Puppy eyes

      Чифую живет под мелодию бренчания железных клеток, копошения в опилках и редких, но пронзительных, как звон барабанных тарелок в музыкальной дорожке, попугайных вскриков. По четвергам обычно никого не бывает, даже просто мимо аквариумов никто не ходит. Максимум – дети пытаются сквозь витринное стекло разглядеть не подвезли ли щенков. Поэтому, когда легко позванивает фурин у входной двери, он даже не пытается поприветствовать покупателя. И на часы он не смотрит. Потому что Казутора до жути пунктуальный. Чифую протягивает ему пепельно-зеленый фартук и спрашивает: – Ну как прошло? – Как обычно. – Казутора пожимает плечами, перекидывая лямку фартука через голову и завязывая за спиной узел. – Кажется, даже за деньги, слушать меня – слишком скучно. – он усмехается и поясняет: – Он зевнул несколько раз за сеанс.       Чифую приподнимает брови и смотрит на него, как на идиота. Ему казалась смутной идея платить неоправданно большие деньги человеку, который и советовать ничего не может, еще и не стесняется зевать от твоих рассказов. – Я, конечно, не шарю, но, по-моему, это не этично.       Казутора опять пожимает плечами и ничего не отвечает. Чифую смотрит на его спокойное нечитаемое лицо и тоже не продолжает, сразу возвращается за прилавок. Когда он взглядом вновь обращается к нему, тот проходит вдоль стеллажей и поправляет коробки с кормом. Чифую уже делал это. Полчаса назад. Но Казуторе ничего не говорит. Он и так знает, что получит в ответ "Ох, правда?" с оттенком легкого удивления и будто бы извиняющуюся улыбку. А потом Тора просто продолжит обходить зал и поправлять всё и вся.       Расписание каждого дня недели, кажется, уже въелось в подкорку головного мозга и Чифую мысленно ставит галочки над каждым выполненным делом. Утром он открыл смену, пересчитал кассу, помыл в каждой клетке миски, сменил воду и подсыпал корма, прибрал зал. На после обеда оставил перетаскивание коробок и уборку в подсобке, потому что все это делать проще, когда Тора в магазине. Им еще нужно составить список закупок – к концу месяца заканчивается корм, особенно у прожорливых кроликов. Тора неслышно оказывается рядом и напоминает об этом, склоняясь над его плечом, пока он открывает электронную почту на компьютере. У Казуторы, видимо, тоже расписание уже давно зазубрено. Чифую ворчит что-то по поводу склерозников и что он еще не пополняет их ряды. В ответ Тора мягко улыбается и ничего не говорит.       Казутора всегда спокойный, всегда добродушный и никогда честный. Чуфую так кажется, по крайней мере. Он еле-еле научился понимать, когда видит его настоящую реакцию, а когда имитацию. Было даже интересно, сам Казутора-то понимает, когда фальшивит?       Еще Казутора никогда не злится. Иногда кажется его лицо из спокойного способно максимум в это печальное выражение или виновато-печальное как вариант. Его брови никогда не сходятся на переносице в ярости – они всегда приподняты, будто боясь не дай бог нахмуриться. И глаза такие же – открытые и добродушные. В первое время ещё и всегда смотрящие в пол или в сторону – куда угодно, но не в глаза – как будто бы опять виновато. Чифую тогда не знал, что его раздражало больше: что удивленно-виновато-печальные глаза почти никогда не встречают его прямой взгляд или что когда такое случается, то его как будто видят насквозь со всеми мысленными тайными закутками. Тогда они тоже никогда не выражали ни злости, ни обиды, ни осуждения, зато чужое настроение, казалось, считывали на раз. Оттого и вина в них, казалось, то и дело плескалась.              Сейчас Казутора смотрит спокойно и добродушно и ничего более.              Сейчас Чифую любит смотреть в них, потому что они и правда успокаивают.              В голове странно ужилась мысль о том, что с приходом Торы в его жизнь пришло и спокойствие. Не сразу.       Они пару раз пересекались с Казуторой. Точнее Чифую его пару раз видел на каких-то сильно-общих встречах-пьянках бывших свастонов. Стоило увидеть мелькавшего в толпе Тору, пальцы как-то автоматически сжимали края футболки, потому что иначе дрожь сильно видно было, а при столкновении взглядов и вовсе приходилось бегать глазами по комнате, выискивая предметы одного цвета и успокаивая дыхание.       Когда Тора впервые появился на пороге магазина с аккуратно сложенным вчетверо объявлением о найме работников в руках и этими своими печально-виноватыми щенячьими глазами, Чифую почти умер на месте.       Он тогда менял ценники полках с кормом. Краем глаза заметил кого-то снаружи на крыльце. Взгляд от цветастых упаковок метнулся ко входу и зацепился за огонек сигареты за стеклянными дверьми, мужскую фигуру и длинные черные волосы. Сердце пропустило несколько ударов. А когда Чифую вылетел на улицу и увидел совсем не карие глаза, то оно и вовсе отказалось работать дальше.       