Сущность в цилиндре или Рождественский подарок судьбы.

Эта история, которую я хотел бы вам поведать, дорогой читатель, — самая сокровенная, ценная, но в то же время небольшая всего лишь история из моей прожитой жизни. Иногда, между делом, я вспоминаю это своего рода «чудесное событие» и понимаю, что я, Алексей Михайлович Лебединский, приобрёл великое счастье, совершенно стихийно и сам того изначально не подозревая. Зима 1859 года стала для меня отправной точкой переворота моего духовного мира. В конце декабря, после поездки на север, я приехал в Москву по личным делам, а именно закончить наконец-то помолвку со своей невестой и обвенчаться. Мои отец и мать, имевшие дворянский чин, — люди сугубо консервативных и строгих взглядов, не позволили мне осматривать московских разукрашенных красавиц, полных пороков и пошлости, по той причине, что у всех у них не было должного, как говорится, капитала или по-другому — хорошего наследства. Моим осмотрам особо сильно противостояла матушка — женщина настойчивая и решительная, поэтому в жёны родители мне подыскали обрусевшую иностранку, то ли француженку, то ли немку, уж я точно не помню, да и в принципе я не вдавался в подробности. Только помнил её длинное имечко — Софи Донна-Фраунце, и длинную шею, облачённую в сверкающие переливы драгоценных камней. Она имела приличные деньги, редкие связи, прекрасную репутацию и хорошее отношение к себе в светском обществе, но, честно говоря, я находил её местами скучноватой. Пару раз мы с ней встречались до нашей помолвки: её mamán Жозефина Донна-Фраунце, далёкая, но такая близкая знакомая моей матушки, заезжала к нам на именины. Тогда-то мне и довелось завести разговор с Софи о нашем скором совместном будущем. — Вы не думаете о материальных средствах, mon cher* Алексей. А в наше время это очень важно. — Вы делаете слишком поспешные выводы. Я думаю об этом и понимаю всю важность, но разве деньги — это единственная вещь, что вас волнует? Она взглянула на меня равнодушным взглядом и поправила чёрную лаковую прядь своими тонкими пальцами, окольцованными сияющим золотом. — Нет, конечно же. Меня волнует также мода. Я должна соответствовать стандартам красивой и приличной дамы. — И всё? — А что ещё, по вашему мнению, меня должно волновать? — Вы что-нибудь чувствуете ко мне, Софи? — Неприлично такому господину отвечать на вопрос дамы вопросом. — Софи! Забудьте же эти правила приличия и ответьте мне, прошу! Она минуту побыла в раздумьях и всё таким же равнодушным взглядом одарила моё присутствие. Казалось, её ничто не могло потревожить. — Увы, господин Лебединский, — начала она, — Моё сердце не трепещет, когда я вижу ваш образ. Жаль признаваться, но я к вам не имею и не буду иметь каких-либо чувств. С того момента я понял, что как таковой жены у меня нет. Женитьба — лишь формальность, обмен денег между семьями, и ничем душевным здесь и не пахло. Мой дорогой читатель, вы наверняка думаете, что я был как-то страшен и уродлив, раз мне отказала такая распрекрасная дама, но хочу вас сразу заверить о том, что красота — понятие субъективное (да простит меня Господь за такие непонятные слова, которые я нахватался у своего учителя из Англии). И всё же я изволю немного описать себя для лучшего понимания. До моей незапланированной поездки на север у меня были тёмные, коротко подстриженные волосы и ещё детское с заметной царапиной на щеке лицо. Царапина эта, подарок армии, конечно, не слишком была заметна, но вблизи белый шрам, рассекавший левую скулу, хорошо проглядывался. На севере мой разум заполонила природа и я полностью забыл, как нужно было выглядеть со стороны так называемых правил приличия. Мои тёмные волосы заметно отрасли до такой степени, что их можно было неплохо укладывать назад, а лицо слегка вытянулось и приобрело грубоватые черты. Но, что уж тут говорить… По сравнению с этими достоинствами я имел обычный рост и низкий чин, до которого дослужился с Божьей помощью. На самом деле, узнав о моём приобретённом звании, отец был слишком опечален и не заводил со мною разговор долгое время. Он не верил тому, что я говорил. Мой приоритет прежде всего занимали высокие чувства, которые я оберегал всем сердцем и душой, а не воинская слава и денежные накопления. Матушка отнеслась как-то нейтрально (ох, уж этот учитель!). Самое главное, я был жив-здоров, остальное ей было как-то неважно. Приехав в Москву, первым делом я нанёс визит своему хорошему другу Николаю Степановичу Увадину. Он был обычный, невысокого ростика, прислужный человек, не слишком богатый, не слишком бедный (как я считал), очень добродушный с заметной лысиной на голове хитрец. Я познакомился с ним случайным образом: одна придворная дама обвинила меня в непристойных действиях, смущавших её (хотя я просто читал чувственные стихи, ну, может, чуть откровенного характера). Её крик поднял весь придворный дом, в который я частенько захаживал в тайне от родителей, когда приезжал в