высшая степень преклонения

Сиджвин в последнее время слишком часто заходит к нему. В основном, конечно, по делу, потому что среди заключённых пошла лихорадка из-за сырости в одном из складов. Ризли, кажется, тоже подцепил что-то подобное, но в лёгкой форме из разряда обычной простуды. Лёгкое недомогание, да и только. Но в его расписании нет выходных или больничных, что уж делать. Он достаточно самостоятелен, чтобы справляться с подобным на ходу. Ну, с некоторой помощью, конечно, без неё его не оставят даже под дулом мушкета. Мелюзина порой грустно смотрит на него, будто бы что-то знает. Чересчур вежливо просит его больше отдыхать и ложиться раньше, выбираться на свежий воздух хотя бы пару раз в месяц, а не реже этого. Единственный раз, когда эмиссар послушался её совета, его состояние только слегка ухудшилось. В тот раз Ризли не повезло выйти на улицы Кур-де-Фонтейна в проливной дождь, и вместо простой прогулки он решил пойти сразу в Дворец Мермония. Так сказать, проведать старого друга. Даже если на него едва ли не в открытую покосились работники палаты за такой спонтанный визит. Это не соответствует деловому этикету, сострил бы Нёвиллет, будь он в хорошем настроении. Но по ропоту дождевых капель на полутёмных голубых витражах и на его зонтике было ясно, что дела у него не ахти. Поэтому герцог ничуть не удивился тому, что сам господин судья во время работы пьёт какое-то жутко дорогое вино вместо привычной воды. Эмиссар, по привычке, мельком думает, надо ли ему стучать в дверь, потому что оковы этикета висят на нём всегда, когда он оказывается в городе. Думать много не имеет смысла: за ним наблюдает несколько пар глаз, причём настороженно, с некоторой опаской. Ризли чувствует это. Он привык. Всего два стука, и герцог уже глядит на белую макушку, повёрнутую против входа. Становится даже как-то неловко, и Ризли едва слышно шаркает ногой о синие ковры, закрывая дверь. На его присутствие реагируют молчанием и лёгким поворотом головы, и почему-то это кажется беспросветно элегантным жестом. Эмиссар мягко улыбается и спокойно проходит вглубь кабинета, кидая зонтик куда-то на пол у входа. Как беспардонно, фыркнул бы Нёвиллет, но он лишь провожает это действие краем глаза, после чего отворачивается обратно к окну. — Уж простите мою вольность, господин судья, — Ризли улыбается краем губ, стряхивая капли воды со своей куртки, — за столь спонтанный визит. Право, я просто вышел на прогулку по совету Сиджвин, — она, между тем, передаёт вам скромный привет, — и решил зайти. Как-никак, вы можете быть причастны к… Этому. На последнем слове он встаёт слева от чужого стола и делает неопределённый жест в сторону окна, по которому бились капли воды. Дневной неясный свет холодным серым ложится в кабинет на них обоих. Герцог на долю секунды косится на юдекса, который меланхолично смотрел на вино в бокале. Почему-то это так естественно, проносится в голове, что дежавю медленно скрутит мне голову, разве не так? Или почему каждый раз вспоминаются все подобные ситуации, которые зачем-то хранятся в памяти? — Я рад, что вы заглянули, — сухо отвечает Нёвиллет в контраст ливню за окном. — Время сейчас… Паршивое, знаете. От этого и настроение. — Поделитесь? Судья вопросительно поворачивает голову. — Вином? — И этим тоже можно погрешить, раз сами предлагаете, — Ризли издаёт мягкий смешок, и на чужом лице расплывается слабая полуулыбка. — Поделитесь историей? Юдекс секунду молчит, после чего погружается в свой монолог, который герцог слушает вполуха. К алкоголю он не притрагивается, так как он как-никак болеет. Сиджвин бы послала ему разочарованный взгляд, а это было почему-то настолько постыдное наказание, что даже смешно. Над деталями какого-то сложного замороченного дела, которое недавно разрешил Нёвиллет, он не раздумывает. Лишь наблюдает за переливом мягкого света по белоснежным волосам, его блеском на уставших глазах и размеренному приятному голосу, прервать который — грех страшнее предательства. Странно. Он даже не пил. Но когда смотрит на него, на душе становится как-то сладко, а в глазах проскальзывает восхищение. Время тянется незаметно, плывёт горным ключом, скачущим по оврагам. Разум очищается