Нам все сначала повторить

      Марат уже не юный мальчишка с розовыми очками на глазах. Трудно быть мальчишкой, когда все заканчивается так горько. Он теряет любимого старшего брата, которого он превозносил, на которого равнялся, теперь же его фотография в зале обмотана траурной лентой. В их совместной комнате кровать пустует, и сердце каждый раз сжимается до боли, что дышать становится невыносимо. Марат не верит, что больше никогда его не увидит. Вова не вернётся. Марат теряет Айгуль, которая была ни в чем не виновата, не виновата в том, что он её не защитил, не уберег, и когда Марат больше не мог свалить эту ответственность на старшего брата, признаёт, что истинная причина — он сам. Он должен был быть рядом с ней. И Андрей, который теперь чалился по малолетке — тоже его вина, надо было дожать до конца — и поделом, что чушпан, зато на свободе, не с замерзшим напрочь сердцем. Марат вспоминает о нём каждый раз, как видится с Ириной Сергеевной, этой молоденькой ментовкой, и встречает её ответный понимающий взгляд. Она оказалась права. Спасли его эти пацаны? Смешно. Этот груз, кажется, непосильным, но Марат упрямо идёт, живёт, потому что есть отец, которого сильно подкосила смерть старшего, мать, которая смотрит на него с теплотой и надеждой. Пусть это безумно тяжело — идти дальше, но ему некуда отступать. Поэтому есть стимул окончить школу, работать с этим полупридурошным Каневичем и поступить в институт. У Марата на самом деле всё неплохо, даже если и, казалось, что отшиться — это конец всему. При нём ещё осталась фотография с их поездки в Москву, Андрей как-то отдал с лёгкой улыбкой, и когда Марат смотрит на неё, то думает, что это из какой-то детской, беззаботной жизни. Жизни, которая развернулась на сто восемьдесят градусов, отобрав самых важных и близких людей.       Спустя два года он учится в Москве, у него новые знакомства, новые тусовки и новые проблемы в институте, но прилежно на все праздничные и летние каникулы приезжает домой, иногда на выходные, если получается. И в один из таких дней, когда он приезжает на зимние праздники, они идут в ресторан с родителями. Они расспрашивают об учёбе, мать радостно улыбается, отец смягчается в глазах, спрашивают про любовь, может быть, есть невеста? Марат хотел бы обрадовать, но в душе такая тоска, что все девочки вокруг выглядят серыми и блеклыми, нет той, которая бы завела сердце. Начинает играть живой концерт, чарующий голос обволакивает зал, заставляя перевести внимание. На сцене красивая девушка, аккомпанирует ей пианино. На пианино играет… Андрей. Суворов промаргивается пару раз, когда видит его фигуру за инструментом. Действительно, он, почти не изменился. Похудел разве что, да волосы немного отрасли, а так — такой же, каким Марат его помнит в последнюю встречу. Он смотрит напряжённо весь час, а песни сменяют друг друга, но как только происходит пауза, и Васильев быстро удаляется, оставляя зал аплодировать солистке, Марат, не сдержавшись, подскакивает со своего места, чтобы поймать того. Суворов ловит его за руку почти у задней двери. Зачем? Сам бы не объяснил, ведь не чужие друг другу. Андрей поворачивается резко, хмурясь, но узнав Марата, дергано вырывает руку и молча кивает на выход. Встаёт в угол, кутаясь в бесформенную, старую куртку и достаёт сигареты. Протягивает пачку ему, и Марат берет себе две по старой привычке, вторую сразу спрятав. Андрей поджигает сигарету спичками отточенным движением, не как мальчишка, которого могут застукать старшаки, а ему всего шестнадцать. Отдает коробок Марату, он тоже закуривает, и тогда возвращается способность говорить. Они наконец смотрят друг на друга: — Привет…ты как? — ляпает Суворов лишь бы спросить. А о чем говорить? Марат не знает, осязает огромную пропасть между ними и взгляд напротив нечитаемый. В темноте закуточка с одинокой лампой на шнурке глаза Васильева кажутся тёмными, из-за этого отражается все в них с удвоенной силой. — Нормально, — отвечает твердо и спустя долгую паузу добавляет, — у тебя? Марат вглядывается в него и не узнает. Вот вроде лицо то же: глаза, нос, губы, разве, что щеки потеряли детскую припухлость, но сам целиком — серьёзный, холодный и какой-то уставший. Взгляд у него совсем не наивный. Марат не понимает, почему его это тревожит, почему смотреть на такого знакомого и чужого Андрея больно, он отрывает взгляд и тянет губы в усмешке, хоть и улыбаться нет желания. — Отлично, в Москву уехал учиться, вот к родакам приехал повидаться, — старым беззаботным тоном вещает Марат и добавляет, — давно ты? — Пару месяцев, по удо вышел, — бесцветно отвечает Андрей, так и не отводя от него взгляда. Марат думает, что они так и докурят в темноте и в одиноком молчании, как вдруг, — слышал, Вова погиб… Марат смотрит напряженно: — Твой Ильдарович застрелил, — говорит