Казутора тогда, кажется, испугался. Что-то промямлил, приподняв листок. Чифую не ответил, пытаясь справиться с дыханием. Сердце, только что не собиравшееся работать, застучало часто, почти пробивая грудную клетку. Воздуха не хватало катастрофически, так что до мозга, судя по всему, кислород не доходил. Голова закружилась и Чифую слегка повело. Он почти опустился на землю прямо тут, на улице у входа, но его подхватили под бока и через мгновение светло-ореховые глаза уже были напротив и бегали по его лицу. – Чифую.       В глазах темнело, а цепляться за щуплого Казутору очень несподручно и лбу на остром плече было не сильно удобно. – Чифую, смотри на меня.       Как он оказался внутри магазина сидящим на стуле у входа, он не очень понял. Казутора сидел перед ним на корточках и всё еще настойчиво смотрел в глаза, держа одной рукой за локоть, второй сжимая ладонь, и торопливо говорил: – Чифую, вместе со мной давай: вдох…– Казутора медленно вдохнул, но его примеру не последовали, и он повторил настойчивее: – Чифую, я сказал вместе со мной: вдох... – Матсуно послушался и сделал вдох синхронно с Казуторой. – ...выдох... – они медленно выдохнули. – Молодец, давай ещё раз вдох...выдох...       Они около минуты сидели так, смотря друг другу в глаза и синхронно дыша. И еще несколько минут Чифую понадобилось, чтобы прийти в себя и осознать с кем он тут держится за ручки. Он высвободился от чужой хватки и поднялся. Ноги предательски ослабли, но до прилавка донести смогли. Чифую поставил локти на столешницу и уткнулся лицом в ладони. Он не знал, как выходить из такой ситуации, но он понимал, что это немножко пиздец. – Я... могу зайти позже, – подал голос Казутора, заставив Чифую поднять на него взгляд. – Нет, – он ответил четче, чем сам от себя ожидал и это можно было назвать успехом. – Говори, зачем пришел.       Казутора разворачивает объявление о поиске сотрудников, выкладывая его на прилавок перед Чифую, говорит что-то несмело, опускает взгляд и с этого момента, кажется, больше не поднимает его.        Конечно, Чифую его не принял. Но Казутора оказался намного более упертым, чем можно было представить. Странно уживались такая неуверенность и такое упрямство в одном человеке.       Казутора делал попытки очень аккуратно, но с завидно регулярностью. Даже если чаще всего эти попытки сводились к двум фразам по типу "Ты не передумал? – Нет." пока они вдвоем курили у магазина. У Чифую всё еще дрожь проходила по позвоночнику при виде золотых глаз и длинных темных волос. Он на Казутору как кот перед грозой ощетинивался и тревожился. Но это уже, по крайней мере, не было как гром среди ясного неба. В какой-то момент Чифую даже поймал себя на том, что, видя знакомый силуэт по ту сторону витрины, уже просто на автомате выходит, на ходу достает пачку сигарет и закуривает, еле успев выйти из магазина. Они перекидывались двумя одинаковыми фразами и оставшееся время просто курили. Пару раз после их обряда Казутора даже неудачно пытался следовать за ним внутрь. Несколько раз он чуть не получил стеклянной дверью по носу, но, судя по всему, Казутора знал, на что шел, потому что через какое-то время Чифую сдался. Казутора ходил мимо клеток с грызунами и попугаями, проходился мимо стеллажей и что-то иногда даже поправлял там. Чифую давал ему от силы минут пять, потом бросал что-то вроде "Если покупать ничего не будешь, то проваливай". И Казутора послушно исчезал. Сначала убегал сразу, а потом потихоньку начал наглеть и задерживаться подольше.       Так продолжалось до тех пор, пока Казутора не исчез. Он не появлялся в течение трех недель. Чифую, в общем-то, было всё равно. Он глазами всё время возвращался к витринному стеклу, проверяя погоду; променял курилку у черного входа на пять минут около входа главного, чтобы проверять вывески на дверях; тянулся к пачке сигарет чаще обычного, спасаясь от криков попугаев. – Зря ты так. – говорил ему Такемичи на пятничных посиделках в ресторане Кавата. – К тебе все равно никто на работу не устраивается. Рожа у тебя злющая. – Говоришь так, будто Казутора из двух зол меньшее. – Чифую пропускает мимо ушей замечание и отхлебывает пива из банки.       Такемичи пожимает плечами и говорит: – Я видел его у Доракена в мастерской. Говорит, ниче так. Рукастый. – Я выгляжу так, будто мне не похую?       Такемичи знает, что дело не в рукастости и не в отсутствии резюме на вакансию и потому продолжает: – Хуже от него не будет. – Как знать.       