от мыслей, а слова в нужное время сами вырываются с языка: естественно, складно и по делу, хотя Ризли уже и забыл, что там за конфуз случился во время первого слушания или как защищался обвиняемый во время допроса, которое проводил лично судья. Герцог даже может это представить. Почему-то, конечно, в специфическом ключе. Нёвиллет не выглядит как человек, — именно человек, а не дракон, — который владел бы какой-либо жестокостью в этих строгих, но одновременно мягких чертах лица. Но голос и слова любого живого существа — это оружие, как и информация любого вида, которая существует в мире. Громогласным его представить почему-то нетрудно. Кричать, конечно, Нёвиллет бы не стал, но коротко бросить скрытую угрозу было бы в его стиле. Только Ризли узнавал во время разговора эти маленькие повадки, которые различал и у себя: долю сарказма, иронию и хорошо скрытое за вежливостью недовольство. Хотя, если бы судью ткнули бы этим прямо в нос, он бы ответил своё благосклонное: — Что вы, это не так. — Но я считаю, что исход всё же правильный. Ризли поворачивает голову обратно к стеклу, дождь по которому бьёт уже гораздо реже. Он и не заметил, как опёрся на чужой стол и едва ли не сел на него; его останавливал только тот факт, что там лежали документы. — Это же ваша работа. — Я часто полагался на Оратрис во время заседаний. Теперь это на долю сложнее, особенно когда вскрываются новые улики по делу. После переполоха с пророчеством не хватает рук, чтобы всё успевать. — В вас верит весь народ Фонтейна, месье, — Ризли мягко улыбается. — А я — вдвойне. — Вы мне льстите. — Отнюдь. Поверьте, я очень ценю наши отношения. Я многим вам обязан. Нёвиллет поворачивается на своём кресле боком и смотрит ему прямо в глаза, словно спрашивая, что он имеет в виду. — Когда я впервые предстал перед вами в суде, я подумал, что заново родился, — эмиссар кладёт руку на голубую ткань спинки сидения и слегка наклоняется ближе. — Вы дали мне будущее, о котором я не надеялся, ещё и такими трудами. Возможно, я обязан вам не только всем, что у меня есть сейчас, но и своей собственной жизнью. Вспомните хотя бы прорыв шлюза Первозданного моря. — Вы не должны чувствовать себя обязанным, — отвечает Нёвиллет, на долю секунду нахмурив брови. — У меня не было умысла держать вас в долгу. — Тогда просто знайте это. Если я когда-нибудь снова окажусь на балконе подсудимых в Эпиклез по… Не знаю, глупой случайности, можете привести эту информацию как компромат. — Судья должен быть беспристрастен, — почему-то особенно мягко говорит он. — Но сейчас — я просто человек. Как и вы. Тогда зачем мне компромат не на герцога крепости Меропид? Прежде чем Ризли успевает вставить какой-нибудь комментарий по этому поводу, у него перехватывает дыхание. Юдекс протягивает руку в перчатке к его щеке и медленно притягивает ближе. Без слов, лишь на секунду замедлившись, словно сомневаясь в своём решении. Тогда в действие вступает алкоголь, хоть и очень малая его доля. Нёвиллет на вкус как нежный цветочный акцент в чае и горечь вина на языке, и у Ризли кружится голова от того, насколько это хорошо. И неправильно, наверное. Если это и происходит, то во сне, думает герцог, когда чужой палец мягко проводит по скуле. Время замедлило ход, часы отсчитывают одну секунду как все десять, и в лёгких как-то щекотно приятно, что хочется смеяться. Тело жаждет нежности, которой не было долгие годы, если не декады. Пусть это будет сон, единовременно молится что-то внутри, потому что это… Это ошибка. Потому что в реальности такой вольности не существует, есть только толстые чугунные двери с массивными замками под названием «воспитанность», если таковой её можно назвать. Ризли чувствует, что задыхается. И задыхается он не от недостатка кислорода, как бывает в романтизированных лёгких новеллах, которые продаются по углам улиц, а от тихого крика в голове, умоляющего не совершать ошибок. Не доверяться кому-то снова. Отрываться не то что больно, а больше разочаровывающе. Страшно, может. Вихрь неясных эмоций накатывает волной и топит его в своём тяжёлом тёмном омуте, заставляя задыхаться в ледяной воде. Герцог слышно сглатывает это ощущение, словно таблетку от