мрачно, будто пытаясь задеть, хотя Андрей тут вовсе ни при чём. У Васильева неясно мелькает в глазах, но Марат чувствует, что тот думает о своём. В итоге Андрей откидывает сигарету, кутается в куртку поплотнее, а Марат готов поклясться, что она пахнет колонией. — Пора мне. Выступать ещё. — Без тебя не начнут, — резко обрывает Марат, сам не зная зачем, — встретимся, может, пока я тут… Нахера предлагает? Уверен, что Васильев откажется. — Не могу, — говорит Андрей, опуская голову и выдыхая морозный пар, — пойдём, холодно. Марат внимания не обратил, что в одном пиджаке выскочил за ним. Они возвращаются. Марат садится за стол, Андрей — за инструмент и выглядит бледнее после мороза, едва щеки покраснели. — Пойдём домой? — с улыбкой предлагает Марат родителям.       Марат едет по заснеженной Казани на батиной тачке. Взял прокатиться, музычку послушать, да на улицы родные поглядеть. Как видит пушистую шубку, а рядом и знакомую ему куртку — за ручку идут, притормаживает: — Юлька, садись, подвезу, — говорит он весело, опуская окно. Девчонка поворачивает голову, широко махая ручкой в милой варежке. — Дядя Марат, — смеётся она радостно. Суворов выходит из машины. Сестру Андрюхину он любил. Смешная малая. Пока не уехал в Москву, проведывал часто, от Ирины и узнал, что Андрея посадили, потом учеба началась, мало было возможности встречаться, но привозил ей всегда вкусности какие-нибудь московские или игрушки. Марат не зря в комсомол тогда вступил, всегда при деньгах был. Ну и баловал малую, никого у неё и не осталось. Она проворно лезет к нему на руки, хоть и большая уже, в школу скоро, но Марат не против этого. Оцепеневший Андрей стоит с авоськой в руке и смотрит на них. — Ну чего застыл? — подходит Марат к нему, забирая авоську из рук, — Юлька сказала по коням! Да, Юль? — По коням! —задорно кричит девочка, и Марат отпускает её, чтоб поставить продукты в багажник. Андрей садится с ней на заднее сиденье и молчит, как рыба в рот воды набрал. Юлька лопочет о прошедшем Новом годе, о подарке своём: — Большоооой такой… — И я тебе подарок привез, Юльк! — сообщает Марат озорно, не мог же он на новогодние с пустыми руками приехать. Девчонка чуть ли не подпрыгивает на месте от удовольствия, отчего Суворов широко улыбается, смотрит в стекло заднего вида, а там Андрей к стеклу своему лбом прислонился, бледный и до отчаяния несчастный. — Нам к Ирине Сер… — говорит он тихо, на что Марат отвечает. — Да знаю я. Васильев прикрывает глаза.       Не то чтобы они с Ириной Сергеевной сдружились, но Юля, конечно, была их точкой соприкосновения. Новоиспеченная опекунша Юли Васильевой все-таки радовалась от того, что Марат их навещал, пока старший брат девочки сидел в тюрьме. Ирина поощряла, не препятствовала встречам, тем более Суворов всегда приносил настроение. Подарки, игрушки, вкусности, игрался с ней увлеченно. Бывало, отпускал Ирину по своим делам, пока был у них. В общем, в этот раз она была довольна больше, чем когда Марат приходил один. Надеялась она всё же на исправление Андрея. Они шумно раздевались, Суворов вручил ей продукты, но Андрей выглядел отстраненным, Марат кидал на него периодически взгляды, но настроение общее портить не хотел. Помыли руки, сели за стол, Ирина тут же стала накрывать им, и Марат спросил: — Как у тебя на службе? — горячий борщ с мороза — самое то. Марат с Юлей с готовностью набросились. Ирина всегда говорила, что у неё аппетит лучше, когда в компании кушает. Андрей же не притронулся, пока девушка рассказывала устало о работе, лишь придвинул тарелку к Марату, как увидел, что тот закончил. — А у Ирины Сергеевны ухажер появился, — сказала деловито Юля, работая активно ложкой. Андрей встал хлеба нарезать. — Че с ментуры тоже? — спросил Марат, принявшись за вторую порцию. Ирина смутилась явно, и он перевёл тему, — ниче, Юлька, щас в школу пойдешь, и у тебя ухажеры будут, — подмигнул ей, как раздался резкий стук ножа. — Порезался, — тихо сообщил Андрей и направился в ванную. Ирина посмотрела на Марата обеспокоенно, и Суворов встал, чтобы помочь.       Андрей сидел, опустившись на бортик ванны и подставив пальцы под струю воды. Голова его понуро была опущена вниз. Марат подошёл вплотную и увидел, что у того слезы по щекам текут. Андрей плакал, но ни единого звука не вырвалось из него. Суворов ни разу не видел, как Васильев плачет. Не жаловался тот никогда, какой бы пиздец в жизни не происходил. Марат обомлел на пару секунд: — Андрюх, ты чего? — схватил за плечо, встряхивая, тот упрямо голову отвернул. Марат примостился на бортик рядом, разворачивая с силой его тело от крана, — ну чего ты? — повторил глупо. Андрей худой был до невозможности, придурок, ещё не ест нихрена, уставился на свои ладони и ответил гробовым тоном: — Я тут…как чужой, будто лишний, — у