Сейчас у Чифую в персонале, помимо него, числятся три работника: одна студентка будущий ветеринар, один паренек, спасающийся от долгов как может и Казутора. Теперь он иногда даже может оставить магазин на двух недавно бывших стажеров со спокойной совестью и без страха за попугаев. Видимо, когда Такемичи говорил, что хуже не будет, он имел ввиду, что Тора своей добродушной физиономией и большущими щенячьими глазами аннулирует "злющую рожу" Чифую. Конечно, чего стоили только эти полные удивления глаза и улыбка, непривычно широкая - Чифую не помнил, чтобы Тора еще когда-нибудь потом так улыбался – когда он принял его на работу. Новоиспеченный работничек в тот момент, спрятав руки за спину и выпрямившись как струна, пообещал выполнять свои обязанности так, чтоб не к чему было придраться и даже больше. Обещание, можно было сказать, сдержал. Он драил, чистил, мыл, вычесывал, таскал и вообще делал любую чернуху, какую Чифую сам делать не сильно пылал желанием. Потом получилось доверить ему ценники, кормушки с поилками, закупки и даже кассу. А еще, когда пришел Тора, стали приходить стажеры, увеличилось число постоянников и покупателей в принципе. Даже рыбки размножаться начали, черт бы их побрал. Магазин ожил и заурчал, как довольный кот. Чифую до такого было далеко, но и ему перепало немного от Казуторовской магии в виде кофе по утрам.       Когда Казутора в свой первый рабочий день пришел – ровно в 9.00 – со шлейфом любимого аромата и поставил на стойку два стаканчика, Чифую сначала даже не врубился. С языка почти слетело что-то ядовитое про задабривание и подлизывание, но грудь наполнилась кофейным запахом и руки сами тянулись к горячему стаканчику, так что он просто буркнул "Не стоило" и отвел глаза. У Казуторы в уголках губ пряталась улыбка, но он виду не подал, просто на следующий день принес кофе снова. И потом тоже.       Казутора, он как часы. Он приходит всегда в одно и тоже время, уходит также, зовет на обед ровно в полдень. Если Казуторы нет в привычное время, тревога поднимается сама по себе и заставляет крутить серьгу в ухе, проверять входящие сообщения и оглядываться на настенные часы. В один из таких тревожных моментов Чифую словил себя на том, что на нервах изорвал все желтые бумажные стикеры, валявшиеся под рукой, потому что Казутора уже как пятнадцать минут должен был прийти, взять швабру в зубы и вычищать полы. Благо дело не дошло до разорванного серьгой уха, потому что Тора позвонил и сказал, что слег с обычной простудой. Чифую выдохнул и со спокойной душой отпустил Ханемию на три дня больничных.       Он тогда еле-еле отработал безлюдный вторник – путал ценники, перелил воды в поилку морским свинкам и вытирал потом пол, удалил случайно файл со списком закупок и пришлось перепечатывать и пересчитывать всё заново. Постоянные птичьи крики и лязганье железных клеток заставляло дергаться, а потом исправлять последствия дрогнувших рук. После смены, он постоял немного у темных витрин закрытого магазина, выкуривая сигарету и глядя на зеленый светящийся крест соседней аптеки.       Через двадцать минут он уже стоял перед чужой дверью с пакетом медикаментов и пачкой лапши в руках. Лампочка над его головой нервно моргала, а Чифую пытался убедить себя, что ничего в этом всем такого нет, просто он порядочный работодатель, который печется о своих работниках (или одном конкретном, но это уже не суть важно).       Лицо Казуторы было не то, чтобы удивленным, скорее непонимающим или пытающимся осознать, не лихорадочный ли это бред. Чифую тоже не понимал, что за бред происходит, поэтому сунул ему пакет, буркнул "Выздоравливай быстрее" и тут же съебался.       Он прошел несколько кварталов, проклиная Тору, потому что какой идиот будет снимать квартиру в жутком районе из одних сятаку с фонарями, дай бог, по одному на улицу. Он почти дошел до дома, когда мобильник завибрировал в кармане джинсов. – Алло, Чифую, – услышав хриплый голос на том конце Мацуно почти выругался, – Это Казутора, – да он это и так понял, – Я не успел поблагодарить тебя за лекарства и лапшу, это было немного неожиданно, – Тора неуверенно посмеивался в трубку, – Но приятно. Спасибо. – На здоровье. – отвечает Чифую и тут же сбрасывает, не давая себе озвучить неуместное «Возвращайся уже».       Через три дня Казутора вышел на смену и вместе с ароматным кофе принес ароматную выпечку. Чифую подозрительно покосился на 2 контейнера, явно не упаковку пекарни или типа того, и посмотрел на Казутору с немым "Че это?" – Это булочки с джемом. – Казутора открыл один из контейнеров, где лежали два небольших, но пышных рогалика, – Эти с клубникой, а те с лимоном. – Чифую взглянул на Тору, всё еще ожидая пояснений. – Это "спасибо" за лекарства. – сказал тот и открыл второй контейнер.       Чифую сегодня не завтракал. И Чифую простит себе, если помимо кофе примет ещё что-то из рук Торы. Но только потому, что он не завтракал. На голодный желудок он уплел обе булки с клубникой и одну с лимоном, великодушно оставив одну. Тора попивал свой кофе и, улыбаясь, поглядывал на Чифую.              Иногда Чифую думал, что то, как Казутора подкупает его едой – настолько нагло, что почти непростительно. Но план, сука, надежный как швейцарские часы.       Как подкуп едой перерос в привычку (масштабную такую привычку) Казуторы готовить для него, хуй его знает. Вроде с шуток все начиналось. « – Чифую, это просто карри, оно не страшное, я пришлю тебе рецепт...