Москву. Увадин как раз был в том придворном доме, где поднялся крик, и своими мягкими речами разрешил ситуацию, в один миг рассеяв волнение обеспокоенных слуг. Он спас меня от всеобщего позора, и с того времени началась наша дружба. После моего непродолжительного стука в дверь на пороге показался камердинер с усталыми глазами и выраженными морщинами. Когда я назвал своё имя, он сначала потупился, но после пригласил меня войти. Расположившись в гостиной на широком бордовом диване, я стал ждать. — С вашего позволения я оповещу своего господина о том, что вы пришли, — в полголоса проговорил камердинер, — Чего-нибудь изволите? — Нет, спасибо. Камердинер слегка поклонился головой и скрылся за углом. Я слышал глухой топот его шагов. Через несколько минут показался Увадин в парадном сюртуке и с миловидной улыбкой. Мне показалось, что его лысина за годы моего отсутствия стала ещё больше и заметней. Увидев меня, он расставил руки в одобрительном жесте и зашаркал в мою сторону. — Ну, здравствуйте, дорогой Николай Степанович! — Bonjour, cher* Алексей! — провозгласил Увадин на французском, после чего мы обнялись, — Долго же я тебя не видел! А ты всё такой же, как и прежде: статен и красив, друг мой. Как твоё здоровье? Как северные дали? В Москву проездом или останешься? — Благодарю вас за восхваленье! Со здоровьем, слава Богу, всё в порядке. Вы бы знали, Николай Степанович, какой север на самом деле потрясающий и живописный. Ей-богу, эта природа лечит человека изнутри! — мы сели за стол, камердинер уже тащил обед, — Так бы и привык жить там, но срочно нужно было в Москву по делам. Скорее всего, я останусь где-то на месяц-два, может быть. У вас как здоровье? — Да, помаленьку. То бок болит, то сердце ноет… Но всё это терпимо. Ты, самое главное, береги себя, ведь потом-то ты снова на север махнёшь? — Думаю, да. — Ta mére* опечалится, и отец будет расстроен. Совсем ты не думаешь о своих пожилых родителях. — Да как бы не так! В последнее время у меня все мысли о доме. Печально даже. — Отчего печально? Уж не разлад ли какой? — Упаси Господь, Николай Степанович! Отец бы точно не выдержал, матушка и поболе взрывная натура. Нет… Печаль моя в другом. — В чём же тогда? — Женюсь я, Николай Степанович. — Женишься? — он был очень приятно удивлён, — Вот так радостная новость! И какая же московская красавица удостоилась такой чести? Я грустно улыбнулся. — Она, конечно, красавица, но не из наших краёв. Иностранка, Софи Донна-Фраунце. Может, слышали? В тот миг по какой-то причине Увадин побледнел. На его глазах промелькнула доля ужаса: на секунду они распахнулись, а потом вновь приняли своё обыкновенное положение. Мой собеседник вздрогнул и вновь натянул миловидную улыбочку на уста. — Не знаком с ней, к сожалению, — он тяжко и громко сглотнул, — А когда ты женишься? — В скором времени. После вас я поеду в родительский дом, туда и прибудет невеста. Уж должна закончится в конце-то концов эта дурная помолвка. Сделавшийся серьёзным Увадин отвёл свой нечитаемый взгляд в сторону. Он встал из-за стола, подошёл к заснеженному окну, которое было украшено морозным орнаментом, после чего медленно повернулся ко мне и пробормотал: — Сегодня вечером состоится зимний бал. — Правда? Значит-с я вовремя вернулся в Москву. — Да… — он потёр свою блестящую лысину, — Очень уж вовремя. Увадин сел обратно за стол, и мы отобедали. После мы выпили по чашке чая, и я стал собираться в дорогу, а в это время мой собеседник судорожно уже писал кому-то письмо. Моё внезапное обращение к нему на долю секунды его испугало. Его хрупкие пенсне свалились на пол. — Не сочтите за настойчивость, но я ведь вас увижу на балу, Николай Степанович? Кряхтя и пытаясь достать пенсне с пола, Увадин прохрипел: — Непременно… М-м, мы… Мы обязательно встретимся там. — Что ж, это прекрасно! Тогда я надеюсь, что вы предоставите мне честь познакомить вас с моей будущей женой — Софи Донной-Фраунце. На пути к родовому гнезду я испытывал тоску. Меня тяготила мысль о свадьбе с Софи. Я откровенно не был рад такому событию в своей жизни. Будучи ещё глупым юношей, я уверял себя, что женюсь только на барышне своего сердца и что мои отец и мать обязательно примут мой выбор. Теперь я понимаю, как звучат мои мысли сейчас: полным вздором и бредом. Женюсь, чтобы получить наследство, деньги, славу. Как мерзко это ощущать… Вы думаете, мой дорогой читатель, что это может быть поправимо? Поначалу я думал, что совершенно нет, что обречён, но затем я стал сомневаться в самом себе. В своих мыслях у высших сил я попросил чудо. Приехав в усадьбу, я поклонился отцу и поцеловал матушке руку. Невеста уже была здесь. — Алексей, сын мой, госпожа Донна-Фраунце и её дочь приехали. Прошу, поприветствуй их должным образом. — Матушка, я хотел кое-что сказать… — Алексей, мы уже выносили этот разговор на семейном совете и, по-моему, мы все приняли единственно верное решение, что ты женишься на Софи. — Я знаю, но, может, мы