Суворова сердце заныло в моменте. — Леща получишь щас, — пригрозил Марат, — че не видишь, какая Юлька счастливая? Тот выдохнул судорожно, головой помотав, и не ответил. Марат с силой притянул его к себе, обнимая аккуратно, Андрей прижался щекой к плечу обессилено: — Ну всё, родной, всё пройдёт, время нужно, — погладил по спине, Андрей вцепился пальцами в олимпийку его, а Марат добавил строго, — ты только не проебись больше. Васильев хватался за него отчаянно, как утопающий за соломинку, и отпускать его не хотел. Марат и не спешил никуда, поглаживал его осторожно по шее, по спине, точно животное раненое, и наблюдал, как Андрей постепенно приходил в себя. Марат ощущал его мерное дыхание и то, как парень перестал испуганно сжимать его олимпийку, вокруг них образовалось умиротворенное понимание, и следом тот прошелестел почти беззвучно в шею: — Прости, Марат…       На этих каникулах Юля была королевой бала. Марат с Андреем водили её, куда могли, с очень настойчивого благословения Ирины, да и Марата родители были рады маленькой гостье, хоть и не поощряли, что Марат с уголовником общается. Ну, конечно, самый главный бал королевы был на горках. Андрей повеселел. Улыбаться стал. Вечером уходил работать — то калым, то в ресторане выступать. На предложение пойти в вечернюю школу он отреагировал невнятно, но Суворов не настаивал. Честно говоря, с Юлей вспомнилось их беззаботное детство. Под конец каникул даже уезжать жалко было. Все резко погрустнели за обедом. Юля раньше обычного убежала смотреть мультики, Андрей болезненно поглядывал на него, но взгляда не держал, Марату есть особо не хотелось. — Марат, может, ну, — Ирина Сергеевна посмотрела на него с какой-то идеей в глазах, — ты примешь гостей на выходных как-нибудь? Юлька Москву посмотрит. — Мне ж из города уезжать нельзя, — вставил Васильев. — Ну ты ж не на месяц, на пару деньков, и сам бы отдохнул. Не спишь толком, — пыталась убедить Ирина. Андрей, правда, выглядел измотанным. Он брался за любую работу, ни от чего не отказывался. Марат пожал плечами, идея эта ему понравилась. Вновь вместе побывать в Москве, не для разбоя, а чтоб как нормальные люди — по городу погулять, на коньках покататься: — У нас там каток такой большой, — с улыбкой сказал Марат, видя, как Андрей сомневается, — и зоопарк клёвый, но туда летом надо. — Ну это неудобно. С Юлькой в общагу. Андрей вяло ковырялся ложкой в супе. Марат с Ириной переглянулись. — Да че в общагу? Я один живу вообще-то, — Андрей удивлённо посмотрел на него, — квартира бабкина осталась. — Да и деньги есть, ты ж откладываешь, — добавила Ирина. — Это Юле на учебу, — буркнул Андрей на что Ирина сжала его руку. — Да ладно тебе, Андрюш, хватит нам.

***

      Андрей был не очень обрадован такой идеей. Два месяца он упорно работал, прежде чем ответить согласием Марату, что они приедут. Не хотелось брать из Юлиной заначки. Ирина вдруг распереживалась, как они поедут вдвоём, по итогу припахала к ним какую-то бабку знакомую, которая тоже в Москву направлялась. Андрей усмехнулся бы, если б мог. Ирине Сергеевне давно не стоило переживать за его безопасность, он как только в колонии обзавёлся заточкой, так её всегда в ботинке и держал. Доехали без происшествий. Издалека на перроне заприметил синюю куртку, Марат не изменял себе, причём куртка крутая такая, импортная какая-то. Марату всегда всё шло: олимпийки, форма школьная, галстук комсомольский. Андрей вздохнул с горечью. Шмотки заморские, учеба в Москве, жизнь заново — так поднялся, а все равно с ним зачем-то возился. «Прям уж с тобой. К Юльке прикипел, пока ты чалился, как дурак малолетний» Да оно и понятно, брата потерял все-таки. Андрей же мать «потерял». Как вышел, так пошёл в психушку, а она не узнает совсем — запичкали таблетками, уже вовсе не мама его. Андрей тогда, наверное, час рыдал за стенами больницы. Впервые с детских лет так безутешно плакал. А затем и перед Маратом опозорился. А как не плакать, когда семья вся из-за твоих поступков разрушилась? Вышел, а мир так изменился, и в нем нет места для тебя. Вот и ходит как неприкаянный. Одна забота — Юлю на ноги поставить. Марат выбросил сигарету, подошёл к ним. Радостный такой, почти как раньше. Андрей снова их встречу в ресторане вспоминает, стоял перед ним мужчина, не Адидас-младший, а Марат Суворов. Взгляд взрослый, цепкий. Лицо вроде такое же, манеры те же, ухмылки, а смотришь внимательно и не видишь прежнего мальчишку, видишь мужчину перед собой. Марат все вокруг себя подогнет, но добьётся своего, Андрей так не мог, поэтому и восхищался этим в Марате, он в пацанскую мораль играл и доигрался. В тюрьме романтики воровской он не почувствовал, прописали почти на тот свет — заточкой в бок — на брюшине шрам остался. Пришлось по новой отстаивать себя. Долго Васильев битым ходил, прежде