– Просто карри. Пошел нахуй. Я и так уже всю морковь извел. Лапшой тоже нормально ужинать.»

« – Чифую, как можно сжечь картошку, когда ты должен был отварить её?..

– Да бля, сам и вари тогда, Рататуй ебаный

– Его звали Реми...»       Чифую кажется, что это немного за гранью их отношений, чтобы Казутора ежедневно приносил с собой два бенто. Но выгоды в этом слишком много, чтобы отказываться. Но совесть у него всё-таки была, так что раз-два в неделю после работы он плетется за ним до магазина и оплачивает продукты, не оглядываясь на эти щенячьи глаза. Иногда Тора соглашается зайти выпить, как-то раз даже сам приготовил закуски, дико смущаясь и одновременно нахваливая кухонный гарнитур и коллекцию ножей, подаренных братьями Кавата. Иногда Тора остается на ночь, тоже до жути смущенный и лепечущий что-то про «неудобно как-то». Но тогда Чифую даже перепадает приготовленный завтрак. Ему, вот, вполне удобно.        – Ахуеть, конечно удобно! – ржет Такемичи – Да ты ж почти женушку себе захапал. Ты только это, про кольцо не забудь, а то некрасиво получается. – Такемичи всё еще смеется, не обращая внимания на закатанные глаза Чифую. – Ну хотя бы ключ от квартиры, ты же не совсем мерзавец. – Долбоебина ты, Такемичи.       Тот пожимает плечами, отсмеиваясь, доливает ему в рюмку и говорит: – Так вы может уже съедетесь?       Чифую зыркает на него с немым "Заебал", но это никого не останавливает. – Не, ну а что. Вы работаете в одном магазине, едите вместе, обязанности уже даже кое-какие распределили. Какая разница. Казутора просто бегать туда-сюда не будет.       Такемичи нес бред, который даже звучал плохо. Но ещё хуже звучали мысли в голове Чифую. Потому что Чифую задумался и задумался прям так конкретно. Ну то есть. Что плохого в том, чтобы быть соседями?              И всё же, на следующее утро Чифую немного ахуевает. Он прислоняется головой к дверному косяку, думая обдолбить его собственным лбом или пойти обратно проспаться, потому что Казутора в нежно-голубом фартуке, с небрежно убранными наверх волосами, умело строгающий ножом овощи и попутно проверяющий сковороду на плите, это что-то вообще неподвластное осознанию с похмелья как минимум. – Доброе утро. – Казутора замечает его, приветственно улыбается и кивает головой на стол. Там стакан воды и пачка таблеток рядом.       Чифую бормочет благодарность и доползает до стула. Присаживается, закидывает таблетку в рот и залпом осушает стакан. Казатора напротив разворачивается, облокачивается о столешницу за спиной и хватается за нее, будто держится за счет нее одной. Чифую неотрывно смотрит на Казутору и не понимает. – Рассказать, что вчера было? – Было бы славно...       Чифую триста раз клялся не пить с Такемичи, потому что никогда это ничем хорошим не заканчивалось. Ни одну из этих клятв он не сдерживал, но в этот раз, пожалуй, точно сдержит. Этим утром он ахуел от вида Торы на своей кухне. Этой ночью Тора ахуел от вида Чифую на своем пороге. Один-один, получается.        – Ну, часа где-то в три, кажется, вы с Такемичи навестили меня и попытались пересказать его гениальную идею. А потом он наблевал на входной коврик. – Извини. – морщится Чифую и клянется (на этот раз точно!) больше не изливать душу Такемичи под стопку китайской водки. – Ничего страшно. – качает головой Тора. – Я позвонил Хинате и отправил его домой на такси. А коврик был от прошлых жильцов, ему давно пора в мусорку. А еще, – Казутора сует руку в карман брюк и кладет на стол перед Чифую металлический ключ. – Ты, конечно, вчера был очень убедителен. – смеясь говорит Тора. – Но воспринимать всерьез пьянки с Такемичи как минимум не по-дружески.       Чифую смотрит на Казутору, потом на ключ и почти ощущает скрипящие и вертящиеся шестеренки в голове. Он хмурится и думает всё-таки пойти проспаться, потому что неконтролируемый мозг активно всё додумывает. Он опять поднимает взгляд на Тору и спрашивает: – А я не пойму, ты что ли не против?       Казутора округляет глаза, моргает пару раз и его щеки стремительно заливаются краской.        - Я-я… ну я… - он опускает взгляд и Чифую чувствует себя так, будто предложил что-то неприличное. – Не против, наверное… ///       Он отговаривается, что надо переговорить с хозяином квартиры, чтобы съехать, что пока не удобно и еще всякой разной херней. Чифую не настаивает. Казутора и так ночует у него чаще, чем в собственном доме.       