Котенок на груди...

Что есть Сила? За время участия в «Битве экстрасенсов» и «Битве сильнейших», Лина задавалась этим вопросом не раз, а в некоторых случаях, как ни странно, находила ответ. У обаятельного, вечно улыбающегося, чернокнижника Череватого, она видела эту Силу в форме тёмной, расплывчатой, бесконечно пребывающей в движении, субстанции, перманентно возвышающейся над плечом парня, и дающей ему разные, эзотерические, да и не только, советы; в форме шустрого, изворотливого, ярко-фиолетового шара, без конца крутящегося вокруг старшего Шепса, сводящего с ума его, и всех, кто бы не находился рядом; в форме такой же тёмной, как у Влада, безразмерной, вязко-гнетущей, тяжести, безжалостным, неподъемным камнем, нощно и денно лежащей на груди Ангелины Изосимовой… Именно эта «Сила» страшила девушку больше «Сил» остальных: первое время она даже боялась подходить близко к суровой, загадочной ведьме, в глазах которой Ад настоящий читался. Только детское, природное, вечно губящее её, любопытство, все же оказалось сильнее страха — Джебисашвили ведь, как на ладони, читала её душу — ту, что за пугающим «нечто» скрывалась. И душа эта светлой, нежной, красивой была, хоть и знатно закоптившейся от дыма жестоких жизненных уроков, и горьких, не до конца прожитых, обид. Чувствовала она и то, что «нечто» ими питается — умело водя колдовку за нос, злую ауру вокруг нее распаляя, да никого к самой женщине не подпуская. Общение с ведьмой очень скоро превратилось для Лины в своеобразную, весьма увлекательную, игру, которой девушка дала название «у тигра в клетке»: нужно было успеть спрятать руки и душу до того момента, как «сила» даст о себе знать, цепляя, да провоцируя репликами ядовитыми на слезы и разборки. В такие моменты, ясновидящая пыталась грамотно, незаметно «слиться», спиной ловя самодовольную, злую, усмешку, да взгляд, полный сожаления и боли… Всё изменилось в один холодный октябрьский вечер. Ангелину тогда, совершенно неожиданно для всех, признали одной из худших участниц — одной из претенденток на вылет. Лине в тот миг показалось, что от огненного зарева, всколыхнувшегося в душе у поверженной ведьмы, во всем особняке погаснет свет, но нет: она безошибочно определила девушку-спортсменку «по ту сторону экрана», и казалось, даже не подала виду, что сегодняшний провал как-то подорвал её боевой дух. Впрочем, Джебисашвили-то прекрасно понимала, что все это маска — и ебанное «нечто» будет жрать, жрать её очень скоро, совершенно не приняв во внимание с блеском пройденную дуэль. Лина подошла к ней после команды «снято», прекрасно зная об этом; Лина подошла к ней, потому что боялась — потому, что пришло то самое время заглянуть в глаза своим страхам — и разъебать их в щепки. — Поздравляю с победой в дуэли! Это было…круто, правда, — Ангелина грустно, безлико кивнула. Казалось, она совсем не слышала соперницу. Медиум мысленно стукнула себя по лбу. Херня! Не поможет ей это. Как не помогли тысячи-километры слов, сказанных в готзале, также осторожно и трепетно уважающими её, коллегами. Боялись они все, тоже его боялись. А у Лины не осталось сил трусить. Лина чувствовала — все мосты сожжены. Не думая более о том, чем может обернуться для неё эта странная встреча с неведомым «нечто», ясновидящая, точно в тысячу первый раз, словно бы повинуясь старой, доброй, привычке, распахнула руки в доверчивом, приглашающем, жесте, так естественно и просто, через четверть секунды, заключая колдовку в долгожданные, сначала аккуратные, затем крепкие-крепкие, объятия… Первое время