чем зауважали, благо, сестричка там была одна, заботилась о нем. Васильев удивлялся, чем заслуживал такого хорошего отношения от людей: от Ирины Сергеевны, от медсестрицы в колонии, да и от Марата. Вспомнить, как они расстались. Андрей успокоил себя, что это все из-за Юли. Он ему тут, наверное, не упёрся: — Ну вы налегке, — Марат забрал у него из рук их небольшие пожитки, — че ты, Юлька, за братом не следишь своим? Бледный, как привидение. Марат покачал головой, а Юля пригрозила пальчиком, Андрей мягко улыбнулся ей. Поглазели на метро с Юлькой, быстро доехали и подходили к дому. В прошлый раз весело и азартно было, но сумбурно, в суматохе, а теперь можно было полюбоваться неторопливо, без оглядки на ментов: — Здрасьте, баба Нюр, — поздоровался громко Марат. — Ааа… Маратик, а это кто с тобой? Родственнички? — старая бабушка на скамейке оглядела их с Юлей. — Ага, дальние, — Марат подмигнул ему. — И как тебя зовут? — по-старчески ласково обратилась она к сестре. — Юля, мне шесть лет, — показала она пальчиками. — Ой, молодец, — подняла зоркий взгляд на Андрея, — а что он, Маратик, у тебя худой такой, батюшки, нельзя же так. — Нельзя, — уперла руки в боки сестричка, насупившись. Бабка рассмеялась, позабыв про него, Андрей понял, что недоедает, раз ему каждый второй об этом решает сообщить. — Маратик, зайдешь ко мне, у меня там с шифоньером беда, помоги, а я вас покормлю, — она вновь укоризненно покачала головой, глядя на Андрея, — нельзя же так. — Конечно, зайду, баба Нюр. И они отправились домой.       Квартира у Марата была небольшая, но уютная, Андрей от новой обстановки растерялся. Не понял сам отчего, то ли запах тут был какой-то особый, то ли то, что они втроём под одной крышей оказались. Никогда бы не подумал. Он мало себе представлял, чтоб они с Маратом встретились после его отсидки, а оно вот как вышло. Про Юльку его не забыл, вцепилась вот в него, Марат её на свои ноги поставил и пошагал в ванную под гогот. У Андрея ком в горле встал. Совсем размяк, как вышел. На зоне не поплачешь особо, ходишь как волк, озираешься по углам. Ни друзей, ни врагов. Мысли о семье заставляли держаться, отдушина была одна — пианино. — Че ты замер? — посмотрел на него Марат испытывающе, — руки мой. Суворов настругал бутербродов для Юльки, поставил картошку варёную на стол: — Мать надавала столько, еле дотащил, — он отодвинул шторку, — че будешь? Огурцы, помидоры, капуста? Андрею ничего не хотелось. В колонии кормили отвратительно, думал, выйдет, сметет всё, что не прибито. Но ошибся. Ел мало, так, сил хватает и хорошо, аппетита не было, да и внутри, будто червь какой-то дёргал его. «Заслужил ты разве, Андрюша, еду вкусную и перину мягкую?» Что-то все-таки в голове у него перемкнуло за два года. Марат посмотрел настороженно: — Пока не поешь, я тебя из-за стола не выпущу. Юлька захохотала, а Андрею захотелось мысленно себе подзатыльник отвесить. Тут вроде среди них один ребенок, не хватало Марату и с ним нянчиться: — Давай огурцы. С горем пополам поели. Ну как, Марат с Юлькой очень аппетитно ели, Андрей улыбнулся, глядя на них, позавидовал, он тоже постарался для них, но Марат все равно недовольно посмотрел. — Ну и че, насколько вы, гости дорогие? — спросил Марат, закинув ноги на его табуретку, так как Андрей вызвался помыть посуду. — На выходные, в воскресенье обратно. Марат вкусно прихлебнул чай: — Несерьёзно, уже вечер пятницы, Юлька, вон, спать хочет. Юля, должно быть, устала с дороги, но тут же встрепенулась: — Нет, а гулять? Время шло к четырем: — Ненадолго, стемнеет скоро, — сказал Андрей. Суворов глаза закатил: — Билеты купили? — Да нет, на вокзале возьмем. — Ну и отлично, через недельку и поедете, — встал он, хлопнув себя по бёдрам, — Юлька, беги собираться на прогулку. — Марат, — тихо позвал его Андрей, — какую недельку? У тебя учёба. — Ну и что? Пары не весь день так-то. — Ну а мне работать надо… Марат смотрел на него неотрывно, Андрей стушевался, будто что-то не то сказал. Хотя все по делу. Некогда ему у Марата прохлаждаться. — Вопрос решен. Ирина вас на неделю отпустила. Встретит в пятницу вас.       