Поэтому кажется логичным появление в его ванной лишней зубной щетки и полотенца, на кухне – новой кружки каких-то невъебенных размеров, появление крючка на стене у холодильника и нежно-голубого фартука на нем.       Немножко странно, но не слишком, почему-то. Просто где-то Казутора смотрится неожиданно естественно, например в его, Чифую, доме, и где-то он неожиданно очень вовремя и к месту, например в магазине. Казутора это, кажется, даже сам чувствует и знает. И знает заранее, в отличии от Чифую.              Наверное, поэтому в вечер 31 октября Казутора настойчиво стучит во входную дверь, игнорируя абсолютно каждое грубое слово в свой адрес из-за закрытой двери. Чифую устало трет виски, с громкими ругательствами поднимается с дивана и идет открывать, не включая свет. На часах одиннадцатый час и меньше всего сейчас хочется кого-то видеть и объясняться перед кем-то. У Казуторы вид немного взволнованный и тревожный и даже привычная мягкая улыбка не трогает губ. У него в руках пакет, в котором, как Чифую неудовлетворительно отмечает, ничего не звенит. Тора смотрит тревожно своими щенячьими глазами и Чифую неохотно его впускает.       Казутора настроение считывает на раз, но отступать не собирается и когда его пускают внутрь, то почти неслышно выдыхает от облегчения. Он проходит внутрь, в темноту квартиры, а Чифую впереди почти не видно. Хочется схватить за руку и успокоиться, что он не растворился в бездушном мраке. Но будто бездна проглатывает, и тревожная темнота обнимает холодно и безнадежно их обоих. На входной двери вместо номера квартиры должно было быть написано что-то типа "Обратного пути не будет". Хорошо, что Казутора и не собирался.       Он чувствует, как привычный запах чужого-почти-своего дома мешается с запахом совсем недавно выкуренных сигарет и холодом из открытого окна. Чифую молча уходит в гостиную, будто нет здесь никакого Казуторы и падает на диван, даже не трогая пустой стакан или бутылку на журнальном столике. Окно напротив впускает желтый свет фонарей, холод и приковывает взгляд Чифую намертво. У Казуторы мурашки бегут по позвоночнику, и он вдыхает медленно и глубоко, ставит пакеты у входа в кухню и идет к дивану. Он присаживается на корточки напротив Чифую, но не удостаивается даже короткого взгляда. – Я побуду рядом сегодня. – выходит даже как-то умоляюще. "Делай что хочешь" из уст Чифую – почти разрешение.       Казутора поднимается, зарывает окно и включает тусклую лампу в углу, прогоняя давящую темноту. Дышать становится чуточку легче. Он присаживается на пол рядом и облокачивается спиной на диван. Так они обычно сидят по вечерам после смены. Разве что света обычно больше и тяжелой давящей тишины меньше. Казутора прислушивается каждые две минуты к чужому дыханию за спиной, но не оборачивается. Он и так верит, что то, что его сегодня впустили – это какое-то чудо. И он не будет переходить границ. Вот так сидеть и охранять – достаточно.        – Так странно. – тихо вдруг проговаривает Чифую.        – Что именно? – осторожно спрашивает Казутора. – Сидеть с тобой рядом сегодня.        Казутора перестает дышать. Он не оборачиваетя, не смотрит на Чифую. Только на свои руки и упрямо не отводит взгляд, но это не помогает остановить предательскую дрожь в пальцах. Он сжимает и разжимает кулаки, прикрывает глаза и пытается дышать. Он сглатывает и набирает воздуха в легкие. Пауза тянется слишком долго, чтобы что-то ответить, но он отвечает. – Я знаю.              Сбежать сейчас, это трусость и безответственность. Но он сбегает. Трусливо и безответственно. Охранять он собрался, как же. Не так он роли распределил. Он идет на кухню, открывает дверцы шкафа и дрожащими руками еле-еле не разбивает стакан, доставая с полки и пытаясь налить воды. После пары глотков станет легче – Казутора знает. Уйдет ком в горле, будет проще выровнять дыхание.       Вода ледяная. Это хорошо.       Казутора делает еще несколько глотков. Взгляд скользит по мелкому беспорядку на столешнице. Рука на автомате тянется сгрести все в мусорное ведро. Глаза цепляются за бумажки и слабо отсвечивающий фольгой блистер. Тревога снова наполняет через край, и он отставляет стеклянный стакан от греха подальше. Казутора думает, что Чифую не настолько туп или отчаян, но рука сама, непослушно подрагивая, тянется к упаковке. Сердце пропускает удар, когда в полутьме буквы наконец складываются в название, потом ещё раз, когда Казутора видит пустые ячейки от таблеток.       