I'll believe in anything

—То, что ты был там.Ты хоть знаешь что это значит…для меня? –в глухом переулке голос Цезаря звучал даже глубже и устрошающе чем обычно. Хах, Ли Вон оказался сыном его вечного врага, как иронично его опустила на дно жизнь. Правда этот басистый голос его почему-то успокаивал вместо того чтобы наводить ужас. —Всё так, как ты слышал. Михаил Ломоносов — мой отец, –Ивон сам не знает откуда такой прилив смелости, может действительно горькая правда была лучше. Как говорится признание — смягчает наказание, но Цезарь даже отдаленно не выглядел смягченным и расслабленным сейчас, когда Ивон подтвердил его опасения. Это правда, Ломоносов отец Чон Ли Вона. Почему ему так не хотелось это признавать? И Ли Вон знал, — оттого что он не признаёт его отцом, кровная их связь никуда не денется. Цезарь зол. Сильно зол. —Так значит, сблизиться со мной, — было твоей изначальной целью? —Что? –Цезарь умел затыкать одним лишь взглядом, таким суровым и который бил похлеще кнута. —Ну как? Было весело наблюдать за моими попытками выжить несмотря на все усилия твоего отца? Всё ведь так? —Эй попридержи коней!.. Это ведь ты первый пристал ко мне! –Ли Вону не стоило говорить это. Стоило отнекиваться чем-то другим. Сказать что сам Ивон тоже не знал, что его отец Михаил. Что Михаил всё это время нарочно не позволял ни звонить ни выходить за пределы своего поместья. Да, Ли Вон определённо не умеет подбирать слова. Поэтому оказывается схваченный за ворот пиджака и прижат к столбу. —Вперед, оправдывайся. Скажи хоть что-нибудь. Так, чтобы убедить меня. Потому что я поверю во всё, –его глас никогда раньше не звучал с таким отчаянием и надеждой. Ли Вон растерялся. Сказать что угодно, — будто это изменит то что он сын Ломоносова. Тем не менее опять же Ли Вон не пытается себя оправдать. Не пытается хоть как-то расположение к себе сохранить, а бросается тем же, чем Цезарь бросает в него. —Я не скрывал от тебя это специально. Скорее у меня не было возможности сказать. Это всё. Захват на шее становится крепче и жёстче. Сжимает сильнее. Ли Вон задыхается. Кажется Цезарь его убьёт. И ему за это ничего не будет. Просто избавиться от простого адвоката вроде него — всё равно что чихнуть. Но воздух всё-таки проникает в лёгкие огромным потоком и Ивон его хватает. Заглатывает ртом и кашляет когда его откидывают к стене, а фигура в его размытом зрении удаляется и исчезает в вечернем свете. —Цезарь. Ответа не следует. Никто не откликается. Ивон и не ждёт что тот прибежит по первому зову после такого. Ли Вон рад, что вообще остался жив. Но почему-то в груди пустует. Будто сейчас сжимали не шею, а мышцу в его груди. Он остаётся сидеть посреди улицы с понимает что всему пришёл конец. Ивон борется с напористым желанием побежать за Цезарем и выложить ему искаженную правду, — ту которая сможет его оправдать и в которую поверит Цезарь. А Ли Вон знает, — Цезарь действительно поверит во всё что он скажет.