Она живая!

Этой ясной ночью красивые звёзды беззаботно глазели на городок, уставший от самого себя, загнанный, как ломовая лошадь. Городок был построен недавно, но уже в нём устаканилась атмосфера, скажем так, не близкая бытовой. Высокое существо, светящее глазами, как далёкий прожектор, взглянуло на свой нынешний дом со стороны звёзд, таких свободных, беспечных. Если вглядеться в его лицо, оно напоминало человеческое, но лишь отчасти. Угольно-чёрное, на котором издали лучше всего заметны большие синие линзы с зрачками-восьмигранниками, прямо как витражи. Ветер колыхал небрежные серебристые волосы, которые, нет, не поседели, они просто стали металлическими. Роберт притушил глаза, чтобы скрыться в ночной пелене природы, даже несмотря на свой непростой вид. Птица, или так только кажется чьему-то больному воображению? Стройное тело, покрытое кобальтово-синей чешуёй, несло на себе крылья из металлических пластин, а хвост блестящим веером стелился чуть ли не до земли. Рядом с крыльями из-под двух крупных треугольных чешуй выходили руки, довольно похожие на человеческие, но всё в той же чёрно-синей гамме. Опиралось тело на длинные железные лапы, кое-где окутанные небрежными пучками проводов пастельных оттенков — те были украшением, не несущим в себе никаких прочих функций, но выдающих в их хозяине безнадёжного романтика. Как и тонкие рога, которыми Оппи никогда не пользовался по назначению, ведь всегда избегал потасовок, в которые вступали подобные ему существа. Даже главное оружие златоноса, растущее из затылка, представляло собой сплетение механических суставов, которые могли вытягиваться в хватательную лапку, очень неплохую в роли дополнительной руки. Но чаще всего Роберт подпирал ей подбородок, находясь в очередных глубоких раздумиях. Оппенгеймер был самым крупным, метров под шесть, златоносом в этих голубятнях, на которые были похожи дома учёных, таких же птах, но калибром поменьше. Люди, затеявшие этот проект, между собой звали их пчёлами, несущими в «улей» требуемые ресурсы, которые в конечном итоге поступали к центральному звену — «королеве». Златоносы могут питаться самыми разными вещами, но создать из них что-то стоящее под силу далеко не каждому. Все златоносы несут яйца, но насколько они будут ценными, решать уже не им, а тем, от кого крылатые взяли своё начало. Да-да, от людей. От этих маленьких неприметных муравьишек, которые становятся почти незаметными в мире огромных «птах». Но приручить такую вполне возможно. Механической лапкой Роберт ощупал свою прочную длинную шею, внутри которой на железном хребте стоял чип, который физик по глупости позволил себе вживить. Как бы ни вымахал крылатый, с этой вещицей внутри он всего лишь цепная собака. Иногда, как и сейчас, он вспоминал свои студенческие годы, когда он был так мал, и когда в его окружении было так много обычных людей. Когда только зубы своей стальной эмалью выдавали в нём юного златоноса. В прохладной ночи было легко представить себя беспечной пташкой, летящей высоко в небе. Гигант подставил себя ветру, который свистел в его железных перьях, обнимал, как старый друг, уносил с собою табачный дым, бесконечно текущий из носа, как из дымохода. Но не это было целью Оппи, и он шёл дальше, оставляя за собой в песчаном грунте глубокие трёхпалые следы. Мог бы подлететь к той вышке, куда он направился, но правила настрого это запрещали. Одно неверное движение, и всё пропало, тем более, такое громадное существо могло сломать что-нибудь даже просто воздушной волной мощного взмаха. Крылья стелились за его спиной до основания хвоста, создавая вид