Упаковка летит куда-то на пол, Тора летит обратно в гостиную. Он не контролирует себя, когда истерично трясет Чифую за плечи, почти срывается на него в крике и отчаянно пытается поднять с дивана и заставить идти в туалет. До двух пальцев в рот не доходит, потому что Чифую отталкивает его, почти опрокидывая на пол и тоже начинает кричать на него и кричать нецензурно. – Успокойся, долбоебина, – когда они наорались, говорит Чифую, – Не пил я. Даже бутылку не открывал. Решил сегодня таблеткой на ночь закинуться. Передумал почти перед твоим приходом.       Казутора еще несколько секунд смотрит испуганно, потом резко выдыхает: – Ебанный ты в рот... – он падает на диван и роняет лицо на руки. – Я пиздец испугался. – выдает он честно, пытаясь выравнять дыхание. Сердце ещё долго будет успокаиваться. Он думает, что неплохо было бы тоже на ночь немножко снотворного, но быстро передумывает. – А я чуть не обосрался, когда ты прибежал и орать начал. – говорит Чифую и садится рядом. – Прости, – выдыхает Казутора и начинает смеяться, но это уже, кажется, нервное.       Он откидывается на спинку, прикрывая глаза. Чифую рядом делает тоже самое. Они сидят молча, пытаясь окончательно прийти в себя.        – Я же не сказал, что это плохо, что ты рядом. – говорит он, и Казутора распахивает глаза, оборачиваясь на него. – Это странно, учитывая всё… – он неопределенно машет рукой в воздухе, – прошлое. Но не плохо.       Казутора отводит взгляд на мгновение, потом снова смотрит ему в глаза и произносит:        – Мне жаль.        – Я знаю. – мягко отвечает Чифую, кивая. – И я знаю, что это всё не твоя вина. – Чифую видит, как в глазах напротив собираются слезы. – От Баджи-сана никогда не знаешь, чего ожидать.              Тора рядом растирает глаза рукавом, шмыгает носом, потом утыкается взглядом в окно напротив и снова долго молчит.        – Спасибо.       Опять настает тишина, и в ней так легко выдохнуть и прикрыть глаза. Наконец накатывает дрема. Самый напряжный день в году, ей богу. – А что ты... там принес? – решает спросить Чифую, прежде чем провалиться в сон с концами.       Казутора сначала не понимает, а потом косится на пакет, оставленный в коридоре. – Лапши. – Тора не хочет слышать реакции, поэтому сразу продолжает, – Прости, я не был уверен, стоит ли покупать, просто решил почему бы не попробовать... – Нет, всё...м-м... нормально. – Чифую говорит не смотря на Тору и даже не открывая глаз. – Мы с Баджи-саном часто ели лапшу... на завтрак. Приготовь завтра пожалуйста... – Приготовлю.       Тащить 31 октября лапшу в дом Чифую было очень, ну очень сомнительной идей. Но Чифую не против, и Тора снова выдыхает. Он сейчас вообще чувствует себя постаревшим лет на десять. Отдыхать хочется столько же. Но он быстро приходит в себя, когда начинает клевать носом и понимает, что отключился задремал на какое-то время. Чифую рядом, мерно сопит у него на плече.       Наручные часы показывают третий час ночи. – Чифую... – Казутора зовет шепотом и аккуратно чужие шебуршит волосы. Когда реакции не следует, он зовет громче и аккуратно отстраняется. Голова Чифую спадает на его собственное плечо, но на этом все. – Ну и хуй с тобой. – выдыхает Тора и идет в спальню, чтобы через пару секунд вернуться с одеялом.       Уложить Чифую на диван и накрыть одеялом легче, чем будить или тащить на себе в спальню. Тора выключает свет и привычно усаживается на ковер, прислоняясь спиной к дивану. Он притягивает колено к груди, утыкаясь в него подбородком и смотрит в окно. Желтый свет фонаря пробивается сквозь тюль, и редкие огни проезжающих машин ползают по потолку. Тора как кот за лазерной указкой следит за ними взглядом, иногда отвлекаясь на далекий шум собачьих перебранок. Мерный гул редких машин, следующий за ними лай и тихое дыхание за спиной успокаивали. Торе думается, что он был бы рад жить на такой тихой улице с такими фонарями. И до Баджи недалеко. Баджи тоже был бы рад, живя Тора к нему поближе. – Нет, не был бы.       Казутора отводит взгляд от окна и жмурится, устало трет руками лицо. Мир вокруг затихает, слышно только как сердце начинает судорожно заходиться в груди. Но его голос он будет слышать несмотря ни на что. – Че это ты? Глазенки страшно открывать, да?       