передумаем? На лицо матери спустилась пелена изумления. — Что значит «передумаем»? Ты уже почти что помолвлен! — И что? Софи не любит меня. Как мы будем жить без чувств к друг другу? — Как все, сын мой, как все! Это ничего, я тебе скажу! Совершенные пустяки. Это она сейчас так говорит бездумно, а поживёт с тобой — точно влюбится в тебя, да так, что до конца дней своих будет твой образ восхвалять. Девицы — они такие! Я тоже в своё время не хотела выходить замуж за твоего отца, господина Лебединского, но перестроила себя, пожила с ним и поняла, что правильно сделала, что дала согласие на его предложение. Так что об этом не переживай. Я тяжко вздохнул и опустил взгляд. — Матушка, а если не случится так, как ты говоришь? — Прекращай нести чепуху, Алексей! Выйди к своей невесте и поцелуй ей руку, да не забудь перед её матерью поклониться. Я соизволил спуститься в зал. На креслах сидела моя равнодушная ко всему невеста и мерно дышала. Прекрасно сложенный девичий стан был охвачен чёрным струящимся бархатом, обрамлённым серым блестящим кружевом и разного размера жемчужинами, походившие словно на застывшие капельки молочной крови. На фарфоровых запястьях при её утончённых движениях звонко гремели браслеты с камнями. Она сидела как кукла, совсем не тревожная. Белые цветы гипсофила мелкой россыпью украшали её длинные тёмные кудри, спадавшие на вздымавшуюся грудь и покатые плечи. Невеста мельком взглянула на меня. Я обратился к ней и склонился чуть вперёд, сделав вид, что будто поцеловал ей руку. На самом же деле я не посмел коснуться губами её кожи. — Добрый день, Софи. — Bonjour, Monsieur,* — бездушными глазами она словно осадила меня, и в эту же секунду я неистово пожелал испариться из зала и больше никогда сюда не являться. — Добрый день, госпожа Донна-Фраунце, — поприветствовал я наискучнейшим образом представительницу невесты. — Здравствуйте, господин Лебединский! Очень рада вас видеть! Вы просто не представляете, как моя дочь восторгается от такого, конечно, будущего мужа как вы, Алексей, — пролепетала Жозефина с некой выразительной картавостью в лживой речи. Несмотря на продолжительное обрусение, в её словах проглядывались оставшиеся крупицы, скорее всего, французского акцента, а может, и немецкого. Пёс её знает, — Сегодня должна закончится ваша помолвка. Поскорее бы уже сыграть свадьбу! — Соглашусь с вами, дорогая Жозефина. Такое радостное событие! А вечером ещё пройдёт и зимний бал! — воскликнула моя матушка. — Oui, oui, tu as raison. J’ai entendu*. Зимний бал… Мы обязательно поедем после торжества! Только я хотел возразить, как матушка легко тронула меня за руку. — Алексеюшка, не переживай, по поводу твоего костюма на бал я уже распорядилась, — затем она провозгласила залу, — Лучше давайте поскорее закончим то, что начали! С кресел тяжело поднялся отец и, опираясь рукой на дубовую трость, начал торжественно молвить. Я и Софи встали на колени подле него. — Дорогие гости, в этот час, в эту минуту, мы свидетельствуем с вами в удивительном событии: двое молодых сердец бьются и тревожатся, ведь скоро они сольются воедино и будут жить так до конца своих дней! Невеста, ни капли не страшась, взяла меня за руку. Всё было одним дотошным происшествием, с которого хотелось как можно быстрее убежать. Тихо ревели в сторонке матушка и несуразная Жозефина, глаголил отец, глупо лыбились и перешёптывались меж собой слуги. Наконец всё закончилось, и я устало поднялся с колен. — Что ж, осталось сыграть свадебку, дорогие вы мои. — красная и опухшая Жозефина прильнула к нам и сжала в объятиях. — Ну полно, полно вам, — отвёл её в сторону отец, — Свадьбу ближе к Рождеству сделаем… — затем он призадумался и выдал глупость, — Нет, что уж я… Портить буду? А прям в само Рождество! — Ну как же это прекрасно! — Отец! — обратился я к старику, — Отчего в Рождество? Выбери другой день, прошу тебя! — Цыц, негодник! Сказал же в Рождество, значит так и будет. Разве ты не хочешь, чтоб всё было празднично? Я опустил голову и еле слышно бросил: «Вы знаете, какие будут мои страдания». Но старик меня уже не слушал. Жозефина и матушка увели его под руки, слуги последовали за ними, и остались в зале только я и Софи. Я даже не стал на неё лицезреть, так как сие действие для меня было отвратным и не по душе. Поднявшись по лестнице в свою давно заброшенную обитель, ну или комнату, я принялся судорожно метаться из угла в угол. Краем глаза я заметил чёрный праздничный сюртук с красными вставками и на нём лежащую тёмно-бордовую накидку, заботливо положенные на постель, а после обнаружил полное нежелание присутствовать на этом зимнем балу. Через пару часов, танцуя в окружении роскошных дам и забыв обо всём на свете, я понял, как хорошо жить. Зал, где проходил зимний бал, был обрамлён позолоченными вензелями и освещён яркими огоньками белых восковых свеч. Мраморные античные статуи разных размеров и форм добавляли особый шарм и заинтересованность неким