Васильев соврал бы, если бы сказал, что ему было плохо. Было очень хорошо. Проводить время с Юлей, учить её предметам, пока Марат на парах. Когда он возвращался, они тащились гулять, кататься на оставшихся горках, Марат позаимствовал сани у соседки, не украл и то ладно. Ходили на каток. Марат так ловко катался, а Андрей то и дело наворачивался под смех Юли. Суворов потом приноровился хватать его перед полетом. Его тот самый фотоаппарат не переставал щёлкать. Андрей не помнил, когда ему было так свободно, так легко. В один из дней Марат, невыспавшийся из-за Андрея, который допоздна учил его играть в шахматы, вскочил с постели. Они спали вдвоём на разложенном диване, Юлька в кресле раскладном сопела. В первую ночь на новом месте она беспокойно спала, маму звала, Андрей всю ночь у ног её просидел. Подорвался, натянул быстро штаны, олимпийку свою любимую: — Слыш, зайдешь к бабе Нюре, полки там приделать. Инструменты дам щас, — он вытащил коробку из-под обуви бренчащую железом, — я забыл совсем, а сегодня зачёт — прогулять не могу. Квартира рядом с нашей. Васильев головой покачал, пока Марат наспех с зубной щёткой во рту собирал учебники. Каждое утро просыпаясь, Марат намеревался прогулять первую пару. Андрей не знал, какая у него успеваемость, но почти пинками отправлял его на учёбу, а после возвращения с их прогулок заставлял материал учить под изнеможденные вздохи Марата о том, что «нихрена ты не изменился, зануда», на это Андрей улыбался себе под нос и просил его не ругаться. — Зайду. У тебя во сколько пары заканчиваются? — спросил Васильев, с немым укором наблюдая, как Марат выкидывает щетку в раковину. — Ну…в час, — ответил вяло Марат, Андрей выгнул бровь, — в два. Васильев сообщил, что подойдет к институту в два часа, Марат нахмурился: — Зачем? — Нельзя? — объяснять, почему порывался встретить друга после важного дня, Андрею не хотелось. Переживал, как сдаст. — Да можно.       Баба Нюра оказалась очень болтливой и бойкой на старости лет. Андрей пока полки чинил, пропускал мимо ушей её рассказы про огород и семью свою непутевую, а затем спросила так неожиданно, как обухом по голове, что Андрей дернулся и затылком стукнулся: — А ты сидел что ли? Он обернулся, хлопая глазами: — Че…го? — Да не боись ты, — добродушно махнула рукой, — внук у меня ровесник твой, тоже по дурости попал…родители у него балбесы, ну моя вина тоже, конечно, сначала страдала, мол, как так, а потом знаешь, сынок, раз накуролесил — ответить надо. Боюсь, как бы больше там не набрался. Но смотрю на тебя — хороший ты мальчик. Андрей машинально прикрутил следующее крепление, заканчивая, и надеялся убраться отсюда. Стало неловко и стыдно. Неужто у него на лице написано, что он уголовник? — А как вы…? — Старая я, век повидала. Худой, бледный весь, стрижка только отросла, и взгляд дикий, как у волчонка…поняла я, да ты не боись, пройдёт все это. Щёчки вот появились, — Андрей смутился сильно, — пойдем, покушаем как раз. Юля! Юля сидела в соседней комнате, смотрела телевизор. Пошли на кухню. У бабы Нюры были готовы голубцы, и Андрей почувствовал, как у него заурчал живот: — Давай-ка, налетай, — Андрей на удивление принялся активно есть. Голубцы ему показались самыми вкусными на белом свете, — и хорошо, что приехали. Правильно. Маратик тут один, скучно ему, поди, а вот семья как-никак. Хороший он, хитрый татарчонок, — подмигнула она ему, посмеиваясь добродушно, — не пропадёт, и ты держись за него. — А ваша семья где? — спросил Васильев. — Да уехали зарабатывать и с концами, всё в работе. В такой работе, что и за сыном не уследили, — махнула она рукой раздосадовано, — а вы вдвоём чего? Родители где? Андрей отложил пустую тарелку: — Погиб отец, я маленький был тогда, а мама… — он заботливо глянул на Юлю, которая зашмыгала носом, — в больнице мама, не узнает нас совсем. Юля расплакалась, баба Нюра быстро обняла ее и сама жалобно запричитала: — Ой, бедные вы, одни остались… Пока женщины плакали и утешались, Андрей поджал дрожащие губы и посмотрел на часы: — Баб Нюра, пора нам, Марата встретить хочу с института, — она кивнула, прижимая Юльку к себе. — Иди, сынок, а я с Юлей посижу. — Правда? — Да, иди, а мы мультики посмотрим. Да, Юленька? Хорошие мультики… Сестра вроде успокоилась, да и вести её куда-то в таком состоянии не хотелось. Поблагодарив женщину, он собрал инструменты и пошёл собираться.       У института Андрей простоял недолго, главное, успел сделать, что хотел. Минут через десять вышел сам Марат, что-то активно рассказывая, нараспашку в своей куртке модной, без шапки — выпендрежник. Подле него шла девочка: миниатюрная такая, светленькая, красивая — слушала бодрые рассказы Суворова. Андрей решил уйти по-тихому, чтоб не мешать, но сам Марат его громко окликнул: — Андрюх! — пришлось развернуться на пятках и слабо улыбнуться, — где Юльку потерял? — С бабой Нюрой она. — Это Аня… — представил он девушку. Глаза голубые были. У Суворова типаж вырисовывался. Андрей кивнул, представившись в ответ. — Как сдал? — обратился к Марату, это волновало Андрея больше, чем очаровательная Аня, которая глядела на него. — На «хорошо», — кичливо похвастал Марат, — я сижу такой…ну, билетов там парочку знаю назубок, остальные — так, знаешь, вызывают — тяну, думаю, муть какая-то, история эта, чтоб провалилась она. Бред. Там какие-то бояры-боярыни, думаю, во попал. Вспомнил я, что на днях ты меня заставлял читать, я тогда назло открыл на первой попавшейся странице, так там про это и было. Вид