болезни, и тщетно пытается успокоиться. Это ощущается как выстрел в голову из мушкета, если бы он находился в миллиметрах от виска. Нёвиллет смотрит прямо ему в глаза. Ризли смотрит куда угодно, кроме судьи. Рука на щеке до сих пор на месте, и она прожигает кожу в контраст мёртвому холоду, прокатывающемуся по коже. Ему хочется провалиться сквозь землю, оказаться далеко-далеко в толще воды, в Меропид, дома. Потому что его трясёт, а лёгкие словно сжимают железные тиски. — Ризли, — мягко доносится прямо перед ним, но он пропускает это мимо ушей. В голове шум и одна чёткая и ясная фраза. Уходи. — Простите, — коротко говорит эмиссар и на ватных ногах отступает на два шага, — месье. Правда, мне не стоило приходить, простите. Если… Если я буду нужен, я в одном письме от вас. Нёвиллет что-то говорит ему, но это утопает в напряжённой тишине следом. В ушах звенит. — Прощайте, — коротко склоняет голову Ризли и быстро разворачивается и уходит, чуть не забыв зонт и едва удерживаясь от того, чтобы выбежать. Как только дверь закрывается, он хмурит брови, придавая лицу серьёзное выражение, и так же быстро шагает к выходу. На него смотрят. Это хоть во сне можно почувствовать. Жаль, что это жестокая реальность, ведь когда Ризли оказывается на улице, усилившийся ливень обливает его полностью, и он едва ли не тут же промокает до нитки. Зонтик он не открывает. Архонты, почему это не сон? Они всё поняли, разочарованно говорит страх в голове. Зря, твердит ему разум. На что ты надеялся? — лепечет ему душа, сердце, что угодно, что находится в его грудной клетке и так больно сжимается с каждым вдохом, с каждым шагом. Постижение прекрасного стоит жертв, притом больших и болезненных, шепчет что-то внутри, терзая грудную клетку. Ризли заворачивает за стены Кур-де-Фонтейна и закашливается. Надо зайти к Сиджвин, мелькает в голове. Весь остаток пути в голове стихает всё, что может говорить, и медленно начинают крутиться шестерни, которые почему-то натужно скрипят. Вероятно, у него просто температура. Точно температура. Подумаешь, простуда. Да, простуда, снова мелькает в голове, когда Ризли снова закашливается в своём кабинете, снимая с себя насквозь промокшую одежду. В один момент что-то внутри будто ломает, и он оседает на холодный безжизненный пол. Наконец-то что-то выходит. Хотелось бы верить, что это просто напряжение, но у судьбы свои причуды. Нежные белые лепестки лежат в его грубых руках подобно тому, как в этих пальцах путались бы шёлковые волосы. Эмиссар стирает со рта слюну и недоумённо глядит на лепестки в его руках. Может, это случайность? Хотя было бы странно, если бы он съел… Цветы. К Сиджвин он не идёт. Зачем? Подумаешь… Ризли включает проигрыватель, садится в своё кресло и задумчиво глядит в стену. Его поцеловал Нёвиллет. Он не может понять, было ли это целомудренно или нет. Единственное, что кристально ясно: ему это понравилось и ему страшно думать об этом снова. Герцог всю свою жизнь считал, что он не способен любить, потому что иметь такое чувство означало для него желание довериться. А его тараканы в голове настолько секретничают, что он никому никогда не может полностью довериться. Поэтому волей судьбы он сейчас под толщей воды. Не без помощи Нёвиллета, конечно. И это пугает: то, что вся его жизни зависит от одного человека, и это может слишком внезапно привести его в тупик и заставить открыться против воли. Ризли внезапно понимает, что такой тупик настал сегодня, когда он рассказал судье про «компромат». Именно в такой постановке, потому что его мозг уже тогда понимал, что это чистой воды доверие, которого так иррационально боялся эмиссар, прячась от него в гордом одиночестве. Он игнорирует своё недомогание. Сиджвин до сих пор с какой-то неуловимой грустью глядит на него, но Ризли игнорирует это всеми способами. Писем к нему не приходит, и это только поджигает бомбу в его голове, потому что ожидание сводит его с ума. Он выкашливает лепестки раз в неделю, потом раз в пару дней, пока это не доходит до ежедневной неприятности. И с каждым днём он всё больше думает о Нёвиллете. Увы, не в том ключе, в котором стоило бы. Это осознание медленно душит его изнутри, и лёгкие словно обвивают