Он послушно открывает глаза и смотрит. Лицо перед ним молодое совсем, мальчишеское. Черные волны волос окружены нимбом желтого фонарного света из окна, темные глаза почти не видно, зато отблеск усмешки очень даже. Сотканный из тревожной тьмы фантом сидит перед ним на журнальном столике, нагло закинув и скрестив ноги в ботинках на стекле. – Ну вот, приятно видеть…       Голос низкий, но всё равно мальчишеский. Казутора помнит. Он обреченно смотрит в темные насмешливые глаза, не отвечая и не провоцируя. Внутри потихоньку поднимается тревога и холодит внутренности. – Я уж было подумал ты нас всех на тот свет отправить решил.       Фантом насмехается злобно, так, что сердце каждый раз ноет. А глаза темные сверлят Чифую где-то позади. – Сначала Шиничиро, потом я, дальше Матсуно. – Уйди...       Казутора встает, закрывая собой Чифую и возвышаясь над черной фигурой. Яд вливается в уши патокой и Казутора крутит в мыслях, что слушать его нельзя. Фантом цокает языком. – Так редко видимся, а ты "уйди", "уйди".       Черные руки тянутся к Казуторе и холодом обдают локти, вверх скользят по плечам, подбираясь к шее. Вдох застревает в горле. Он змеем подбирается ближе и ледяное дыхание шепчет на ухо: – Ну же, Тора...       Произносит почти ласково, а липкие холодные пальцы на шее смыкаются и давят, давят. Казутора хватается за цепкие чужие пальцы, жмурится и судорожно дышит. – Пожалуйста... – он почти умоляет. – Ну-ну, чего ты, Тора? – темные глаза оказываются на уровне его собственных, ледяные пальцы касаются лица осторожно, почт нежно, и быстрый шепот вливается в уши, заполняя белым шумом черепную коробку: – Ты же знаешь, как виноват, и что ни я, никто-либо другой тебя уже не простит. За такое не прощают. Ни в жизнь ты прощения не вымолишь. Знаешь, что тебе остается? Сдохнуть. Просто сдохни уже, всем только легче станет. – Пожалуйста... – Казутора задыхается, – Уйди пожалуйста. – Нет. – отрезает тут же. - Ты не заслужил, не вымолил. Так что живи с этим. Со мной.       Казутора распахивает глаза и хватается за бешено стучащее сердце. Он сминает рукой ткань футболки и пытается отдышаться. Получается откровенно плохо. На лице ощущается неприятная влага. Он вытирает мокрые дорожки со щек и холодный пот со лба и, приведя дыхание в относительную норму, поднимается на ослабевшие ноги. Открывать окно кажется не очень хорошей идей, но Чифую всё еще под одеялом и на всё остальное плевать.       Глоток воздуха кажется маленьким спасением. Он облокачивается на подоконник, высовываясь наружу и выдыхает, устало трет ладонями лицо. Сердце всё еще неприятно тяжело бухает, и в голове туман. Снаружи приятно тихо и прохладно. Казутора ныряет в эту тишину, перегибаясь через подоконник и дышит холодом. Потом закуривает. Намеренно держать голову пустой хотя бы первые минуты три – жизненная необходимость. Со следующей сигаретой уже можно начать успокаивать себя.       Но вторая остается не зажженной. Казутора мнет фильтр меж пальцев, сидит на подоконнике спиной к ночному холоду улиц и смотрит на диван. Чифую мирно сопит, наполовину скинув одеяло, и не думает просыпаться. Идея закинуться снотворным была не самой плохой, пожалуй. Хуй его знает, на что он рассчитывал, отказываясь. Но вид тихо спящего Чифую успокаивает. Совсем чуть-чуть, но успокаивает. Эхом в голове отдается последний реальный разговор и от этого тоже становится чуть легче убеждать себя в том, что темные насмешливые глаза и ледяные руки на шее – это всё неправда, и яд, вливающийся в уши – ложь. А реальность – вот она. Ворочается на диване и комкает одеяло в ногах.       Казутора подходит, со вздохом расправляет ком и натягивает на Чифую. Выражение лица у того спокойное и мирное, аж завидно. Ему бы так спать. Он гладит чужие темные волосы, убирая лезущие в лицо пряди и отходит. Садится опять на пол, боком приваливаясь к дивану, и притягивает колени к груди. Сторожить чужой сон, кажется, легче, чем свой собственный.       Утром Казутора мучительно стонет, чувствуя затекший зад, спину и боль в шее. На его коленях одеяло, которое по идее должно было быть не на нем этой ночью, но диван пуст и даже теплом не отдает. Матерясь под нос Казутора поднимается и разминает колени, хрустит позвоночником и шейными позвонками. – Ну ты и дед, конечно. – слышит он из коридора и видит Чифую с тарелкой в одной руке и палочками в другой. – Поспи разок на полу, так же будешь себя чувствовать. – Так а хули ты на полу-то спал? На коврик бы хоть лёг. – Чифую ехидно улыбается, ставит тарелку на середину журнального столика и присаживается на пол. Он смотрит на Казутору и протягивает палочки. – Давай обратно падай. Лапша остывает.       