Бессонница

У Миши проблемы со сном. Миша, собственно, вообще почти не спит. За долгие годы пребывания на посту столицы его бессмертный организм, вероятно, решил, что функция сна ему не особо-то и нужна – не помрет же он, в самом деле. После всех пожаров, войн и революций Москва действительно от недостатка сна не помирал. Могло бы его тело на это что-то сказать – наверняка протянуло бы удовлетворенное "ну и славно". Вот Московский и довольствуется ежедневной четырёхчасовой дрёмой, если полузабытье, граничащее с постоянной готовностью проснуться, вообще можно назвать адекватным отдыхом. Но назвать его так, наверное, можно – по крайней мере, если сравнивать с попытками нормально поспать, скажем, в 13 веке. Или в 14. Или в 15. Или в 16. Словом, в любом веке до 21. В 20, особенно. Миша хорошо помнит это чувство: малейший подозрительный шорох или ощущение хоть сколько-то возможной угрозы заставляли резко распахнуть глаза посреди ночи, моментально трезвея от сладкой дрёмы. Спокойный сон был спутником Москвы настолько неприлично давно, что и попытки вспомнить его казались чем-то бессмысленным – словно подобную радость Миша познал только в тестовом режиме, да и то в какой-то альтернативной вселенной. В 21 веке спокойнее. Удручающий будильник – хоть и не самая приятная вещь по утрам, но угрозы пожара, государственного переворота или быть выебанным татаро-монгольским игом он в себе не несет. Будильник, в отличие от многочисленных захватчиков и недоброжелателей, даже пытается разбудить его какой-то приятной мелодией. Над этим, правда, поколдовал Саша, когда Московский по неосторожности забыл вырубить телефон в какую-то из суббот. Как потом объяснял Питер, классический звук будильника на айфоне чем-то перекликается с февральской перестрелкой в 1917, так что ему, мягко говоря, не особо понравилось. Начиная с того, что Романов был вынужден подорваться в начале шестого (его впечатлительная натура потом не нашла в себе сил, чтобы уснуть снова, чем Миша был обречен на выслушивание миллиона претензий в течение дня), продолжая тем, что он был вынужден подорваться в начале шестого утра, и заканчивая в целом "снобистским отношением к выбору первой мелодии на рассвете суток", Москве пришлось внимать сетования на свой айфон достаточное количество времени. После этого, правда, Саша горделиво сообщил, что имел удовольствие приложить руку к будущим пробуждениям Московского – установил специально для него одну из увертюр Чайковского для утренних подъемов. Москва сначала подло подметил, что в шоке, как Романов вообще нашел приложение будильника – Мише думалось, что оно у Питера если не удалено, то переведено в режим глубокого сна (под стать своему владельцу). Потом он нашел увертюру отнюдь не пробуждающей (если быть честным – максимально унылой, но Москва очень постарался не задеть высокие чувства Александра Петровича своим приземленным снобизмом), так что они сошлись на какой-то более мягкой, но все же бодрящей мелодии. Так что молитвами и стараниями Питера Миша стал просыпаться не под бесчеловечный набор устрашающих звуков. Но, по правде говоря, не такие уж они и пугающие, какими показались выращенному в стенах Зимнего дворца Саше. Москве доводилось слышать и похуже. Поэтому в тот день, когда Петербург встревоженно подорвался от утреннего звонка, Миша продолжал спать. В любое другое утро Московский бы поднялся тоже, и день, до поразительного схожий с предыдущим, начался бы вновь. Всё те же мешки под глазами, быстрорастворимый кофе натощак и гул автомобилей на бесконечных лентах московских дорог – всё пошло бы по привычному сценарию. Но Миша продолжал спать. Потому что рядом был Саша. Он продрал глаза лишь ненадолго, чтобы поудобнее сгрести в охапку возмущающегося Романова, и, когда бухтящее питерское нечто снова улеглось рядом и показательно недовольно засопело, уснул вновь. С Питером вообще продолжительность сна поразительно возрастала. Москва не помнит, в какой год поездки в Петербург на выходные стали постоянными, но помнит, что большее количество часов его сна стало приходиться именно на эти дни. И спать, оказалось, очень приятно, когда сон спокойный. Потому что в Москве у Миши – не сон, а базовая потребность в некоем подобии отдыха. Нечто, дающее ему думать, что он не сдохнет послезавтра, но он, вообще-то, даже после-послезавтра не сдохнет, так что это состояние – лишь жалкая попытка утомленного организма взять короткий перерыв от незасыпающего города. А в Петербурге он проваливается во что-то тихое, теплое, обволакивающее. Во что-то, что на подсознательном уровне заставляет почувствовать себя в безопасности. Бонусом сгребает под бок Сашу – если тот нежно, чувственно целует его на ночь, сон обречен быть особенно тягуче-умиротворяющим. Если очень невовремя – глубоким вечером – всплывут неприятные воспоминания, отчего сапфировые глаза затянет поволокой тревоги, Питер бережно прижмет его голову к себе. Будет осторожно, чувственно пропускать светлые спутанные пряди сквозь пальцы, а когда мягкими поглаживаниями убаюкает – влажно поцелует в теплый лоб. И Мише спокойно до самого утра. Он почему-то больше не боится ни настораживающих шорохов, ни любой другой возможной опасности. С утра, возможно, ему придется выслушать, что он опять бессовестно потеснил (свалил с кровати) мирно посапывающего Романова, а его храп этой ночью превысил 118 децибел (Саша проверял). Но проснуться и почувствовать себя отдохнувшим действительно того стоит.