лицам, рассматривающим убранство стен и потолков. В центре зала стояла большая и высокая пушистая ель, украшенная стеклянными сверкающими на свету снежинками, шариками, блестящими обёртками, хрустальными ангелами и живыми цветами. В воздухе витал тягучий запах хвои и сладкого парфюма нарядных красавиц. Моя невеста сидела где-то у окон, скучающе наблюдая за празднеством. Я украдкой поглядывал в её сторону, ожидая, что она всё-таки согласится потанцевать со мной, но она была непреклонна в своём решении. «Увы, господин Лебединский, моё сердце не трепещет, когда я вижу ваш образ…» Невольно в памяти всплывали её слова, произнесённые когда-то, и я снова терялся в своих думах. Отчего же я не нравился Софи? Спустя некоторое время, меня потревожил Николай Степанович Увадин и его тревожная улыбочка. — Добрейшего вечерочка, Алексей! Я быстро собрал все свои мысли воедино и поприветствовал друга. — Здравствуйте, Николай Степанович! Вы пришли. — Ну, конечно. Я же говорил, что мы встретимся с вами, — я заметил в его действиях нескрытую зажатость, а в глазах — беглость, — Как вам танцуется? Бал великолепный, но вы упоминали про невесту. Где она? Хотел бы я с ней познакомиться. Вы же обещали. — Ах, да-да. Пройдёмте за мной. А бал, вы правы, действительно хороший. Я повёл Увадина к Софи. Очень уж он был бледен, встревожен и волнителен. Никогда я его таким не видел. Обычно, даже в самых безвыходных ситуациях Николай Степанович был спокоен. Сейчас же — я его не узнавал. — Николай Степанович, что с вами? Вы больны? — остановил я его. — Ах, мой друг. Я же говорил, здоровье моё так, помаленьку: сердце ноет, наверняка оно. Где уж ваша невеста? Уже преклонные года Увадина видимо давали о себе знать. Не придав этому большого значения, я оглянул кресла у окон: в пёстрых нарядах, махаясь веерами, рассиживались барышни, подле которых вились кавалеры, а на том месте, где сидела моя невеста, никого не было. Я просмотрел и танцующих, и стоящих, и сидящих, и нигде, нигде я не нашёл чёрного бархата с жемчужинами. — Что же это такое? Где же она? — Вы про что, друг мой? — Софи… Моя невеста… Её нет. Увадин изменился в лице. Бледнота и встревоженность превратились в выраженный румянец и даже веселие. Он широко улыбнулся и мягко похлопал меня по плечу, чем вызвал у меня отчётливое непонимание. Признаюсь честно, отправляясь на бал, я опасался одного: Софи не должна была уйти с празднества. Как бы я не чувствовал тоску, печаль, неприятность всепоглощающих меня чувств, я боялся остаться здесь один, брошенным и совершенно ненужным. Мои опасения были не напрасны. — Моя невеста была только что здесь и пропала! А вам весело! — Ох, Алексей, не переживайте вы так! Наверняка ваша Софи просто вышла погулять, так как ей стало, может быть, душно или дурно. Не тревожьтесь. Я могу найти её. Хотите? Хотите, я её найду? От чего-то я сразу согласился и как-то успокоился. Всё-таки Увадин был человеком, которому я точно мог доверять. Увадин был другом. — Да, прошу вас. Я и вправду переживаю. Я пойду с вами. Он остановил меня жестом. — Э-э, нет, господин Лебединский. Не стоит. Это не стоит вашего внимания. Лучше повеселитесь. Я найду вашу невесту и приведу в ваш родительский дом. Не переживайте, о вас дурного точно не подумают! К тому же, вы вроде опечалены были в сегодняшнем разговоре? Так что же. Потанцуйте, посмейтесь. Вы же это любите. А я найду невесту. Непременно найду, друг мой. И уже, вроде как, знаю, где она находится. Прощайте, Алексей. Самое главное, не падайте духом. Увадин стремительно протиснулся через толпу и последнее, что я видел — была его блестящая лысина. Впрочем, сразу после того, как Николай Степанович ушёл, я начал себя винить. На меня снова накатила волна тревоги, смешанная с каким-то подозрительным чувством, которое меня будто тянуло куда-то с определённой силой. Дамы, такие разноцветные, будто кусочки стеклянных снежинок под светом горящих свеч, танцевали и хохотали звоном колокольчиков, а я стоял отстранённый и словно неживой. Можно ли было меня понять? Можно ли было понять действия Софи, её поступок? Человек, не имеющий чувств — хотя бы жалости, может так поступить? Определённо может. Я двинулся к выходу, стараясь не задевать веселящихся барышень и господ. Я не понимал к чему стремиться и чего хотеть, но моё всепоглощающее рвение, которое я пытался сдерживать всеми силами, решило покинуть это место разочарований. Дойдя до конца зала, я уже хотел было уйти, но вдруг в центре послышался характерный щёлк, на который я отвлёкся и по воле судьбы «влетел» в грудь какого-то господина, появившегося прямо перед моим лицом из ниоткуда. Знаете, мой дорогой читатель, в неловких ситуациях я бывал много раз, но чтоб в ситуациях такого рода — впервые. Поначалу я думал, что полностью снёс того господина, в которого случайным образом врезался, но каково было моё удивление, когда я обнаружил, что твёрдо стою на ногах и нахожусь в неких, так