ничего не происходило. Но очень скоро Лина почувствовала на своей груди незнакомую, вязкую, облепившую ядовитой мазутной пленкой, тяжесть. Дышать стало отчаянно, до невозможности, трудно — словно кто-то на неё бетонную плиту уронил, а поднимать не собирался вовсе… — Миленькая, отпусти…отпусти, ради Бога, тебе же худо будет, — судорожно, в самое ухо, бормотала Изосимова, не то отталкивая, не то, напротив, прижимая сильнее. Лина очень хотела бы разжать онемевшие руки, Лина, казалось, блять, умирала, но… Не могла. Не могла так просто сдаться. Не могла отпустить. Не могла оставить её и дальше гореть в этом Аду — собственной, очень могущественной, убивающей её саму, силы, и, абсолютного, блять, непонимания и одиночества! Не могла оставить её одну — даже если и совершенно не представляла, что ей теперь со всем этим делать… И тут случилось нечто невообразимое: уже замелькавшее перед глазами угрожающими, чёрными точками, удушье, начало медленно, но верно, отступать, позволяя сделать первый, вполне свободный, вдох; тяжесть, казалось, имеющая вес грузового автомобиля, стала стремительно уменьшаться в объёмах, таять, достигая, наконец, размеров мягкого, пушистого, котёнка, так мило и безобидно вдруг замурлыкавшего на груди… Не только на ее груди. Лина чётко чувствовала это же в женщине, так неожиданно просто обмякшей в её руках, и теперь, тихонько подрагивающей в них, в приступе облегчённых, высвобождающих, рыданий… Ебучее «нечто» было больше не страшно. Джебисашвили знала — вместе они с ним точно справятся! *** — Чёрт, ну где же она? — стоя у входа в старинный, уже кишащий бесконечными гостями, особняк, Лина никак не могла разглядеть среди них того самого — то бишь, ту самую. Сообщения в «WhatsApp», конечно же, упорно оставались непрочитанными, а звонки — неотвеченными. Блять. Если что-то в этом мире всегда остаётся неизменным — это гребанные московские пробки и опоздания Изосимовой на «чуть-чуть», блять, минут. Впрочем, сегодня, они, походу сошлись в одной точке — и точка эта носит название «бесконечность». — Да не мельтеши, Линочка. Подойдёт твоя Королева, никуда не денется, — лукаво подмигнула неожиданно образовавшаяся рядом, Надежда Эдуардовна, поправляя шикарную, созданную, будто бы, специально для этого дня, причёску. Она-то давно знала, какие отношения связывают двух бывших соперниц — а, что, скажите, можно скрыть от столь сильной ведьмы? Особенно, когда эта самая ведьма держит хороший и регулярный коннект с твоей возлюбленной. Надо сказать, Шевченко их союз весьма одобряла — куда больше, чем, одобрила бы, гипотетический, невозможный в этой Вселенной, союз Джебисашвили, с горячо ненавидимой ими обеими, шаманкой Марьяной Романовой. Впрочем, думать о последней в сей праздничный день, совершенно не хотелось. Наконец, за бесконечностью весёлых, проносящих мимо широкие плакаты и огромные охапки цветов, гостей, в дверях особняка мелькнула знакомая, облаченная в белый пуховик, чуть сгорбленная, фигура, тотчас обозначившая свое присутствие тёплой улыбкой и приветливым взмахом руки. Лина также светло и нежно улыбнулась в ответ, с трудом превозмогая желание отобрать у женщины громоздские, наверняка тяжёлые, баулы, которые Изосимова уверенно тащила в гримерную. Ангелина предупредила заранее, что переобуется в любимую «шпильку» в особняке, а Лина плохо представляла себе, как колдовка продержится в них вечер — с её-то больной спиной, что непременно отомстит ей за ношение подобной обуви следующим же утром. И вот, наконец, она стояла перед ней. На каблуках. В