Тихая Гавань.

Последний Город недаром носил название «последний». Для кого-то это последнее испытание перед большим, если оно будет, а для кого-то последняя остановка. Точка невозврата. Слух более не улавливал дребезжание стёкол и крики воюющих. Собственное дыхание утяжелилось, вынуждая захлёбываться в невозможности дышать ровно и спокойно. Казалось, и вовсе забылась правильная техника. Забывалось всё. Забвение совсем близко, Ньют, у тебя не осталось сил бороться. Кашель продрал глотку, оцарапал лёгкие. «Только держись. Договорились?» Как же он мог дать такое обещание своему близкому другу, если знал, был готов, чувствовал, что умирает? Вернее… Его ждало кое-что хуже смерти. Это было давно выяснено. Забытьё. Ньют боялся вовсе не цепких, костлявых, протянутых к нему рук смерти. Он боялся забыть. Своих друзей. Всё то тепло, что у него оставалось по сей день. Чувства ранили сильнее привычного. Он не мог думать. Это стало физически неподьёмной задачей для отравленного мозга, пока он плевался пузырящимися, кипяточными сгустками крови. Но это не так важно, верно? Он ведь готов. А самое главное — они спасли Минхо. Слух прорезался неохотно. Обеспокоенный, взывающий голос Томаса доносился будто бы из-под толщи воды. Отрезвев от охватывающей разум болячки, Ньют нервно дрогнул, срывая с шеи кулон. Он сделал то, что должен. Отдал Томасу то, что хотел. Оставил частичку себя в его руках. Выхода отсюда попросту нет. Но Пятый понимал — Томми никогда не оставляет близких в таком прискорбном положении. Он старается спасти всех и каждого, но, беспробудный дурак, забывает про себя. Ньют больше не чувствовал боли, сковавшей его ещё живое сердце. Загоняясь в панике, оно отчаянно билось, кричало «я хочу жить», в то время как обладатель горячего сердца давно уже смирился со своей участью. Со дня, когда на правой руке взбугрились вены, по которым циркулировала заражённая кровь, причиняя боль. Сейчас эта боль на подсознательном уровне достигла апогея. — Ньют? — позвал Томас, явно не отошедший от слов Терезы через динамик. «Прости, Томми», — хотелось взвыть, припав на колени и обхватив руками трещащую от кровожадных мыслей голову. Ньют повернулся не на радость Томасу. Более он не видел тёмно-ореховых глаз, вселяющих надежду и успокоение. Вирусная болезненная чернота заволокла глазные яблоки. Дорогой сердцу друг тонул в омуте безумия. Томми отчётливо различил покалывание в уголках глаз. Слёзы. Он не может потерять Ньюта, нет, он не потеряет его. И даже тогда, когда светловолосый беспощадно, по-звериному зарычав, бросился на него, он не потерял веру. Даже тогда, когда увидел очумевшие глаза совсем близко. Он и не думал, что это будет так больно. С трудом совладав с собой, парень отпрянул, согнулся, чтобы встретить очередной горячий удушающий спазм заученно. Грязные когти болезни впились в него, не желая отпускать, и рвали на куски, сливаясь с каждой клеточкой так, как удобно. — Томми, убей меня! — в приказном тоне прогремел Ньют. Он не позволит себе убить Томми. Никого из друзей. Правда ведь? — Ньют, очнись! — обеспокоенно просил Второй в очередной раз, участливо хватая парнишку за предплечья, стоило ему вновь наброситься. Его это не заботило. Заботил только Ньют. Только его боль. Водрузив и удержав на себе подхрамывающего (да, его правда беспокоило это, особенно тогда, когда Ньют целыми днями бывал на ногах, забивая на свой недуг), Томас панически обхватил запястья клацавшего зубами Ньюта, чувствуя, как жжёт глаза. Трудно, очень трудно. Он терял его. И это пугало больше всего. А что Тереза? Чёрт с этим, он при всём желании не уйдёт от Ньюта. Он всегда был рядом. И Томас будет рядом с ним. В эту секунду брюнет осознавал, через что они прошли вместе. Ньют никогда бы не предал его. Он был таким надёжным, таким светлым человеком. Даже тогда, когда Вспышка дробила кости, даже тогда, когда он истекал чёрной желеистой кровью, всё равно оставался таковым. Томас волновался слишком сильно. Смогут ли они поговорить ещё раз? Хотя бы раз? — Прости, Томми. Прости, Томми... — он