сказать… объятиях мужчины. Моя голова была прислонена к его мерно вздымающейся груди, а мои руки крепко сжимали его широкие плечи. Через некоторое время я полностью пришёл в себя и, к слову, всё ещё стоял вплотную к господину. На меня резко снизошло понимание того, что я вообще творю, и в последующую секунду моё тело отпрянуло назад. По обыкновению я уже начинал корить себя за излишнюю неосторожность и готовился к порицанию со стороны свидетелей произошедшего инцидента, но, оглянувшись, я увидел, что никто не обратил внимания. Всем было всё равно. Все продолжали веселиться. Это странное положение привело меня в изумление, но раздавшийся над головой глубокий, томный, чуть басовитый голос с слегка выраженной хрипотцой поразил ещё больше. Казалось, всё шумное и звонкое замолкло по чей-то прихоти, и остался только низкий обволакивающий звук. — Вы в порядке, Алексей? Я направил свой взгляд вперёд и узрел необыкновенный образ высокого человека в тёмно-синих с переливающимися еле заметными пурпурными вставками одеждах, которые аккурат сидели на его складном теле. Этот господин с длинными белыми волосами имел острые черты лица, словно выточенные из матового камня, сапфировые глаза и загадочную улыбку. А ещё на его лице была повязана бархатная карнавальная маска, и да, он был высок. Выше меня примерно на два фута, а с цилиндром (что было самым приметным в нём) и то на три. Но тем не менее, он представлялся мне каким-то необычайным: чем дольше я на него лицезрел, тем больше он оставлял в моей памяти эфирности и воздушности. Воздух в одночасье стал пропитан дымным ароматом только что срезанных роз. Этот запах напоминал мне детство, которое я проводил в имении своей покойной бабушки, вдали от городских построек. — Вы не ушиблись? Всё же вы так торопились… И снова прозвучал неземной звук в тишине. Господин неотрывно смотрел на меня, пока я пытался сформулировать сложенный ответ, но от волнения вырвалось что-то скомканное и мятое. — Я...не… Я… Извините. Я больше не мог выдерживать натиск синих глаз и подался прочь. Лишь сделав несколько шагов, я решил обернуться. Тот незнакомец провожал меня взглядом и всё также загадочно улыбался. Выйдя на морозный воздух, я встрепенулся. Холод приводил мои мысли и чувства в порядок. Благоухание роз постепенно угасало, и на смену приходил запах свежести и снега. Бесформенные белые мухи мягко падали с неба на землю, они хрустели под моими ногами. Что вообще случилось? Что за человек в цилиндре? Откуда он знает моё имя? Этот странный господин сильно уж выделялся среди присутствующих на балу, а его пристальный взгляд, которым он меня одаривал, вызывал только одно — смущение. Может я просто переутомился и потихоньку начал сходить с ума? Не нужно было приезжать обратно. Забыл бы про своих родителей, помолвку, Софи. Ну и пусть! Зато был бы свободен. Софи… Софи… Боже, Софи! Что же это я медлю? Моей невесты нет, а я её даже и не ищу! Куда она могла пойти? Увадин сказал, что найдёт её и приведёт в родительскую усадьбу. Значит нужно быстрее отправиться туда! Только я вышел из ворот, как меня резко толкнули в бок и убежали восвояси. Как можно быть таким невнимательным? Целый вечер я во что-то врезаюсь и теряю. Кстати, про потери: я почувствовал, что у меня только что украли кошель. Посмотрев по сторонам, я увидел, как беглец скрывался за дальним переулком. Единственное решение, что мне оставалось принять — это бежать за этим воришкой и возвращать назад свои деньги. А иначе до усадьбы мне придётся идти пешком. Ну почему же мне сегодня так не везёт? Я побежал. Повсюду был сумрак, и только слабый свет фонарей мало-помалу освещал снежную дорогую. Воришка оказался проворней, чем я, и поэтому в последнюю секунду забежал в раскрытую дверь чужого дома. Я пытался и стучать, и хлопать, и кричать, но ничто не помогало. Мои деньги были украдены, и я остался ни с чем. Никаких отложенных сбережений (как у моего отца) я не никогда не имел и не понимал, что мне делать теперь. Ждать, пока выйдет этот наглый вор из дома — такая себе затея. Скоро должна была начаться метель. Ветер становился порывистым. Я ещё раз попробовал подёргать ручку двери. Она не поддавалась. Окончательно убедившись в том, что кошель не вернётся, я решил уходить. Повернувшись назад, я обомлел: передо мной стоял высокий человек в цилиндре, но уже с тростью. Тот самый господин. На какое-то время я полностью потерял дар речи, а мой нос учуял аромат только что срезанных роз. — Вы что-то потеряли, Алексей? Он опять улыбался загадочной улыбкой и смотрел на меня. Вокруг наступила тишина, ветер стих, ничто не звучало. Все люди будто исчезли. Господин прошёл к двери и дёрнул её за ручку. Дверь открылась, и незнакомец жестом пригласил меня войти, пропуская вперёд. Всё было неимоверно странным, но почему-то я осмелился сделать шаг и войти в дом. Сумрак сменился темнотой. Проходя внутрь, я боялся обо что-то споткнуться и упасть, но словно читая мои