этом элегантном, коричневом, словно вырванном с боем у жеманных, давно и прочно канувших в Лету, бальных господ, платье. С этими мелкими, безумно мягкими и пушистыми, чуть растрепавшимися с дороги, кудряшками, которые так нестерпимо хотелось пригладить рукой… Но нет. Нельзя. Эти неугомонные, прозорливые фанаты, без конца строчащие свои глупые фанфики, всегда пасутся где-то за углом. Страшно даже было представить, что начнётся завтра, если кто-нибудь из любопытных зевак, вдруг выложит в интернет видео, на котором они будут запечатлены в столь опасной близости… — Ну чего, кто победит-то? — загадочно улыбалась колдовка, подбирая подол широкого платья и окидывая взглядом свободный стульчик, на который можно было бы приземлиться. — Как думаешь? — А фиг знает, — флегматично отозвалась Лина, на автомате присаживаясь рядом. Надо хоть фотку сделать. «Давно», типа, не виделись. — Я очень надеюсь на то, что «Руку» возьмёт Олег. Но будущее не смотрю, ты же знаешь. Я же не такая сильная ведьма, как некоторые, — она повернула голову возлюбленной, одаривая её нежным, оставалось надеяться, никем не замеченным, взглядом. — А я тоже не заглядывала в этот раз, — от души забавлялась ведьма, «беспалевно» изучая губы медиума. — Зачем? Я и без того знаю, кто победит в этой «Битве». Точнее, уже победил. — Райдос? — обыденно спросила Джебисашвили, вспоминая набившие оскомину на зубах, слова Гели о том, что «победить должна женщина». Ответом послужил родной, мелодичный, так четко отзеркаливающий звон колокольчика, смех. — Ты. Ты сильнее их всех. Даже не представляешь, насколько, — тихо и уверенно произнесла Ангелина, опуская глаза, и вызывая нестерпимое, уже неостановимое никакими запретами, желание, крепко, как тогда, прижать ведьму к себе, ощущая ту самую, уже, ставшую родной «Силу». Нет, в этот раз «котенок» не мурлыкал, а острыми когтями царапал душу, изводя её тяжёлыми воспоминаниями давно минувших дней. Впрочем, Джебисашвили знала — он скоро успокоится. Конечно, привыкнуть к нему оказалось совсем непросто. Первое время, Лине казалось, что она сойдёт с ума, бесконечно вытаскивая любимую из нервных срывов и панических атак. Изможденная, то и дело «кусаемая» рассверипевшим, совершенно не готовым мириться с присутствием Джебисашвили, зверем, ведьма, нередко устраивала Лине нехилые, порой, больно ранящие, концерты, едва ли не матом указывая девушке на дверь. Медиум послушно кивала, уходила, и…возвращалась снова, зная, что на пороге, вновь встретит взгляд, полный раскаяния и невыразимой, разбивающий сердце в крошки, мольбы. Ясновидящая оставалась, крепко, до онемения рук, прижимая её к себе, клятвенно обещая разделить эту «Силу» и боль на двоих… И все не прошло напрасно. Потихоньку-помаленьку, Лина начала замечать, как поведение возлюбленной меняется в лучшую сторону; как в тяжёлом, пропитанном бесконечной болью и чернотой, взгляде, начинают проблескивать тёплые, цветущие, искорки; как мягчеет, и, будто бы, обретает покой, сама ведьма, становясь тем самым котёнком, что, свернувшись комочком, сладко дремлет у нее на груди… «Котенок» успокоился. «Котенок» принял Лину. А вместе с тем, кажется, принял и саму Ангелину, перестав изводить и терзать ее так, как терзал долгие-долгие годы. — Я так благодарна Силе за тебя, — лёгкий, ласковый шёпот, неожиданно и приятно обжег ушко. — А я-то ей как благодарна, — совсем позабыв о снующих туда-сюда «папарациях», медиум, крепче прижала к себе любимую до одурения, женщину, уже слыша совсем рядом, такое знакомое, удовлетворенное, урчание…