стебли цветов. На него чаще начинает накатывать слабость, от которой не помогают даже лекарства. Но Ризли терпит. Он привык. Проходит чуть больше двух месяцев, прежде чем в руках впервые оказываются окровавленные цветки. Целиком. Ризли трясёт, словно осиновый лист на ветру. От одной мысли о том, от чего это всё происходит его едва ли не тошнит, а руки сводят судороги. Из лёгких вырывается всё больше лепестков с каждым разом, а во рту становится постоянным металлический привкус, который только и служит напоминанием о его беспомощном состоянии. Сиджвин носится вокруг него чуть ли не каждый час, принося питьё и влажное полотенце, чтобы утереть кровь. — Прости, — едва ли не плачет мелюзина, дрожащими ручками сжимает чужой рукав рубашки. — Прости, что я не знаю, как тебе помочь. — Это не твоя вина, — хрипит герцог, слабо потрепав её по голове. — Это моя ошибка… Мне её и расхлёбывать. — Я пойду в Кур-де-Фонтейн за лекарем! — мотает головой Сиджвин, и одинокая слеза наконец скатывается по щеке. — Я найду лекарство! — Нет, — через пару секунд молчания говорит Ризли, прикрывая глаза. — Кто будет следить за лазаретом, пока тебя нет? Ты и так почти всё время проводишь со мной. Я справлюсь. Я привык разбираться со всем самостоятельно. А если и умру… — Молчи. Эмиссар поднимает на неё взгляд. Мелюзина пытается выглядеть сердитой, но получается из рук вон плохо. — Не говори такое. Не искушай судьбу. Тем более, тебе нельзя много говорить! Просто лежи! И Сиджвин тут же уходит, пробормотав что-то про чай и оставляет его одного. На некоторое время он оказывается предоставлен себе самому. Ризли старается чем-то занять себя вопреки советам Сиджвин, которые она давала несколькими часами ранее. Он пытается читать, работать, ходить по кабинету, спать. Что угодно, чтобы не думать. Потому что думает он только о Нёвиллете. Стоит в голове задержаться мысли о том, что стоило остаться там и объясниться с судьёй, или написать ему письмо, или просто просто-напросто встретиться с ним снова и напрямую спросить: это алкоголь или вы этого хотели? — как горло словно сжимает петлёй, а лёгкие обжигает кашель. В какой-то момент чтения какой-то безымянной книги он обнаруживает сходство главного героя с Нёвиллетом, и задыхается каждый раз, когда читает чужое имя родного человека на страницах. В конце концов, книга оказывается на полу вместе с горсткой лепестков. — Это очень плохо, — говорила ему Сиджвин, когда разглядывала лепески в лазарете полтора месяца до нынешнего времени. — Калла — это ядовитое растение. — Ещё лучше, — выдохнул Ризли, сидя на больничной койке с травяным чаем. В тот день у него свело руки, и ему пришлось рассказать мелюзине всё, что произошло за последнее время. Довериться. Он едва стерпел тот сочувствующий взгляд Сиджвин. Во время заварки чая она быстро объяснилась, что не жалеет его, и эмиссару стало легче. Отчасти, конечно. — Сок свежего растения вызывает воспаление, — читала она из книги по ботанике. — При попадании внутрь организма угнетает деятельность сердца, вызывает рвоту, оцепенение, судороги. Это точно каллы. Ризли только и мог вздохнуть в ответ, сжимая кружку в своих руках. — Я до сих пор не понимаю, что является причиной этой болезни. Ни в одной книге, что у меня есть, про неё не написано, — неудовлетворённо сказала мелюзина и повернулась к нему. — Как думаешь, такими темпами насколько скоро я не смогу стоять на ногах? Сиджвин молчала, словно осуждая такой вопрос. — Пока я здесь, ты не будешь прикован к постели. — Я благодарен тебе за это, — сказал ей герцог, прикрывая глаза. — Значит, всё будет хорошо. Хотелось в это верить, по крайней мере. Сейчас же вера медленно утекает сквозь пальцы и оказывается на полу вместе с разбитой чашкой чая, когда у Ризли снова начинается сильный припадок. Через три дня Сиджвин возвращается. Она как угорелая мечется по кабинету, рассказывая о этой причудливой болезни и шурша каким-то белым пакетом, который пытается открыть. — Эта болезнь распространена в Инадзуме, поэтому лекарство пришлось запрашивать оттуда. Вылечиться… Возможно, но очень болезненно, — мелюзина наконец разрывает упаковку и впихивает чёрную таблетку, больше похожую на бусину, в