мысли, этот господин придерживал меня за правый локоть. Вдруг он проговорил: — Как-то тут мрачновато. И после этих слов повсюду вспыхнули огоньки, загорелись свечи, зажёгся камин. — Так-то лучше. Комната, которая предстала передо мной, была гостиной (судя по широкому дивану и обеденному столу). От неё шла лесенка наверх, на второй этаж. Помещение озарилось светом и теплом. На душе стало как-то уютно, но в то же время непонятно. Я слегка огляделся вокруг и заметил большое количество книг, расположенных на полках, стульях, столе и диване. Некоторые лежали даже на полу. Но несмотря на этот беспорядок, в комнате было очень чисто. С каждым моим шагом аромат роз усиливался и при вдохе оседал у меня в груди. Яркий свет осветил лицо незнакомца, я решил расспросить его. — Кто вы? Как вы оказались здесь? Следили за мной, да? Откуда вы вообще знаете моё имя? Он поморщился. — Как всегда… Одни и те же вопросы. — Что? О чём вы говорите? Он, усмехнувшись, снял карнавальную маску с лица и свой цилиндр, без которого он всё равно оставался высоким в росте. — Как вас хотя бы зовут? —не унимался я. — Вы так любопытны, господин Лебединский, — он повернулся ко мне и снова улыбнулся загадочной улыбкой, — Мне нравится. Из ниоткуда передо мною появилась чашка с чаем и имбирное печенье на блюдечке. Я не сразу заметил, как оказался на широком кресле около камина с пледом на ногах. — Да что вообще происходит? Как вы это делаете? Мою шею вдруг обожгло горячее дыхание и томный голос проговорил: — О, поверьте, Алексей, лучше стоит спросить: зачем я это делаю? Ведь весомых причин особо нет… А хотя… есть одна… Глазами я уловил его краткую ухмылку и пряди белых волос. Казалось, моё тело утопало в цветочном запахе. — Вы… Вы сбежавший каторжник? — выдал я. По комнате разлетелся низкий смех этого господина. Он сел поодаль, не смея оторвать от меня своего пристального взгляда. — Неужели я страшен для вас? Ваше сердце так стучит… Прошу, не бойтесь меня. Я не причиню вам вреда, как ваш псевдодруг Увадин. И нет, я не сбежавший каторжник. — Что? Вы знаете Николая Степановича? Он снова рассмеялся в низком тоне. — Эта гнилая пропащая душонка… Отчего вы с ним дружите? Он же идиот. — Откуда вы знаете про мою дружбу? Его сапфировые глаза блеснули в свете камина, и он слегка подался вперёд. — Мой милый Алексей, я знаю о вас больше, чем кто-либо. Даже больше, чем вы. Знаю всё: каждый момент, событие, каждую минуту вашей жизни. От таких слов, признаюсь честно, у меня задрожали колени. Я не прям страшился этого человека, но его речи вызывали во мне неоднозначные чувства. Всё было непонятным и неоднозначным. Мне хотелось получить ответы на мои вопросы, но он, испытывая меня, не отвечал. Определённо игрался. — И всё же мне интересно ваше имя. Он наконец-то отвёл свой взгляд. — Моё имя… Я ношу много имён. Некоторые называют меня Лаэртом, Велимиром, Диоскуром. Всех имён и не перечислишь. — Вы иностранец? — Не совсем. Это имена, которые давали мне люди. Я с ними знакомился, и они называли меня так, как хотели. В эту минуту пламя камина разгорелось. — Вам давали имена люди, с которыми вы знакомились. Это так странно слышать. — Да, соглашусь с вами, но такова правда. — Я думаю, это как-то неправильно. Всё-таки должно быть ваше настоящее имя, — осторожно проговорил я. Он слегка призадумался и потёр свой подбородок рукой в тёмно-синей перчатке. — Да, вы правы, Алексей. Должен признаться, но вы первый человек, который захотел узнать моё истинное имя. Просто великолепно. — Так как вас зовут? — Виктор, — он внимательно посмотрел на меня, видимо ожидая моей реакции. Почему-то мне показалось, что он придумал своё имя во время нашего разговора. Я интересовался этим господином так же, как и он мной. Сидя в кресле у камина, я значительно пригрелся. Спокойный и низкий голос действовал на меня умиротворённо. Всё то беспокойство, которое изначально было во мне, ушло на задний план. — Хорошо, — ответил я, и он широко улыбнулся, — Я думаю, что мне представляться смысла нет. Вы и так знаете, как меня зовут. Хотя я всё ещё не понимаю, как это возможно. — Хотел бы я вам рассказать все свои секреты, да боюсь, вы не поймёте меня, мой милый Алексей. Я вопросительно на него взглянул. — Секреты? — Видите ли, я не просто человек, а кое-что другое… — Что вы имеете в виду под словом «другое»? Он медленно и осторожно подошёл ко мне, взяв мою руку в свои ладони. — Я — сущность. — Что? — Да, это сложно понять. Но я и не прошу вас вникать, разбираться в этом. Просто не испытывайте ко мне страха. В моих намерениях я хочу вас любить. Я слышал, как ветер тихо завывал с улицы. Виктор опять же пристально глядел на меня, будто улавливал мои эмоции и чувства, которые я переживал в данный момент. Очевидно, его слова имели сложность в понимании. Он был не человеком, и об этом я начал догадываться после того, как мой кошель украли. Но я не думал, что он является… сущностью. В последующих действиях