осторожно сжал плечо лежащего под ним друга, поскольку тот ослабил хватку. Доверял. И это укололо в самое сердце. Ньют, невзирая на своё непоколебимое спокойствие в обычной жизни, готов был от пережитого ужаса зарыдать в плечо ставшего родным человека, бесконечно извиняясь. Он просто не мог. Выудил пистолет из кобуры товарища и намеревался к чёртовой матери выбить себе мозги. Прямо на глазах Томми. Мысленно он извинился примерно сто тысяч раз. И уже готовился спустить курок. Томас не позволил. Дерзко выбил пистолет из дрожащей руки, закричав. В этот момент его осенило: без Ньюта он не сможет. С первого дня их знакомства ощущение укоренилось в груди, теплилось и ждало нужного момента для раскрытия. Тереза не вызывала у Томаса таких эмоций, хотя когда-то они были близки. Минхо, безусловно, был его лучшим другом, но при виде него взгляд ненароком не скользил по очертаниям, сердце не сжималось от радости, а улыбка не лезла на лицо без возможности прервать процесс. Промелькнувшая мысль повергла в ужас. Опешив, Томас чудом умудрился увернуться от нападки Ньюта. Ещё немного — и тот точно вкусил бы плоть иммуна. Вирус утягивал Ньюта в бесконечное турбулентное пространство. В чёрную дыру, где всем знакомый юноша, тайно страдавший ночами из-за чувства пустоты в груди, расщепится, от него не останется ничего. Ни радушной улыбки. Ни уверенного взгляда. Ни этой особенной хмурости. Да… Никто больше не умел так хмурить брови, как Ньют. Наверное, не будь они в таком странном положении сейчас, Томас поддался бы порыву и улыбка просияла бы на его лице. Может, это неправильно. Но Ньют, будь он в себе, никогда бы не осудил его. Он бы утешил, убедил, что всё хорошо. Такой близкий, но такой далёкий в данную минуту. С холодным разумом и действительно большим, горячим сердцем. В нём было столько тепла. Но сейчас его вытесняла агрессия, желание крови, смерти и жестокости. Пыль от падающих неподалёку зданий трудолюбивым роем покрывала землю. Огонь пожирал остатки кислорода, так что дышать было непросто. Действия на механическом уровне. Прокручивались шестерёнки в голове, заставляющие совершать не совершаемое ранее. Тяжело. Ньют не мог это продолжать. Томас не хотел видеть на каменной плите его имя. Парня бросило в дрожь — заражённый ощутил это, но ничего не мог поделать. Схватился за нож, поднимаясь и набрасываясь. Небо совсем поблекло. Потеряло краски. Интересно, каким оно было раньше? Таким же чисто-голубым, как в Глэйде? Приятно. Руки и ноги, налившиеся свинцом, вернули в реальность Ньюта. С чувством фатальности происходящего, когда шиз пару раз полоснул его ножом, Томас надреснутым голосом вскрикнул: — Ньют! Ньют, пожалуйста! Я… Жизнедеятельность приостановилась. Он ощутил, как что-то ткнуло его. Что-то тупое. Это рукоятка ножа. И если бы не реакция, то… Остриё ножа пронзило грудную клетку Ньюта. Руки неистово дрожали. Томас не дал ему всадить нож поглубже да посильнее. Да, нельзя это делать, но пришлось выдернуть. Ньют болезненно всхлипнул, цепляясь за плечи друга. Впился пальцами, начал беспомощно царапать спину, завопил нечеловеческим голосом. Глаза его даже сквозь тёмную пелену выражали сильнейшую в мире усталость и скорбь. Томас откинул нож — лезвие брякнуло в паре метрах, навалился на Ньюта всем своим весом, выбивая из равновесия, только бы он не дёргался. Надавил ладонями на его грудь, ощущая, как горячая кровь течёт по пальцам. Ньют не дошёл до сердца. Томас медленно, но верно сходил с ума от этой картины. Как Ньют вопит и дёргается, царапается и пытается кусаться. Он совсем одичал от безысходности. Ему не давали умереть. — Томми, прошу, пожалуйста, убей меня! Убей меня, убей, я не могу! — истошно кричал парень, извиваясь, как ужаленный. Досадно, что он гипотетически и был таковым. Даже сейчас он, обезумевший от инфекции, называл его «Томми». Томас, поджав губы, не повиновался. Только грустными-грустными глазами глядел в его лицо, принимая решение. Сейчас бы пригодилась рассудительность друга. Но тот молит о