Привязанность, имеющая запах лесных ягод

Брофловски удалось добраться до самой вершины горы и стоя у подножья он оглядывается вокруг. Холодно. Ветер обжигающе разбивается об лицо, врезаясь тысячей осколков – они едко впиваются в сухую кожу, на которой слегка порозовели щеки от долгого шага, на лбу выступила испарина и показались морщины, когда юноша свел кончили густых рыжих бровей ближе к переносице. Он не помнит утра более голубого и свежего, когда солнце едва показалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой наводило на все чувства некое сладкое томленье. В ущелье еще не проникал проворный свет: он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон, густолиственные кусты, растущие в глубоких трещинах, на которых еще не везде раскрылись почки. Взгляд прячется за рукавом свитера, в то время как он стремится убрать мешающие медные пряди с лица. Привычный головной убор отсутствовал. Дискомфортно. Будь здесь Картман, с его стороны посыпалась гора шуток уровня "Петросяна" и плевать, что это российский комик, а мы находимся в Америке, главное передать суть этого отстойного юмора, над которым горазд смеяться лишь нацистский мудила. Эрик Теодор Картман – как много у Кайла с ним воспоминаний? Есть ли цифра, способная показать их количество? Или такую не в силах произнести даже высшие математические гении? Абсурд. На обветренных, слегка алых губах проступает слабая усмешка. С какой поры они оба знакомы? Кажется, иудей помнит пухлое мальчишеское очертание с раннего детства, так какой конкретно период положил этому начало? Тишина, прерываемая негромким посвистыванием ветра и шелестом листьев. Облака возвышались над землей, как горная гряда, а берег казался длинной полоской, позади которой вырисовывались серо-голубые холмы. Вода, словно зеркало чистая, а волны переливаются серебром и золотом, в отражающемся солнечном свете. Кайл опускает взор вниз и неспеша приближается к обрыву. Малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные беглыми зигзагами пены, с пушечным громом разбивающими о берег, отчего эхо звенит немой бронзой.   И почему-то мысль о самом ненавистном ему однокласснике будоражит внутренности, колошматит сердце, норовящее покинуть грудную клетку, когда при очередном мгновение ударяется о ее стенки с прогрессивно нарастающей силой. Она как гром среди ясного неба: медленно и подло подступает, нарушая выстроенную идиллию. Замешательство? Казалось бы, ничего примечательного: темно-каштановые волосы напоминали высшие сорта арабики, употребляющиеся кайловским организмом в нескольких состояниях – свежезаваренным кофе, прямиком из кофейни Твика и сигаретным дымом, и что иронично, оба вредили Брофловски, вызывая назойливую зависимость, прямо как Картман. Глаза – карие, почти смольные и отличимые в темноте благодаря злому отблеску в них, словно игривому огоньку, ловко перебегающему с одного на другой. Лицо округлое, как и телосложение Эрика в принципе, хотя кажется за последние несколько лет он прибавил пару сантиметров в росте. Уста всегда держат в себе ягодный леденец, либо изображают злую ухмылку, демонстрирующую важность собственного величия. Посредине, между пухлых губ, частенько мелькает папироса, оставляя след лесных ягод, везде, где бывает Эрик. Приторный запах до чертиков раздражал. У иудея наверняка скоро появится аллергия на него, хотя он же достаточно привязался к Кайлу. Стоп. Привязанность? Тонкие пальцы устало массируют виски, а взгляд зеленого агата устремляется вдаль. Облака неспешно переплывали по бескрайнему лазурному небу, подобно кораблям в умиротворенном море. Спокойствие. Апрельский ветер щекотал прорастающую траву и недавно показавших себя зеленых листьев. А еще волосы Кайла. Вьющиеся в разнобой, переливающиеся уймой оттенков, но больше всех из них, Картману запоминался золотистый или янтарный, трудно вспомнить, учитывая, что свои кудри Брофловски настойчиво прячет, а Эрик навязчиво стремится снять раздражающую шапку. Забавно. Он всегда проигрывал. — Я давно понял, что ты самый особенный жид среди своего народа, но не развивать же бесполезно золото по атмосфере, отдай нуждающимся, —саркастичный голос, стоящий прямиком позади, ласково касающийся иудейского слуха. Слегка с хрипотцой – прокуренный, и немного грубый – чтобы скрыть излишнюю писклявость. Кайл вздрагивает и ловит себя на том, что ненароком улыбнулся. — Я не зациклен на счете. — Поэтому у тебя высший балл по математике? — Он разворачивается и пристально глядит, предвкушающее рассматривая, словно пытаясь поглотить это мгновение зрительно. Эрик все такой же: с красной