господин снял свою тёмно-синюю перчатку с правой руки, и я увидел бледную кожу. Виктор прислонил свою обычную, тёплую, твёрдую ладонь к моему предплечью, а затем эта ладонь приобрела прозрачность и без труда прошла через меня. В следующую секунду на моём лице отобразился шок. — Как вы?.. Как вы это сделали? Это невозможно! Ваша рука… — Это рука сущности, Алексей. Я могу принять форму любого предмета, животного, человека. И я, кстати, так и делал, когда пытался узнать вас лучше, — он улыбнулся и мягко погладил мои волосы. — Это просто нереально, — пытаясь отойти от шока, я сделал глоток чая, — Волшебство! — Для людей — да, для меня — обычное дело, — он нагнулся к моему лицу, и я, покраснев, вновь почувствовал его горячее дыхание, — Мне нравится, как вы мило смущаетесь, Алексей. Господин ласково погладил тыльной стороной ладони мою щёку. Его прикосновения, которыми он одаривал меня, вызывали во мне совершенно новые, неизведанные ощущения и приятные чувства. Глаза Виктора, словно драгоценные камни сапфира глубокого синего цвета, властно пленили моё тело, и я пытался всеми силами контролировать свои эмоции. — Раз уж вы присутствовали на сегодняшнем балу… Моё сознание было полностью одурманено запахом роз. Чем ближе Виктор наклонялся ко мне, тем сильнее разносилось благоухание. — Да, — ласково и тихо он проговорил над моим ухом, что я даже съёжился. — Значит, вы пытались что-то узнать обо мне? — Нет. Для того, чтобы узнать, мне не нужно находиться в определённом месте. Всё, что надо — это любая вещь, а может, живое существо, которое как-то или иначе связано с вами. Знания о вас я поглощаю со всего, к чему прикоснулись вы. Просто это необходимо иметь в виду, — он, коварно улыбнувшись, погладил пальцами мою шею, — Сегодня же я просто наблюдал, как вы танцевали. Я люблю смотреть на ваше лицо, тело, движения… Признаюсь вам честно, этим я занимался бы вечность… Сделав паузу, он чувственно продолжил. — Я знаю вас, господин Лебединский. Вы такой же, как и я: ищете редкость среди обыкновений. Я вижу, вам чужда слава, деньги… Это ли не прекрасно, что вас не заботит вся эта грязь? Ваш приоритет совпадает с моим: высокие чувства, которые и я и вы искали все эти долгие годы в людях… Когда я увидел вас, я понял, наши судьбы связаны. — Каким же образом? — я отнёсся к его словам с неким недоверием. — Самым светлым чувством, Алексей, самым высоким чувством, способным окрылять разбитые души и давать смысл жизни угасшим сердцам. Чувство, называемое любовью. — Что вы от меня хотите? — я отпрянул от его руки, которая застыла в пространстве. — Я хочу… Первоначально от вас я хочу взаимности. Я всё понимаю и не смею никоим образом напирать на вас, — он выдохнул и наклонился ко мне ещё ближе, — Примите же тот факт, Алексей, что вы редкость. Настоящий самородок. Находка для меня… Я лишь только хочу дать вам то, что вы желаете. — Но я ничего не желаю. Улыбка пропала с его лица. Он отошёл от меня на несколько шагов и понизил и без того низкий голос. — Нет… Это ложь. Я знаю, что вы желаете. Определённо. Я решил его проверить. Его речи, обращённые мне, имели долю чего-то неразумного. В одночасье Виктор стал совсем для меня непонятным. — Хорошо, тогда скажите, какое моё желание? — Любить и быть любимым, Алексей. Вы — редкость. Мы смотрели друг на друга, не отрывая глаз. Казалось, всё вокруг замерло после слов Виктора. Даже языки пламени в камине замедлили свой весёлый танец. Царственную тишину прервали только стук настенных часов и чьи-то шаги с лестницы на второй этаж. — Господин, вы здесь. Куда эту вещицу девать? Из-за угла выглянула голова с чернявыми кудрями и широкими глазами. Рассмотрев повнимательнее, я узнал вора, который украл мои деньги. На выставленной руке я узнал и свой кошель. — Дай сюда, — Виктор забрал небольшой мешочек с рук, — Можешь идти. Чернавке прикажи убрать в доме беспорядок, — затем обратился ко мне, — По-моему, это ваше. Он кинул мешочек в мою сторону, и я удачно поймал. — Спасибо, конечно, но откуда… — Не переживайте, это не вор, а мой слуга. Его зовут Войцех. — Он тоже сущность? — с осторожностью задал я вопрос. — На половину. — Как это? Виктор тяжко выдохнул. — Долго объяснять, и скорее всего вы не поймёте. — Он украл мой кошель. — Да, потому что я его попросил так сделать. Мне же нужно было как-то привлечь ваше внимание. А иначе вы бы не узнали обо мне, поехав к своей невестушке. В эту секунду я вспомнил о своей важной и одновременно забытой проблеме. Я вскочил с места и тревожно воскликнул: — О, Боже, Софи! Судорожно собираясь, я уже хотел было выбежать из этого дурацкого дома, как меня поймали за руку и с необыкновенной силой посадили обратно на кресло, где я сидел минутами раннее. — Сядьте, — пытался остановить меня Виктор, а я тем временем упорствовал и вставал, но меня вновь сажали обратно, — Сядьте, я вам сказал! Не будьте упрямым, Алексей. — Отстаньте от меня! Почему я должен слушаться вас? — Потому