смерти… Хотелось разглядеть что-то знакомое в исступленно кричащем и так жалобно вздыхающем в передышках парне. Томас мучал его. Сильно мучал. Сильно томил. На лице бились жилки заразы. И текли по щекам ополоумевшего слёзы, которых Томас не видел ни разу. — Я люблю тебя, — изрёк брюнет убедительным тоном, наблюдая за тем, как Ньют перестал биться в его руках, ослабел и задышал пускай и рвано, быстро, хрипло, но своим голосом. Он был так напуган. Этим вердиктом Томас выбил из равновесия вселенную, затушил все звёзды, осушил моря и океаны. Учинил новый апокалипсис. Ньют на секунду поверил в то, что умирает, и это его предсмертные галлюцинации. Лучше бы так и было. Прокашлявшись, Ньют нервно сглотнул. Томас, по-прежнему надавливая одной рукой на его раненную грудь, вторую осторожно протянул к щеке. Едва пробудившийся от вируса был заметно напряжён и раздражён. Оскалился и был наготове щёлкнуть зубами возле руки парня, когда тот прикоснулся к нему. Мельком стёр слезу и убрал руку. Он всё равно доверял Ньюту. Даже такому. Цепляясь за последнюю фразу Томаса, заражённый пытался держаться. Не терять сознание от потери крови. Сжимал зубы, пресекая желание разорвать мышцы и мягкие ткани Томаса. Злобно хрипел, напоминая себе: — Ал-лби... Уин.. Уинстон... Ч-чак… — Вот так, молодец, — поддержал его Томас. — Ещё немного. Пожалуйста, Ньютти… До чего же это было неловко. Не имело значения. Он чувствовал сердцебиение Ньюта, слабеющее посекундно. Держал руки почти что на его сердце, словно мог поддерживать сердечный ритм. Ньют действительно готов был встретиться с Богом, если он есть. Но, кажется, нет, ибо другого объяснения нет — за что им всё это? Ещё мгновение — и он убьёт Томаса. Он не мог говорить. Тело пробивало крупной дрожью, из груди шли животные, дичайшие рыки. Невыносимо. Ньют желал смерти. Предпочтительнее — своей. Но порвать Томаса за все эти мучения он был явно не прочь. Пульс стал замедляться и пространства стало больше, когда в кровь загнали дозу сыворотки, оттягивая момент. Но Ньют по-прежнему был ранен. В глазах помутнело. Он чувствовал жгучие пульсации в груди. Чувствовал явный привкус железа на своих губах и во рту, в целом. Томас осторожно обхватил его ослабшую ладонь. Веки смыкались, потеря крови давала о себе знать. — Всё будет хорошо, Ньют. Я.. я вылечу тебя. Держись. Обещай мне. Обещай. Он не мог ничего обещать. Обессиленно кивнув, почувствовал подступающую тошноту на пару с головокружением. И отключился. Томас был иммуном, и потому ни капли не боялся контакта. Напоследок аккуратно наклонился к его груди. Послушать сердце. Передал, как выяснилось, возлюбленного ребятам и, размазывая слёзы по щекам, с сильными переживаниями за потерявшего сознание направился в ПОРОК. 《…》 Вакцина была у них. Кровь Томаса способна на многое. И пусть он тоже ранен. И пусть он был на волоске от смерти. Его заставляло двигаться одно. Родные люди. Ньют, который нуждался в лечении. Ньют, в котором так же нуждался сам Томас. 《…》 Тепло, безопасно, легко. Тихая Гавань сродни райскому уголку приютила выживших. Не забывала и погибших, очерки их имён сохранила на каменном монументе. Вечерело. Томас грел руки возле костра, наблюдая, как веселятся шанки. Ньют пришёл в себя не сразу. Оказываемое вирусу сопротивление лишило его сил, а потому он встал на ноги не так быстро, как хотелось бы. Но сейчас он здесь, рядом. И. кажется, им надо поговорить? Осторожно опустившись рядом с другом, Ньют сцепил руки в замок, вглядываясь в отливающий малиновым огонь. Томас одарил его коротким, смущённым взглядом и сконцентрировался на танцующем пламени. — Как ты себя чувствуешь? — прервал тишину он. — Кажется, я жив, — вздохнул Ньют, отсутствующе улыбнувшись. Но взгляд его показался теплее, чем те порывы костра согреть руки. — Спасибо, Томми. — И… что ты помнишь? — Я помню.. думаю, всё, что должен. Только.. можно тебя попросить кое о чём? — Конечно. — Не мог бы ты.. вернуть мне то, что я дал тебе перед.. тем, как окончательно двинуться головой? Кулон. Точно. Минхо отдал