Казутора то ли настороженно, то ли в сомнениях смотрит в ответ и аккуратно берет палочки в руки. После пинка из-под стола всё-таки присаживается. Палочки в руке кажутся тяжелыми, пальцы еле держат. От лапши идет пар, нос щекочет свойственный быстрорастворимой лапше запах. Чифую наклоняется и уплетает так, будто неделю не ел, забрызгивая маслом стеклянную поверхность. Лапша переваренная и острее, чем Казутора может вытерпеть. Бульон обжигает язык, острота заставляет дышать чаще и давит слезы из глаз. И вкуса за ней почти не распробовать. Казутора чувствует насыщенные дешевые специи, совершенно несытный бульон и что-то ещё неразборчивое, но до боли знакомое. – Ты че ревешь? Чифую смотрит на него как на поехавшего и Казутора в ответ улыбается. Он щурит глаза, так что капли перекатываются на ресницы и отвечает: – Слишком остро, придурок. И сколько паприки ты всыпал? – Блять, это ты вообще-то должен был готовить, так что не ной и ешь. – Ты разве не видишь, как мужественно я терплю и ем эту твою острятину. – Вижу, что ты сейчас заревешь как девчонка. Язычок слишком нежный? – Блять, смотри.       И Казутора в один присест уплетает оставшуюся лапшу, запивает бульоном и смаргивает слезы остроты. Язык нещадно жжет и губы горят. – Понял блять? – Понял, что ты долбоеб. Ты нахуя всё доел. Я как бы на двоих делал. Иди новую вари.       Казутора смеется и Чифую нисколько не верит в его "Прости-прости". Поэтому он идет и достает новую пачку.       Через два дня Чифую уже сам зовет Казутору с собой. Это уже просто кажется само собой разумеющимся. Если они 31 октября пробыли вместе, то 3 ноября тоже можно. Чифую называет это последовательностью. И только за рулем до него доходит, что он впервые берет с собой кого-то к Баджи. Но когда они выходят из машины и идут по дороге вдоль одинаковых монументов, Чифую не чувствует ничего неправильного. Небо над ними висит тяжелым серым одеялом с редкими проблесками света, хотя дождя сегодня точно не обещали. Они останавливаются и, пока Казутора прибирается, Чифую достает термос и быстрорастворимую лапшу. Палочки Казутора опять принимает как-то скомкано и неуверенно. – Баджи-сану придется делиться сегодня. – говорит Чифую с усмешкой. – Надеюсь не обидится. – Казутора падает рядом.       По сравнению с соседними участками пластиковая упаковка с недоеденной лапшой в окружении цветов выглядит очень неподобающе, но на это, в общем-то, Чифую стало плевать еще лет десять назад. Он сидит по-турецки, рассказывает, как идут дела в магазине, как поживают бывшие свастоны и как неслыханно подорожала лапша в последнее время. Казутора сидит рядом и слушает, рассматривая монумент, цветы, небо и изредка кидая взгляд на Чифую. Когда всё насущное рассказалось, Матсуно замолкает и мысленно проговаривает всё то, о чем вслух говорить как минимум неловко: о том, что Казутора пришел нежданно, негаданно, как потерянный кот; что Чифую этого кота подобрал и почти оставил себе и что в общем-то, только рад этому. Чифую смотрит прямо на цифры и надписи на монументе, трет глаза устало и когда открывает, ему мерещится мальчишеское лицо с хулиганистой, почти хищной улыбкой, растрепанные волосы и он почти слышит смех. Видимо, Баджи-сана очень даже устроил бы такой исход событий. Баджи-сан любил котов, в конце концов.       Казутора рядом молчит. Он сидит с рассеянным взглядом и когда понимает, что на него смотрят, с трудом фокусируется на Чифую и спрашивает: – Что? – Думаю нам пора. Кажется, начинает накрапывать. – он поднимается на ноги, отряхивает штаны и протягивает ему руку. - Или ты хочешь остаться?       Казутора мотает головой и хватается за его ладонь. Он тоже поднимается, их глаза оказываются на одном уровне и Чифую видит чужую улыбку.       На их обратном пути, когда они уже почти добрались до магазина, Чифую замечает, что небо потихоньку светлеет. Может и не будет все-таки дождя, думает он, рассматривая рассеивающиеся облака по дороге от парковки до крыльца. Чифую входит внутрь и оглядывается на оставшегося на пороге Казутору. Тот осторожно прикрывает стеклянную дверь, смотрит куда-то сквозь нее и говорит, не смотря на Чифую:        – Давай повесим ловец солнца?       Утренний солнечный свет заливает стеклянные двери, играет бликами на круглом боке фурина, пока тот мягко звенит. – Будет нам радужные зайчики пускать. Должно быть красиво. Чифую кивает. Он смотрит на Казутору, с запутавшимся солнцем в черных волосах и улыбающегося мягко и открыто. И думает, что ему, вообще-то, красоты достаточно. Но все равно кивает.