увлечённого, сбивчиво рассказывающего Марата напомнил ему то время. Время, в котором Марат не смотрел тяжелым, стальным взглядом, а с таким удовольствием рассказывал байки. Андрей против воли улыбнулся. Ему после бабы Нюры полегчало, сказать кому-то о своём горе, поделиться тем, что ты не прилежный гражданин, а сидел за решёткой. И сейчас весеннее мартовское солнце светило в глаза, падало лучами на лицо Марата, делая его слишком юным, и Андрей почувствовал себя живым, осознал, что счастливо улыбается: — На каток может? — предложил резко Марат, когда пересёкся с ним взглядом. Аня активно его поддержала, а Андрей улыбаться перестал, настроение заметно упало: — Вы идите, я прогуляюсь. — Ну ты че, Андрюх, погнали, — приобнял Марат его за плечи, и пошли они на каток. Катались недолго. Андрей уже неплохо стоял на ногах, но внимание Марата было сосредоточено на Ане, а Андрей по неопытности своей врезался в кого-то: — Смотри, куда прешь, чушпан. Васильев на автомате дерзко оттолкнул парня так, что он плюхнулся на задницу. Пацан, лошок какой-то, был с девчонкой и оскорбление воспринял серьезно. Андрей ввязываться в драку не хотел, приводы были под смертельным запретом, он отъехал подальше, но тот встал и, нагнав его, зарядил по лицу: — Эээ, ты че, фраер? — вихрем налетел на него Марат и зарядил без промедлений в живот. Собирался дальше мутузить пацана, но Васильев его оттащил: — Марат, пойдём домой, пожалуйста…       Аню провожали в тишине. Марат довёл до квартиры, может целовались на прощание, Андрей старался об этом не размышлять, ждал смиренно у подъезда, закурив. Вышел Суворов, посмотрел на Андрея странно, и пошли дальше. — Закурить дай, че в одно рыло… — Суворов поглядел на его щеку вспыхнувшую, — че не врезал ему? Он же ни о чем. — Нельзя. Покурили, ещё помолчали. — Ты Ане понравился, — заявил уверенно Марат, на что Андрей замялся. — Ты…зачем это говоришь? Ты ж вроде с ней… — Да ниче не с ней, — отмахнулся Суворов, — с потока просто, думал, нравлюсь ей, все мне глазки строила, а щас про друга молчаливого спросила… — Марат пихнул его локтем игриво, а Андрей выбросил окурок. — И что? Мы уезжаем завтра, — сказал Андрей и почувствовал вселенскую горечь. Марат помолчал недолго и вдруг выдал: — И че? Ты ж не целовался ни разу. С девчонкой поцеловаться не хочется перед отъездом? У Андрея внутри все начинало крутить от жгучего раздражения: — Не хочется, так неправильно. — Да правильно, тут в Москве посвободнее нравы, или ты из этих…с девочками не хочется? Васильев замер резко, стало невыносимо в одну минуту. Все было так хорошо, почему Суворов все портит? Почему их последний вечер должен заканчиваться на такой уродливой ноте? Он глухо произнес: — У меня вообще-то подарок для тебя… Марат остановился впереди на пару шагов. Вернулся назад, посмотрел своим взглядом насквозь: — Че за подарок? Васильев осёкся внезапно. Дарить подарок при Ане показалось неправильным, а после этого некрасивого разговора — ужасным. Тем не менее он полез во внутренний карман куртки. — Ну…знаешь, в честь зачёта, — добавил Андрей, чтоб не показаться двусмысленным. Он сходил, проявил фотки. Одну с Москвы он дарил в прошлый раз, там они были вчетвером. Вряд ли бы Марат сохранил её, а здесь их Юлька сфоткала — вдвоём. И где они втроём тоже проявил. — Возьми. На память. Андрей сам не заметил, как руки задрожали от холода, и стало тотчас одиноко и печально. Будто солнце садится за горизонт, и скоро наступит вечер…долгий, долгий, он будет хорошим этот вечер: с Юлькой, с Ириной Сергеевной, с мамой, как бы она себя не чувствовала, с вечерами в ресторане за пианино, плевать, что перед пьяной толпой, и на складах промозглых тоже, потому что ради Юли. Но Андрей будет очень скучать по солнечным дням с Маратом, который останется тут — в красивой Москве, в классном институте, в импортной куртке и милой девочкой — будет пиздить тех, кто нарывается, так как ему можно, и решать проблемы напором и обаянием. Ему искренне хочется, чтобы у Суворова все вышло, ведь Марат его вылечил лучше любого первоклассного доктора, растопил своим теплом, которое в нем так и искрилось, несмотря ни на что, его льдинку в сердце, и оно оттаяло. Наверное, этим холодным весенним вечером в Москве, протягивая трепещущей рукой фотографии и чувствуя, как ручьём бегут блаженные слезы из глаз, Андрей мог принять в себе сладкое чувство, признаться самому себе, что попросту очень давно влюбился в него. Влюбился в нахального уверенного парня, который восхищал и увлекал за собой, и Андрей увлекся, растворился в нем до каждой мелочи, что в решающий момент потерял себя, а от этого и самого Марата. Тогда он был незрелым, чтоб понять, в этот раз забота Марата вскрыла беспощадно в нем его глубокие раны, одновременно освобождая его от собственного незнания.