его Томасу вчера, когда тот очнулся. Нет. Упорство — черта неоднозначная, но у Томаса присутствует. Он демонстративно достал кулон из кармана. Ньют протянул руку благодарно, но Томас открыл его и вынул оттуда. записку? Ньют заколебался: глаза забегали, он ухватил Томми за запястье. — Томас, отдай это мне, я серьёзно. — Ну уж нет, — увильнул он, посерьёзнев и отодвинувшись, когда прочитал первые строки. По ходу прочтения понимал: это предсмертная записка. Ньют готовился к своей смерти на протяжении некоторого времени, что попросту возмущало, обижало, злило и заставляло сильно беспокоиться за его моральное состояние. Ньют ошарашенно убрал руки. Мог препятствовать, но не стал. Приподнял голову, глазами изучая небесную высь. Стыдно. Томас дочитал до самого конца, с трудом сдерживая слёзы. Если бы он не спас Ньюта. он бы не смог спокойно спать, есть, жить. Он бы существовал, а не жил. Ньют грустно усмехнулся. — Здесь хорошо. Я не думал, что окажусь в таком чудесном месте. Ладно.. Я, пожалуй, пойду. Но не тут-то было. Томас потянул его на себя, заставляя резко опуститься обратно, сесть рядом. Руку сжал, не отпускал. Хмурился. И всё-таки не получалось у него так же, как у Ньюта. — Ньют. — Да? — растерянно спросил паренёк, ведь Томас внимательно вглядывался в его глаза и молчал с минуту точно. Да. Это его Ньют. Тот, которого он помнил. Даже если бледный, уставший, с незажившими ранами. Он будет залечивать каждую, если тот позволит. Будет помнить о каждом его шраме. О каждой грёбаной попытке покончить с собой на его глазах. И не только. Дыхание Ньюта сбилось. Он засмущался от столь долгого и непривычного физического контакта. Томас незаметно для обоих придвинулся ещё. Смотрел сугубо в глаза. Но непослушный взгляд всё-таки скользнул ниже — тогда Ньют нетерпеливо облизнул губы. Он неуверенно придержал брюнета за подбородок, сокращая дистанцию. Боялся ошибиться. Этого хватило, чтобы Томас, наконец, с резким вдохом через нос от волнения прильнул к его губам своими. Он ощутил себя таким счастливым в этот момент. Это так много значило для него. А для Ньюта… страшно представить. Он похоронил себя. Не мог осознать, что всё ещё жив. Целует Томми. Его Томми. С которым они прошли так много. И Ньют готов пройти всё это заново, только бы с ним. Не хотелось, чтобы этот миг заканчивался. Но на то он и миг. Возле губ блондина, которого так хотелось защищать от всего, Томас экстатически прошептал: — Прости. Всё будет хорошо, я обещаю тебе. — Не смей извиняться передо мной. Ты спас мне жизнь, и не раз. И, уж извините, имеешь право на это, — видно, речь шла про поцелуй. — Не смей извиняться передо мной, — передразнил Томас, улыбнувшись. Ньют закатил глаза и хихикнул, боязливо поглаживая его отныне по щеке. Когда оба повернули головы в сторону на привлекающий свист, то увидели играющего бровями Минхо, пародирующего руками их поцелуй, и самодовольно ухмыляющегося со сложенными на груди руками Галли. Ньют неловко отстранился, сел ровно, а Томас в привычной манере продемонстрировал друзьям средний палец. После чего осторожно свернул записку в небольшой рулончик и вложил в кулон, который на страх Ньюту повесил себе на шею. — Вот теперь точно пошли отсюда, — покосился в сторону друзей ещё раз Пятый. — Согласен. Он подхватил русоволосого под руку и повёл в противоположную сторону. Повёл, вероятно, отдыхать. В головах не укладывалось, насколько им повезло. Вирусу не достать их. Когда-то он разветрится. Тихая Гавань стала пристанищем некогда несчастных людей. Но они были счастливы видеть друг друга уцелевшими. Видеть Ньюта. Видеть Томаса. А имена павших учтиво вычерчены в эпитафии. Чак, Уинстон, Тереза. Алби. Они не прошли через плоспер. Ньют, ещё не смирившийся с тем, что его имя (к счастью) не выведено там же, верил, что они рядом. В сердцах. Или же на том красивом небе. В лучшем мире. Смотрят на них. Всё будет хорошо, ведь в прошлое смотреть не нужно. Только будущее. Только взаимовыручка, сплочённость, спокойствие. Заслуженный покой. И заслуженная любовь.