его ослабевшие руки. — Насколько болезненно? — Как я узнала, можно… Умереть, — с мимолётной дрожью в голосе произносит она. — Так что выбор за тобой. — А какой ещё тут может быть выбор, — качает головой Ризли со слабой улыбкой. — Я ни в жизни не наберусь смелости снова показаться ему на глаза. Потому что я знаю, что не смогу выдержать чего-то большего. Горло жжёт, но он терпит. — Лучше оберечь себя от потрясений. Мне будет достаточно сидеть под водой весь остаток жизни, если это будет значить спокойствие. И моё, и его. — Ты больше не сможешь полюбить, — тихо говорит мелюзина. Герцог печально смотрит на Сиджвин, после чего берёт стакан воды и глядит на чёрную, будто бы поглощающую свет таблетку. — Я и не мог до этого момента. И, честно говоря, я не был готов никогда. Я испытываю это сейчас, и, честно говоря, не вижу в этом смысла. Рассудок не может созерцать, а чувства не могут мыслить. А в моей профессии рассудок — единственный верный вариант. Мелюзина тихо стоит у его постели, ничего не говоря. Герцог тяжело вздыхает, после чего принимает лекарство. Проходит несколько минут, прежде чем оно начинает действовать. Ризли кажется, что он вот-вот выплюнет свои лёгкие. Его голова кружится, а сердце бьётся так, будто оно через секунду утратит свой импульс из-за столь интенсивного движения и остановится навсегда. Воздух в лёгких сместили ростки, листья, корни, лепестки и пыльца, которые отравляют его изнутри и словно прожигают внутренности. Перед глазами всё расплывается от подступивших слёз, в которых особенно сильно чувствуется привкус горя, несмотря на то что тело находится в физических муках. Окружение превращается в пятна тёплого белого, красного и зелёного цветов. Отличный набор для картины, подумал бы художник. Какой контраст, посчитал бы писатель. Какой ужас, понимает Ризли, когда он перестаёт чувствовать свои ноги, а руки медленно немеют. Последнее, что он понимает перед полной темнотой, — это конец. И этот конец открывает к нему свои тёмные руки, поглощающие свет, как и таблетка, и мягко обволакивает его целиком, погружая его в холодный омут облегчения.        Ничего. В голове блаженная пустота. Ни единой мысли, лишь безынтересный взгляд в тёмный потолок его собственного кабинета. Он настолько слаб, что даже голову повернуть не может. Горло отвратительно саднит, а грудь болит в районе сердца каждый раз, когда он делает вдох. Думать не получается совсем. Ризли точно что-то забыл. Потому что последнее, что он помнит — это лихорадка в Меропид. Может, он просто тоже заболел? Наверное, потому что вокруг него почему-то вьётся Сиджвин. Когда она замечает, что герцог открыл глаза, мелюзина радостно-облегчённо вздыхает, после чего убегает куда-то за его поле зрения. Когда Ризли смотрит на него, он ничего не чувствует. — Господин судья?.. — Молчите, — едва ли не приказывает Нёвиллет, будто бы угрожая. Герцогу непонятен этот тон. — Вы должны восстанавливаться. Как только я узнал, что произошло, я сразу направился сюда, и… — Что произошло? Юдекс поражённо молчит. Сиджвин тянет его за рукав и что-то шепчет ему на ухо. — Вы помните наш последний разговор? Про последнее дело? Ризли хмурит брови и отрицательно мотает головой. Он не видит, как из-за чего-то бледнеет судейское лицо. Я опоздал, понимает Нёвиллет, и страх стал причиной моего приговора. — Тогда это неважно, — юдекс сдержанно кивает. — Я желаю вам скорейшего выздоровления. Я рад видеть вас в… Добром здравии. — Спасибо, — хрипит эмиссар, и Нёвиллет разворачивается на каблуках и тут же покидает кабинет. Каждый раз, когда Ризли заболевал, он оставался на посту. Всегда, когда судья заставал его в таком состоянии, он желал ему того же. — Что вы, — хитро говорил герцог. — Пока я могу здраво мыслить, я абсолютно здоров. Когда Нёвиллет не услышал и капли того же тона, к которому он привык и который он полюбил, стало понятно, что всё потеряно окончательно. Во Дворце Мермония тихо, а за окном начинается дождь, который вскоре перерастёт в грозу. Судья отстранённо садится в своё кресло, и его мысли пусты. Только силки разочарования сжимают его лёгкие. Нёвиллет закашливается. Чёрные атласные перчатки окропляют красные лепестки амаранта.