Убить нельзя приручить

      Это была прохладно-влажная, светлая ночь, разреженная, как разбавленный раствор — лёгкая и почти безвкусная, едва ощутимая. Будто странный сон, пропадущий из памяти, едва встанешь с постели. Даже осунувшийся, покрытый пятнами-синяками диск луны, обыкновенно видневшийся между туч только каким-то огрызком, блестел сегодня — кругло, ярко и ровно, как серебряная монетка чаевых на барной стойке.       Всё покоилось, ленилось и дремало: колыхаемая ветром ткань палатки, зола в кострище, сваленные в кучу мешки, собака… Высунув язык, делала вид, что сторожила, а сама тоже мечтала о чём-то своём, нюхала, пробовала на вкус — луну, небо, ночь. Их ограждали, как забором, густые заросли полыни, а над ними старые, скрюченные ильмы шелестом засохших листьев пели свою тихую колыбельную. Всё покойно, зеркально-чисто, как вода в пруду. Но вдруг — рябь на воде — в палатке шевеление:       — Слышишь? — осипший мужской голос.       — Чего? — лениво, неохотно, второй мужской голос.       — Волки воют, что ли? — взволнованно, шёпотом.       — Да нет, — отвечают так же шёпотом, затем с минуту молчат, прислушиваются, — Показалось.       Под палаткой поворочались, пробормотали что-то, и снова наступила тишина. И вот опять — ночь-раствор, луна-монетка, забор-полынь. Но что-то зловещее было в этом сказочном спокойствии. И настороженно стиснула пасть собака, и не спалось больше под мерную колыбельную ильмов…

***

      Зверь нёсся через лесную чащу, ненароком сшибая кустарники и оставляя на стволах деревьев неровные полоски от когтей. Ветер трепал ему уши и гладил редкую, но длинную, черную шерсть. В ноздрях свербело от мешанины запахов — копоти, мяса и чего-то терпкого… Пахло непонятно, неуместно и громоздко — людьми, тянуло, как за поводок, нестерпимым чувством голода.       С каждым следующим скачком, зачёрпнутым когтями и брошенным в сторону земляным комом, запахи прояснялись и обрастали новыми подробностями. Вот, первый запах, сухой, как пыль — хочется чихнуть — порох, запёкшаяся кровь и ржавчина. Другой — затхлый, что-то вроде сгнившего сена, вяленного мяса и пота. Третий — вонючая, спутанная шерсть, влажное дыхание, слюни. Двое людей и животное. Двое людей и собака. Уже близко, близко, так близко…

***

      — А я всё-таки пойду, проверю.       — Угу.       Ткань палатки разверзлась и вытошнила человека на холодный ночной воздух. Лохматое чудовище встретило его фырканьем и взглядом искоса, так, что обнажился глазной белок, но что это значило — он не мог понять. Хозяин, может быть, и понял бы, но он — не хозяин.       Глаза человека беспокойным зигзагом прошлись по верхушкам деревьев, сосчитали звёзды, прилипли к монетке-луне, и мысли повело за барную стойку, но он вовремя одумался. Потрогал нож в кармане, пистолет в кобуре — как дети трогают перед сном свои мягкие игрушки, насильно опустил взгляд пониже, зарылся им в кусты, в заросли, между ильмовых веток, укутанных полупрозрачным туманом.       — Чуешь что?       Он не надеялся на ответ, но ему просто стало спокойнее от звука собственного голоса, точно он хотел проверить — может ли ещё разговаривать, двигаются ли губы. Собака навострила уши, понюхала ночь, беспокойно прошлась туда-сюда. Ничего.       Человек сглотнул, присел на мешок — у него под седалищем что-то звякнуло, так что он и сам испугался, потом вспомнил — бутылки. С чем? С опиумом, кажется, с противоядиями…       Рука потянулась в карман — за сигарой и огнивом (человек всегда курил, когда нервничал), но не успел он высечь искру, снова отошла ткань, из палатки высунулся второй человек:       — Не кури.       — Чего это?       — Нюх ей собьёшь.       Он перекинулся с собакой неприязненным взглядом, и та вдруг предостережительно взвыла. Сигара прилегла на дно кармана. В руке покрепче задрожал пистолет.

***

      Зверь уже близко. Неумолимо, как торнадо, напрыгнул из-за баррикад полыни прямо в гущу запахов, растоптал кострище. Хворост затрещал под чудовищным натиском лап.       — Берегись!       Оглушительное «бах» и едкий запах пороха, истошный вопль, лай. Собака вгрызлась зверю в голень, а он смахнул её, как муху, мощным, когтистым ударом — она кубарем полетела о землю, издавая жалобный скулёж.       — Упырь! Девочку мою не трожь!       Вялено-соломенный кинулся прямо на зверя, огрел его битой промеж рогов так, что тот потерял равновесие, терпко-металлический кинулся на него с ножом, начал резать — яростно, прямо по венам, так что ядовито-зелёное проклятие брызнуло наружу. Зверь взвыл и в ответ полоснул человека с ножом по лицу, рассеча ему лоб.       — Дисма-ас!       Порванный платок опал, как пожухлая листва, обнажив его бледное, искорёженное страхом лицо — погнутые, дрожащие губы, остекленевший взгляд. Зверь замахнулся для второго удара…       — Ложись!       Второй человек бросился на помощь, оттолкнув Дисмаса в сторону — когти прорезали только воздух.       — Фергюс, фас!       Собака снова впилась челюстями — во вторую голень. И снова оглушительный удар по голове. Зверь свалился в грязь, не в силах удержать свою огромную тушу на израненных задних лапах. Они встретились взглядом с Дисмасом — тот судорожно перезаряжал пистолет… Вот так он и умрёт? Опрометчиво кинувшись на каких-то людей в лесу, движимый голодом и животной яростью?       Чужие руки дрожали, а вместе с ними дрожал и чёрный тоннель дула. Тоннель на тот свет — прямо в ад.       Дзынь-звяк…       — Блять…       Патрон выпал из трясущихся рук и, отскочив о камень, покатился куда-то в темноту.       Это шанс. Зверь вскочил на четвереньки и бросился вперёд, мимо людей, собаки, палатки, кострища, сшибая всё на своём пути, обратно в чащобу — в паническом желании жить, разбрызгивая ядовито-зелёную кровь, недовольно фыркая и подвывая от боли, спотыкаясь о собственные лапы…