***

      Марат изумленно смотрел на Андрея, который отчета себе явно не отдавал. Вспомнил невольно их первую встречу у ресторана. Колкий взгляд, ни единый мускул на лице дрогнул, а сейчас стоит и утопает в слезах, и смотрит, словно ему чертовски больно и вместе с тем так легко. Суворов ума приложить не мог, что с ним делать… С таким живым… — Андрей, — выдохнул он потрясено, — тише, чего ты плачешь? На меня обиделся? Херню ляпнул, не подумал. Прижал его к себе такого ранимого — так привычно, так правильно — и не было никаких двух лет, и не расставались они так надолго. Ну а ссоры, подумаешь, у кого их нет. Они все равно друг для друга — всё. Васильев жмется, тычется носом куда-то, хватается, точно умрет, если Марат его отпустит. А он не отпустит, Марат к слезам уже нормально относился. Сам свое отрыдал, как Айгуль с Вовой потерял. И пусть Андрейка плачет, а он всегда свое плечо подставит, даже если тот сам против будет, он рядом останется. Затих неожиданно возле его уха, успокоился. Хорошо, стемнело, людей во дворе нет. — Марат, — приглушенно в куртку куда-то заговорил, — я люблю тебя. Нежным шепотом сквозь назойливый шелест куртки, а почудилось так оглушающее громко, что врезалось в ночной тишине прямо в уши порывисто, и сердце рухнуло куда-то вниз. Андрей отшатнулся, бросился прочь от него. Суворов сорвался за ним, замешкав на мгновение. Темнота кругом, дороги не знает и бежит, дурак. Схватил того за локоть, останавливая: — Спокойно, Андрюш, домой пошли.       Вещи молча собирали. Марат соврал Андрею, что к обеду ему на пары, тому не проверить никак. Андрей с ним не разговаривал, как пришли вчера, так и в тишине — Юльку уложили, но посмотрела выразительно на него девчонка, мол, поняла, что случилось что-то, и сами спать легли. Марат на другой стороне дивана ощущал, как крупно трясёт Андрея, словно согреться не мог, но заснул в итоге беспокойно. А у самого Марата тело онемело, шевельнуться невозможно было, лежал весь на нервах и думал, думал, выбросить не мог из головы лицо Андрея. Любит…да и Марат его любит, многое прошли вместе. Но…как же это? Собраться с мыслями не удавалось, и не заметил, как самого невольно потряхивать стало. Андрей же…не то имел в виду, не то самое… Не выдержал раскалывающих голову размышлений, встал, на кухню пошёл. Курить хотелось до жути, фотографии на столе лежали. Открыл форточку и курил полночи, так и глядя на них с картинки. — Ну, мы готовы, — подал голос Андрей и взглянул на него робко. Марат встретился с ним взглядом, но тот на Юльку сразу переключился, — ну что, Юляш, на дорожку сядем? Сели. Марат слов так и не нашёл.       На вокзале людно не было. Суворов их в купе усадил, а сам всматривался в Андрея, сдержанный такой, не холодный — спокойный, и глаза тоскливые. Марат вывел его из купе, встали у окошка. Шапка на нем была та самая, в которой он его в самый первый раз встретил в автобусе, а куртка та же, которая колонией пахла. — Марат, слушай… — открыл было рот Васильев, но Марат его нервно перебил. — Я тебе куртку подарю…новую, хорошую, знаю, где достать. Андрей посмотрел на него так ласково и улыбнулся светло. Как раньше улыбался неиспорченный улицей Андрей, которому предстояло стать Пальто и познавать азы пацанской жизни. Опять тот что-то сказать захотел, но Марат страшился его слов, перебил снова, чтоб ненароком не услышать оправданий, извинений: —Или мою забирай, я себе другую найду, — колотило его всего отчего-то, судорожно схватился за рукава, стал куртку суетливо сдергивать, точно не в себе был — шальной и неуравновешенный. Андрей положил мягко свои ладони на его руки. Ледяные такие, Марат их перехватил крепко, чтоб отогреть: — Простудишься без куртки, — улыбнулся открыто, — спасибо тебе, чушпан, — рассмеялся тихо. Марат на губы его смотрел и улыбался ярко в ответ. Замерли так, пока от громогласного гудка поезда не вздрогнули, — пора… Марат остался на перроне проводить поезд. Юлька ручкой ему махала, Андрей глядел на него в упор и белозубо улыбался. Лучезарно так, а глаза все равно грустные. И вздрогнул поезд, а у Суворова внутри все закричало, что ему бежать надо за ним. Отъезжало от него окошко с Васильевыми, а Марат смотрел вслед и мучился мыслями, что забыл он что-то в этом окошке, оставил там очень важное и драгоценное, а теперь стоял неподвижно и до рези в глазах цеплялся взглядом за него. А окошко вместе с вагоном и поездом удалялось стремительно, покачиваясь на рельсах, и шлейфом развеялось вдали.