серебристого плаща-доспеха, сверкающего в лучах дальних жёлтых огоньков военного лагеря. Но вскоре те уже не дотягивались до него и стали золотой россыпью на спящем лике пустыни. Златонос окончательно остыл, чтобы дым перед глазами не мешал ему взглянуть на своё творение — яйцо, тёмным силуэтом выделяющееся на вершине каркасной башни. Он остановился и надавил по бокам своей шеи, чтобы из неё вывалились две ячейки, пазухи, из которых он вытряхнул остатки табака. Заправляя их утром, к ночи Роберт уже истощал свой запас нездоровых благовоний. Кэтрин советовала ему брать что-то более ароматное. Лаванду, например, или дикие цветы, коих в определённый сезон в этой местности было в изобилии. Ну, или вовсе отказаться от этой привычки и занять место в шее чем-то более полезным — отрастить новые придатки к системе охлаждения, ведь от постоянных размышлений тело разогревалось так, что им можно было протопить частный дом. Но как же откажешься, когда ты потратил столько времени на выработку непростого механизма? Этот дым давал Оппи немного сил, бодрил, как кофе, к тому же забавило, когда знакомые называли его заводской трубой. А вот супруга этого как-то не оценила. Крылатый подступился к вышке, но карабкаться наверх было бы нелепо, он бы разломал эту наспех выстроенную конструкцию. Да и не была она предназначена для того, чтобы какие-то любопытные златы весом около десятка тонн туда лазали. Пришлось наблюдать так, стоя внизу, как сирота под окном. Оппи коснулся рукой массивной балки, погладив её, так бы он хотел ещё раз прикоснуться к яйцу, которое он снёс буквально на днях, и которое почти сразу забрали «пчёлки», заковав в металлические обручи и провода, а затем оставив здесь, чтобы завтра сделать из него «омлет». Омлет — мягко сказано. Начинка яйца была многослойной, где механизированный белок охранял желток с содержанием плутония. Стоило пустить ток по этим проводам, и обручи сожмут яйцо, которое не просто лопнет, нет, оно должно пустить взрыв чудовищной силы. Возможно такой, какую… какую ещё никто не видел. И в этом ли они видят мир? Яйцо — символ жизни во многих народах. Яйцам златоносов люди радовались, они считали их дарами от высших существ. Но, видимо, те времена прошли. Древность позади, и некогда могущественные существа теперь просто курицы в руках умных людишек. Что-то еле ощутимое прокралось по нервам Роберта. Не придав чувствам значения, он было повернул обратно, но рука, лежащая на опоре, не хотела отцепляться. Обняла её сильно, но нежно. Что же такое? Оппенгеймер вновь задрал голову, ощутив какой-то страх, но не за себя, за кого-то другого. Семья? Нет. Человечество? Нет-нет, это было что-то личное. «Они убьют его. Завтра они его уничтожат. Моё создание, моё яйцо… живое». Глаза вспыхнули ярким светом, чтобы снова погаснуть. Это были эмоции, что лились наружу из мрачного тела, закрытого для всех прочих. Он был готов на этот рискованный шаг, и шанс у него был всего один. А дальше… К прежней жизни уже не вернёшься. «Китти», — одно лишь это имя побудило физика оглянуться. Где-то там, далеко за этими жёлтыми огоньками горел его единственный, того человека, который был дорог этому крылатому механизму. Но она в любом случае останется в живых, с ней будет всё хорошо, а судьба яйца была на хлипком мостике, откуда то непременно упадёт и разобьётся, не останется ничего, даже атомов. Надо убрать его с этого мостика и унести туда, где никто его на найдёт! «Прощай…» Златонос нашёл сплетение кабелей, которое, как плющ, вилось по вышке вверх, и схватил их, начав тянуть в стороны. Как бы он ни усердствовал, разорвать прочный