толстовкой, надушенной каким-то парфюмом, имеющий цитрусовые и мятные нотки. С нелепо сползающей голубо-желтой шапкой, и не счесть то количество раз, когда Картман пропускал едкие шутки про Украину. С надменным взором, скривленной губой и леденцом во рту. Придурок. Вполне обычный, единственно Брофловски слегка иначе выглядит: белый связанный бабушкой свитер, с воротником по самое горло, сияющий блеск в зеленых очах и неуклюжая улыбка, впервые демонстрируемая Картману. Глупость. Юношеская, детская, а быть может все вместе. Вихрь усиливается, ворошит неподатливые кудри, отливающие сладким медовым оттенком, во время того, как луч пробившегося сквозь облачное полотно, солнца, падает прямиком на Брофловски. По этой причине иудей щуриться, а его длинные иссиня-черные ресницы подрагивают. Картман тянется рукой, поправляет завитый локон, медлительно, пробуя какие они на ощупь в самом деле. По чужому лицу достаточно трудно дать ответ, но теперь в глазах крылась робость, едва показываемая щеках. Смущение. Картман касался почти невесомо, но успел попутно испытать попытку их выпрямить. Разумеется, успехом она не увенчалась, однако смогла доставить неописуемое удовлетворение.   — Боюсь, зря переживали, такие никто не купит даже, можешь продолжать раздавать свою афро-ценность дарам природы, — притворным лукавством пропитана вся фраза и это легко ощутимо, несмотря на то иудей хмурится, вызывая тем самым смешок у неприятеля – он уже не скрывал злобы, простую забаву. Раздражение, но особенно приятно ощутимо разливающееся по грудной клетке. — Пошел ты, жиртрест. Лучше бы позаботился о том, какой идиот купит все три тонны жира в тебе, — и вновь смешок, продолжаемый длительным смехом. Сдавалось впечатление, что наблюдение за еврейской рассерженностью своеобразный антисемитский фетиш. Так и было. — Эх, к твоему большому сожалению, мне даже продавать нечего, — Брофловски закатывает глаза и характерно цокает. Обыденность. Теперь ветер подул с правой стороны и сместил всю прическу в соответствующую сторону, и стоило юноше потянуть кисть дабы поправить, его прерывают, схватив ладонь. Мягкие и пухлые картмановские пальцы невесомо касались пересохших и худощавых. Пробегающая волна парестезий мигом распространилась по телу, начиная от спины, заканчивая икрами ног и Кайл инстинктивно дернулся, попутно одёргивая чужую руку. Он недовольно поднимает голову на наглеца и обомлевает от восхищения, скрытого за коричневой яшмой заместо глаз. Удивление. И всё-таки, за его обычностью, крылась таинственная тень, которая выглянула из гнилого нутра. Теперь Эрик другой и ощущался как-то иначе… Эрик… Брофловски нечаянно ловит себя на мысли, что обращается к Картману по имени в собственной голове. Чуждое чувство отзывается тревогой, неумолимым желанием произнести его вслух, ощутить на устах и языке. Какое оно на самом деле. — Знаешь, что отвратительнее твоих рыжих патл? — Твое циничное, к черту никому не сдавшееся мнение. — Зеленая ушанка, несочетающаяся с твоим цветом глаз. Выкинь и не позорься, — наглость. Кайл желает промолвить язвительное оскорбление в ответ, однако слова встряли в горле немым комом, а язык чувствует ягодную сладость, проскользнувшую между приоткрытых губ. Он глубоко вздыхает, Картман по-прежнему открыто насмехается. — Завались, Эрик, — не контролируемо и кратко произносит иудей, от волнующей дрожи не способный выговорить что-то иное и глядит на Картмана, ошарашенного, округлившего очи, раскрывшиеся от вскинутых черных бровей. Картман замер, почти не дышит и не моргает, боясь нарушить немое мгновение.

"Эрик…".

Кайл и сам не замечает, как тучный силуэт поглощает золотистый утренний туман, как вершины гор начали тесниться подобно бесчисленному стаду и как он вновь вглядывается под ноги, где хмурые синие волны разбиваются о хребты. Голова немного закружилась, пространство сжалось и его поглотила тьма, противоположная безмятежному рассвету. Земля из-под ног так же ушла в один миг, теперь Кайл сидел в теплой постели, сжимая пустую пачку сигарет, где ранее прибывали никотиновые палочки шоколадного "Chapman". Его взор уставился в окно: сумерки давным-давно сменили собой солнце, а звезды поочередно показывают свою красу. Лунный свет нарочито проникает внутрь темной спальни, мельком проскальзывает от огненных завитков, до искрящихся собою зеленых зрачков, а после останавливается на экране мобильного телефона, который держала свободная рука. Теперь он приковывает к себе внимание, а именно последнее сообщение, отправленное в чат с контактом, именуемым как "жирный выблядок":

– Завались, Эрик.