услышать его было важно на любом языке. В любой интерпретации. Главное, что в нужном контексте. И Тэхёну. Удивительно. Трется щекой о плечо Чонгука, позволяя тому гулять носом в его волосах. И что он там вынюхивает, скажите на милость? — Почему раньше не сказал? — Зачем? Ну в смысле… — Зачем, если я могу показать? — исправляется. Разве ты не чувствовал? Читается между строчек. Тэхён прикрывает глаза, выдыхая с улыбкой на губах. Конечно чувствовал. Но все же… — Но ты мог сказать. — Тебе не нравится, когда говорят «люблю». — Я люблю, — так странно оно, конечно, ложится на язык, — когда это говоришь ты. Мне. И смотрит. Показывает там что-то, без понятия что, главное, что Чонгук видит. Возможно, всегда видел, оттого и обожаемые «не трогай меня» и «не разговаривай со мной» не долетали до слуха. Слишком тихие. Глаза громче. — Я люблю тебя, — Чонгуку не сложно повторить. — Влюбился после твоей гневной тирады в библиотеке. С первого взгляда. У него же просто. Все. А у Тэхёна сложно, но он все равно, видимо, тоже пропадает в этом простом, но иногда чертовски нужном: — Люблю, — смакует, — тебя. Тоже. — Что, даже не на латыни? Блядский Чимин… — Не разговаривай со мной. Чонгук смеется. Это он пока смеется, а потом будет обливаться холодным потом, закапывая в лесу труп Чимина под строгим взглядом Тэхёна. — Как скажешь. Говорит Чонгук. И больше не говорит. Ведь странно было бы, если бы он во время поцелуев разговаривал, верно?