***

      Андрей проснулся ранним апрельским утром от того, что дверь его квартиры грозилась пасть жертвой ощутимых и требовательных ударов. Подорвался не без тревоги, вооружился ложкой от обуви, ну так, на всякий случай. Открыл — на пороге Суворов, красавец и спортсмен, стоит, дышит, как собака загнанная: — Ты че тут? Я к Ирине, она мне — дома ты, я сюда…замотал ты меня, — протиснулся в коридор, — я с курткой таскаюсь по городу… Андрей замер на месте изваянием. Спит он что ли? — М…Марат, ты чего…тут? Марат выдохнул глубоко, запыхался весь, сам дверь захлопнул: — Куртку привез на следующую зиму, зато ко Дню рождения, забегался я с ней, конечно, но хотел, чтоб не хуже моей была, м? Достал как трофей, завертел в руках — одной стороной, другой. Сам довольный, гордый, сияет ярче самовара. Куртка на маратовскую голубую похожа была, разве что фасоном другая. Андрей рассматривал Суворова с подарком в руках, словно снег, выпавший жарким июлем: — Давай, примеряй, — впихнул Марат его в эту куртку самостоятельно. Васильев стоял как дурак в ней поверх своей майки с трусами, в коридоре на босу ногу, думал, проснулся или нет, — красавец, а ту черную бомжу отдай какому-нибудь, не хочу, чтоб ходил в ней. Андрей заторможено на куртку посмотрел, потом взгляд поднял, внутри приятно затрепетало от упоения, а сердце забилось, как птичка в клетку пойманная. Марат притянул его за рукава, прижимая к своему горячему телу, впился в него своими тёмными глазами, по лицу лихорадочно бегая взглядом полубезумным, и прошептал пылко в губы: — Любишь меня ещё? Жизнь на бесконечную секунду замерла вокруг Андрея, он сам выпорхнул бабочкой из собственного тела в это невероятное мгновение, и сердце часто-часто забилось, что, казалось, выпрыгнет из груди прямо в руки Марату: — Люблю, — прошептал слегка нерешительно, будто боялся, что Марат не удостоит ответом. Ему стало казаться, что тот и не услышал ничего тогда, его сокровенную тайну, и испугавшись этого, повторил твердо, — люблю, Маратик. — И я люблю, — ответил он вдумчиво и поцеловал его. Прямо в губы. Сначала невесомо, невинно, а затем впился в него ненасытно и голодно. Горло сжалось от страха даже. Марат его в губы целовал так головокружительно, а он стоял как истукан, пошевелиться не мог. Марат отпрянул, ладонь на щеку положил, — как уехал ты, спать, есть не мог, все думал о тебе. Отпустил тогда, каждые выходные порывался ехать, хотел только сначала куртку найти. Васильев рассмеялся нервно — и счастливо, и растерянно, все внутри у него кипело, крутилось, вертелось, и смех его выходил истеричным от наплыва эмоций. Андрей прислонился лбом ко лбу Марата и потянулся сам за следующим поцелуем. Суворов притянул его за талию к себе интимно близко и стал целовать в ответ. Жадно, исступлённо, Марат пылал от страсти, а у Васильева от него ноги подкашивались, дрожал он как в болезненном ознобе, а изнутри горел от пламенного жара. Андрей положил несмело руки на шею Марату, тот вздрогнул, отстранился вынужденно: — Руки у тебя, Андрейка, — сложил их в свои ладони и стал греть горячим дыханием, а Андрей смотрел и растекался от умиления и любви к нему. Как же он мог когда-либо не любить Марата? Он себя без него и не представляет. Пальто может и мог без Суворова — с улицей, а Андрей без Марата никак: — Так ты ко мне приехал? Марат сжал ладони, улыбнулся солнечно: — К тебе, чушпан. За тобой.