пучок, даже по отдельности, у него не получалось. Слабоват был гигант, несмотря на внушительный вид. С собой у него не было ничего, чем можно было бы срезать провода. Значит, надо открепить их от самого яйца. Роберт присел и распростёр крылья, надеясь, что не повалит вышку с первого раза. С аккуратным взмахом он прыгнул и ногами зацепился за два толстых ребра конструкции, а сам же вытянулся вверх, наконец-то вновь увидев вблизи своё сокровище. Да, со «своё» многие поспорили бы, особенно те, кто наградил Оппи маячком, но сердцу не прикажешь. Железки скрипели под лапами, как бы не обломились с надеждами напополам. Держа свой вес на колеблющихся крыльях, как голубь в беличьей кормушке, злат пролез головой к площадке. Тут-то и пригодилась третья рука, которой он стал отцеплять защёлки и клейкие ленты, скорей, скорей, пока никто не заметил вора. В спине плясали молнии страха, но это было так сладостно, что даже бодрило, как никогда ранее. Закончив освобождать яйцо, его родитель заботливо подцепил своё детище рогами, чтобы сорвать с оставшихся креплений и навсегда избавить от участи оружия. Злат обхватил его лапкой на затылке, чтобы яйцо не скатилось по спине вниз, а затем изогнул шею так, чтобы передать его в руки. Теперь оно не принадлежит им. Кажется, не заметили. Не заметили ведь? Вдалеке мигнул быстрый огонёк, с тихим жужжанием ползущий сюда. Должно быть, Гровс решил проведать заплутавшую птаху, чтобы вернуть её в голубятню. Отлично зная, на какие перелёты та способна, за ней нужен был глаз да глаз. Отношения с вояками были в целом доброжелательные, но эту тайну Роберт не доверит уже никому, даже брату, тоже некогда вступившему в непростой мир златоносов. Оттолкнувшись от костлявой башни, гигант прижал крылья, чтобы перевернуться и распахнуть их вновь, сделав первый взмах к свободе. Вышку тряхнуло так, что та начала коситься и стонать, позади было слышно, как лопались её тросы. Рвались нити, державшие физика в этом улье, одна за другой. Полёт казался бесконечным, но чем дальше во тьму погружался златонос, тем быстрее холодная земля бежала под ним. Что подумает генерал, увидев обломки, пустую скорлупу, из которой выклевал мякоть ворон, скрывавшийся под личиной голубя? Да уже и не важно. Его будут искать, без сомнений. Пока Оппи летел, маячок в его шее отдавался колким зудом, говорящим о том, что пора бы вернуться. Но раз он встал крыльями на этот путь, то должен идти до конца, не оглядываясь. Освещая темень свечением глаз, злат пролетал над спящими столовыми горами, издали он походил на птицу-падальщика или, скорее, на самолёт, призраком наблюдающий за безлюдным миром. Внизу, среди живописных рельефов, открылся зев большой пещеры, куда Роберт начал снижаться. Он не рискнул влетать в коридоры, поэтому у земли замедлился, встав в воздухе на дыбы и обдав каменную стену порцией могучих взмахов. Взлетела пыль, но златонос даже не кашлянул, он привык, он знал эти места хорошо, как никто другой. Эту пещеру не навещали, возможно, тысячи лет, ни люди, ни даже их крылатые «переростки». Всё-таки хорошо, что в мире ещё остались нетронутые уголки. Держа у сердца своё сокровище, птах осторожно спустился по грубой природной лестнице туда, куда ночные глазки любопытных звёзд уже не заглядывали. И сигнал от чипа тут не должен ловить, глухие места. Оказавшись в тишине, осмотревшись, прислушавшись и убедившись, что она была с ним наедине, Роберт положил яйцо в груду желтоватых камней. Стоило убрать с него руки, и творение златоноса превращалось в неприметный валун, который будто всегда тут лежал. Такая серая рябая скорлупа, как