***

      На мгновение повисла тишина. Дисмас, всё ещё пребывая в нервном потрясении, тупо таращился на землю и рассеянно ковырял её пальцами — в темноте здесь едва ли можно было что-то найти.       Уильям осмотрел свою собаку — она, кажется, была в порядке, затем биту, на которой едкая зеленая кровь быстро сворачивалась, меняя цвет на привычный, бордовый, делая произошедшее всё более ирреальным, и только затем на своего товарища — хмыкнул и полез в сумку с припасами, искать бинты и флягу.       Услышав знакомое звяканье Дисмас поднял остекленевшие глаза. Он всё ещё не чувствовал боли — разум затуманился так же, как эта проклятая роща, в ушах шумело сердце, а в сознании ещё вспыхивали яркими огнями недавние жуткие образы — бешеный оскал и когти у лица…       Уильям смочил ткань спиртом и обмотал Дисмасу вокруг головы. Жжение сдавило лоб горячим ободком, так, что заслезились глаза. Боль привела его в чувства.       — Вот же… сука! — разбойник пробормотал на выдохе, губы дрожали так, что он невольно их прокусывал, голос сорвался на крик, — Скотина! Убью!       Звук неуместно прорезал ночную тишину — откуда то встрепенулся и улетел с недовольным карканьем ворон. Уильям перекинулся взглядом со своей собакой, пытаясь понять, не принимает ли она на свой счёт обидные слова.       — Успокойся.       — Успокойся? Это не тебе лицо разодрали, советник херов, — не унимался Дисмас, — А если оно в город побежало?       — Да с чего бы…       — Предчувствие, — разбойник поднялся на ноги, убрав в кобуру разряженный пистолет, — Я говорю, надо его добить.       Псарь, взвесив все за и против, вытащил из мешка с припасами джутовую верёвку — мысль о «добить» ему не совсем нравилась, и скомандовал:       — Фергюс, след!

***

      Ночь постепенно совсем просветлела — начался рассвет. Зачирикали птицы, зашуршало в кустах мелкое зверьё. Всё пробуждалось и жило своей мирной, утренней рутиной. Только двое людей и собака стремительно топали по следам — человек в порванном платке иногда неуклюже запинаясь об корни и трогая перевязанное лицо, убеждаясь, что оно всё ещё болит.       Внезапно остановились. Собака растерянно заметалась туда-сюда.       — Что такое?       — След потеряла, кажись.       Фергюс заскулила и в растерянности опустила хвост, поняв, что подводит людей. Разве бывает так — чтобы запах внезапно растворился посередине пути? Не мог же зверь провалиться сквозь землю? Или мог?       Волна всех остальных запахов — растений, насекомых, птиц и особенно табака сбивала её с толку. Нет, этого запаха здесь больше не учуять.       Дисмас шикнул и прошёл вперед. Не останавливаться же теперь на пол пути? У него нет такого нюха, но есть свои разбойничьи инстинкты, и они подсказывали ему — опасность все ещё здесь, где-то совсем рядом. Прямо тут… Прямо…       Он раздвинул колючие ветки и всмотрелся в зелень, покрытую утренним сумраком. Что-то есть… Красное пятно. Разбойник медленно прокрался дальше, псарь — следом.       — Ёб твою мать!       — Что? — поперхнулся Уильям Дисмасу в затылок.       — Там женщина мёртвая!       Наёмники вышли из кустов, и их глазам предстало полуголое окровавленное тело с длинными, чёрными волосами, одетое в одни только драные портки. Они подошли ближе, чтобы увидеть изодранные, точно когтями, конечности, и окровавленную голову.       — Глаза разуй.       — А?       — Это мужик. Живой, к тому же, — Уильям указал на обнажённый торс, слабо вздымающийся и опускающийся, где не было и намёка на груди, — Дышит.       — Тьфу… Ну, почти мёртвый. Ты смотри, что с руками, — Дисмас припал к телу, — От когтей следы! А на ногах, вон, вообще от клыков! На него поди тоже напало то чудовище?       Уильям повёл бровями, и от чего-то неохотно согласился с этой версией молчаливым кивком.       — Давай, бери! Ты за ноги, я за руки. Может успеем до города дотащить? Может, спасут его, а? Может он знает чего?       — Может… — Уильяму от чего-то очень не понравилась эта идея.       Этот долговязый и небритый человек в обносках, похожий не то на каторжника, не то на бездомного, ворошил в нём не самые приятные воспоминания. Когда-то он таких вязал по пять раз на дню, а теперь — спасать? На пару с таким же преступником.       — Ну, давай, взяли! Ать-два!