лунная поверхность в тени. И не скажешь, что в этом шарике скрывается великая мощь, однако крылатый чувствовал её, и она всё нарастала, сама по себе. Но не так, как если бы яйцо подверглось сильному сжатию, а постепенно, по-живому. Не привык Оппенгеймер к таким активным прогулкам. Вымотанный долгим полётом, он решил вздремнуть и тихо прилёг рядом, изогнув шею, чтобы обнять ею яйцо. Это вызвало тёплую улыбку — прямо как дракон с тех картинок, где в пещере он стережёт свои богатства. Медленно угас голубой свет, и мир погрузился в первородную темноту. До утра. Проснулся златонос, как ни странно, от света. Но ведь сюда не спускался ни один луч солнца! Он с перепугу быстро поднял голову и ощутил на ней тяжесть. Вскочив, гигант чуть не ударился крылом о стену, но уже осознал, что бояться нечего, только положил руку к груди, чтоб успокоить тревожное сердце. Под ногами блестела изнанка разломанной толстой скорлупы, а среди волос что-то копошилось, держась за рога, чтоб не упасть. — Ой! Напугал ты меня, — раздался тонкий голосок, оттуда, сверху, откуда лилось зеленоватое свечение. — Ты меня тоже… — кроха слетела вниз, оказавшись юным златоносом, белым, как чистый лист бумаги, — …малышка. Но у птенца уже всё было: и крылья, и хвостик, и чудное личико, которое ещё не видело горя. Из яиц златоносов крайне редко вылуплялись детёныши, и Роберт, хоть и думал об этом, но с трудом верил, что он способен создать нечто большее, чем яйцо, вложить в него часть своей души. С каких пор у такого непутёвого птаха могло получиться чудо? Не может такого быть. Однако, может. — А ты кто? И я кто? — птенчик вылупился круглыми глазками на своего родителя, смотря на него искоса. Мол, а не соврёшь ли ты? Оппи сперва промолчал, думая, как бы не опозориться перед собственным дитём. Хотя оно ещё не знает, как выглядит неловкость, оно не смотрит на него взглядом стервятника, потребительски оценивающего качество мяса. Чёрт, оно ещё ничего не знает. Может, стоило проявить настоящего себя, в конце концов? — Ну, что ж, — Роберт выпрямился и уставил руки в чешуйчатые бока, — я — златонос! Один из самых умных златоносов на свете. И ты тоже златонос, но пока совсем крошечный, даже меньше человека, такого существа, с которого берут свой путь все нам подобные. — Ого! А я тоже была человеком? — пташка переступила своими тонкими железными лапками, вытянувшись, как любознательный цыплёнок. — Ты, нет. Ты гораздо лучше. — приподняв хвост, злат сел на корточки, пригладив яркий пух на голове малышки. — Ты появилась из яйца, из самых искренних моих помыслов. Физик осмотрел свод пещеры, чтобы убедиться, что здесь нет опасно висящих над ними камней, но заметил кое-что другое. Наскальные рисунки. — Вот! Посмотри на это. Он поднялся, чтобы шагнуть к образцу древнейшей живописи, но когда поднял лапу, то почувствовал на ней небольшую тяжесть. Оппенгеймер посмотрел вниз и увидел птенца, который был настолько мал, что мог спокойно висеть на его проводах. Злат не мог сдержать улыбки. — Можно мне тут побыть? — маленькие ручки обняли ребристую цевку из сложного сплава. Ну разве мог папа отказать? Он с радостью кивнул и поднял голову на рисунки, ожившие под его светом. — С тех пор, как люди стали верить в нереальное, некоторые из них превращались в нас. Не сразу, постепенно… — чёрные пальцы коснулись места, которое изображало переход человека к крылатому облику. Всё начиналось с рогов и ног, пальцы которых обзаводились когтями и становились похожими на птичьи. Заместо металла прочные части тел златов древности могли быть деревянными, каменными и даже костяными. Затем росли крылья и хвост, но не каждый златонос мог развить их до такой степени, чтобы поднять себя в воздух. Всех объединяло одно — каждый выглядел уникально, не существовало идеально похожих друг на друга особей, и некоторым простой народ и рогатый молодняк вполне себе поклонялся. Других же, людоедов и разорителей, старались избегать, были даже златоносы-защитники, взявшие на себя заботу об отдельных племенах, чтобы сражаться с варварами. Часто эти битвы были жестоки, отражаясь в истории разрушительной стихией. Когда Роберт закончил свой рассказ, птенчик внезапно спросил: — А ты не плохой златонос? Этот вопрос ввёл родителя в ступор. Действительно… А если бы он остался там? Если бы продолжил свою работу над Манхэттенским проектом? Чип напомнил о себе, дёргая нервы, как струны — безалаберный музыкант-двоечник. Злат снова ощупал это место. Вскрыл бы его, пусть и больно, но ведь нечем. Как-то странно такому солидному существу не иметь при себе никакого дельного оружия. Даже верёвку не перерезать. Пока Оппи молчал, его дитя боязно спустилось с ноги, тогда взволновался и сам злат: — Нет-нет, совсем не плохой… Был бы я таким плохим, если бы позволил тебе погибнуть? — Погибнуть? — Эх… — Роберт притупил взгляд, дав себе ещё времени. — Я спас тебя совсем недавно, когда ты была ещё яйцом. Тут, в пещере, так спокойно, но там, дальше, там живут они, все прочие. Ты была им нужна, чтобы… Ну… Он замолк, в голове вспыхнул свет, раскалившийся бело-зелёным пламенем, которое объяло всё вокруг: эту пещеру, пустыню, материк, и, в итоге, мир. Взрыв быстро закончился в сознании физика, но эта мысль будет с ним всегда, сколько бы ни прошло времени. Он не хотел ей об этом говорить. Даже если б и хотел, не смог. — Может, не будем вспоминать то, чего не случилось? Сейчас всё хорошо. Сейчас ты со мной. Нуклия — я так буду тебя звать. — Ха-ха! Здорово! У меня есть имя! — радостная малышка взлетела и разгорелась ещё сильнее, да так, что у Роберта закряхтел счётчик Гейгера, который он когда-то встроил в себя. К счастью, излучения он мог не бояться, против него он был закалён, как никто другой. Нуклия сделала кувырок в воздухе, она была так юрка, что могла свободно летать по пещере, и выглядела словно фея. Зелёный огонёк направился к выходу. — А что там дальше? — остановилась в воздухе пташка. — Мир, большой мир, какого ты ещё не видела! — повернулся гигант, чувствуя себя громоздким лайнером напротив быстрой лодочки. — Пойдём, я покажу. Это самое красивое место на планете. Хихикнув от радости, Нуклия полетела наверх. Оппенгеймер пошёл за нею с невиданным для себя рвением, даже забыл о том, чтобы заправить пазухи табаком. Пустяки! Вместо него сойдёт и сухая трава. Главное, чтобы малышка… Её крик раздался внезапно, без всяких предпосылок. Крик, похожий на жалобный плач воробушка, пойманного кошкой. Оппи рванулся наверх, чуть ли не на четвереньках пробираясь по пещере, лишь бы скорее, но в далёком светлом окне заметил два чужих силуэта. Крылатых и довольно крупных. — Мистер Оппенгеймер, — прогремел в сводах звучный голос. — Выходите добровольно, тогда вы не пострадаете. Не пытайтесь проявлять сопротивление, для вас это будет только хуже. Нашли. Так быстро. Так коварно. Так ужасно. Чёрно-синий златонос поднялся, отряхнувшись от пыли и камешков, застрявших в механизме ног. Он медленно побрёл к ним, сутулясь и волоча за собой хвост, будто силы в один момент покинули тело. Это было невыносимо. Один из «истребителей» держал при себе ячейку-соту, в которой трепыхалась маленькая златка. Её было не видно, только редкий лучик мелькал из крохотных дырочек в непроницаемой клетке. — Папа! Папа, спаси меня! — кричала Нуклия, совершенно не понимая, что отец её скоро окажется в таком же положении. Куда ему тягаться? Пусть они вдвое ниже, но вооружены до крыльев, с винтовкой в каждом. Ядовитый жёлто-чёрный окрас покрывал тело одного, а слева от «осы» стоял бурый пестряк с белыми глазами. Должно быть, известные люди… вернее, были когда-то. На ребре крыла одного такого Роберт заметил гравировку, кою с гордостью носили только федералы. Влетел он по-крупному, ничего не скажешь. — Следуйте за нами, — а далее служащий изъяснился не столь формально. — И только попробуйте снова удрать. Он сдал назад и сделал мощный взмах, оторвавшись от земли. «Оса» жёстким крылом кольнул физика в спину, чтобы тот пошевеливался. Пришлось взлететь, так же подняться над красивыми горами, но теперь не так беспечно. Пришлось слушать этот подгоняющий свист напополам с крепкими словечками. Не привык Оппи летать так стремительно, крылья не под это были заточены. Однако ж нет выбора, нет. Его привели не обратно в Лос-Аламос, а совсем в другое место, но знакомое, без сомнений. Большой зал, напичканный аппаратурой, полный людей и златоносов, глаз бюро, следящих за каждым шагом тех, кто носил их скромный подарок. Именно тут Роберт получил свой чип, и здесь же его избавят от этого бремени. Но какой ценой? Нуклию он больше её не видел. Говорили, что её отдали в какую-то лабораторию. — Не волнуйтесь, ваш труд не был напрасен. Чип записал все мыслительные и физические процессы в вашем организме, — как прежде, спокойно говорил «оса», следя, чтобы виновник произошедшего не сбился с пути в операционную. — Просто мы передадим исследования, так сказать, более надёжным златоносам. Оппи ничего не ответил. Он молчал даже тогда, когда его затылок прожигал лазер, и когда в белую изнанку плоти забрались манипуляторы, осторожно отцепляющие железные лапки устройства. Да, как ни странно, изнутри эти существа были окрашены не так разнообразно. Но какое кому дело, если принято оценивать по наружности? Боль немного стихла, когда на участке с раной закрепили железные обручи, чтобы разрез не расходился. Немного похожи на оковы яйца, как иронично. Сине-чёрный златонос без эмоций следовал за сопровождающим, прекрасно зная, что ждёт его теперь. Такого крупного крылатого скорее отправят на какую-нибудь урановую шахту, чтобы хоть куда-то деть его потенциал, но к экспериментам его больше не допустят, это точно. Могли бы простить, если б не так подозрительно водился с краснозлатами. Это была последняя капля. Перед дальнейшим отлётом, в ожидании на станции, похожей на человеческий аэропорт, Роберт смотрел в облака, такие, как звёзды, беспечно живущие в небесной толще. Даже люди казались счастливее, чем златоносы, которым крылья достаются за слишком большую цену. Злат опустил голову, чтобы взглянуть на этих копошащихся всюду муравьёв, и заметил одного из них, упорно стоящего рядом и ожидающего, когда же на него обратят внимание. Взгляды таких разных глаз сцепились. Это бы Гровс, не сердитый, а какой-то странно опечаленный. С тяжестью мужчина снял с себя фуражку: — Не могу поверить… Оппенгеймер сцепил руки в замок, прижав крылья по худым бокам. Ничего в нём не поменялось, всё такая же хрупкая пташка. Ей не место в серьёзных делах, как ни крути. — Мне очень жаль, — прошептал златонос, склонив шею коромыслом. — Просто… эта бомба… Она была живая. — Говорят, что нет златоносов, способных совладать со своими животными хотелками, — ответил Гровс. — Правильно говорят. Даже не попрощался, не оглянулся. Он ушёл. Будь что будет.