что я не причиню вам вреда. — Вы говорите совершеннейшую чушь, господин без фамилии! Я почти вас не знаю, а если и знаю, то только ваше имя. То, что вы мне тут наговорили — это полный абсурд, который я даже не собираюсь принимать во внимание. Моя невеста пропала, и я должен обязательно её найти. А вместо того, чтобы пойти её искать, я нахожусь здесь, в этом непонятном доме, непонятной комнате, с непонятным человеком, который даже не человек, а просто сущность! С огромной волей я вырвался из его рук и побежал к выходу, но в один миг его слова, прозвучавшие как гром в ночном небе, обездвижили моё тело. — Вы ей не нужны, Алексей. Вы знаете об этом? Я молчал и почему-то стоял как вкопанный. — Она считает вас обыкновенным простаком, который не имеет предприимчивости в своих решениях. Я слышал, как он медленно подходил ко мне со спины. — Она вас не любит. Вы же это знаете, и всё равно рвётесь к ней. Зачем? — Это не ваше дело! — я обернулся и попал аккурат в его объятия, из которых уже не смог выбраться. — Нет, господин Лебединский, как раз-таки моё, — он продолжал громогласно молвить ненавистную мне истину, а я, опустив глаза, пытался сдерживать слезинки. Какова же тонкость моей душевной организации! — Отпустите меня, Виктор. — Вы не хотите принять правду, но в то же время пытаетесь идти на погибель. И если уж так изволите найти свою Софи, то я скажу, где она. С бала ваша невеста ушла в имение Увадина. И сейчас она лежит в его постели, рядом с ним. От услышанного я побледнел и чуть не влепил ему пощёчину. — Что вы себе позволяете? Закройте рот! — я порывался его ударить. — Вот, где она находится. Советую вам напрямую ехать к Увадину. В усадьбе ваших родителей Софи точно нет. Он отпустил меня и перед тем, как я ушёл, бросил напоследок тихое: «Будьте осторожны». Выбежав на улицу, я первым делом поймал свободную повозку и помчался к матушке с отцом. Приехав в усадьбу, я, на всякий случай, сказал ямщику подождать меня. На самом деле я был очень даже уверен, что Софи будет дома и что этот Виктор мне попросту наврал. Ожидая именно такого исхода, я быстро поднялся в гостиную и никого там не застал. Найдя приказчика и расспросив его, я понял, как ужасно сглупил. — Нет, господин Лебединский, с того момента, когда вы уехали на зимний бал с молодой госпожой Донной-Фраунце, никто не приходил и никакой записки не присылал. — Даже письма? — в надежде спросил я. — Даже письма. — А Жозефина? — Представительница вашей невесты отправилась с господином и госпожой Лебединскими на вечер к Почагиным. Они оповестили меня, что вернутся завтра утром. — Это хорошо. Выйдя из усадьбы, я направился к карете. Свирепо шла метель. Крикнув ямщику адрес Увадина, я сел в повозку, и мы помчали через снежные ветра и сугробы. В дороге я думал о Викторе. Невольно в глазах всплывал его эфирный образ, длинные белые волосы, острые черты, загадочная улыбка и сапфировые глаза, которые часами раннее поблёскивали под светом камина. Вспоминались его нежные касания и чувственные слова, которые он произносил, наклонившись над моей головой. Размышляя об этом, я только сейчас понимал, что его речь походила на очень откровенное любовное послание. Виктор упоминал, что я для него — необычайная редкость, человек, желание которого он с величайшей радостью готов исполнить. Он предстаёт и вправду как настоящий волшебник. Необъятный и притягивающий к себе. Так и не скажешь, что он всего-то сущность, которая попросту приняла форму. Я кусал свои губы, думая о Викторе. Что будет, если попробовать перейти за рамки простых касаний? Но я столько обидного ему наговорил… Вдруг повозка резко остановилась, и я чуть не ударился носом об деревяшку. — Приехали, барин! — провозгласил громко ямщик. Отдав деньги, я поблагодарил его. Метель сбивала меня с ног, но я всё равно продолжал идти. Бордовая накидка совсем не прикрывала моё тело от ветра, и я порядком окоченел. Добравшись до заветной двери, я постучал в неё что есть мочи. Уже знакомый камердинер, открыв дверь, удивлённо лицезрел на меня, и я, не ожидая его приглашения, вошёл в гостиную. — Где Софи? — сходу выпалил я, осматривая мебель в поисках вещей своей невесты. Камердинер молчал, опустив взгляд в пол. Спустя некоторое время, я услышал знакомое шарканье и женский звонкий смех. — Вам лучше уйти, — обратился ко мне тихо камердинер, я же не обратил внимания на его слова. Вскоре из-за двери, сладко зевая, вышел Увадин в обнимку с полураздетой… Софи. Я вновь обомлел. — Софи? — раздался по гостиной мой неживой страдальческий голос, на который она испугано вскрикнула и спряталась за ошеломлённым Увадиным. — Э-э, Алексей, что ты тут делаешь?! Э-э… Я… Ты только не нервничай! Твоя невеста в полном порядке. Жива-здорова… Я же обещал её найти? Вот… Я её нашёл. Ты можешь её забирать! Хе-хе… — Оставь себе, — с полным звоном в ушах, я вышел на улицу и побрёл, куда глаза глядят. Моя опустошённая душа, кинутая чужими руками в бездну боли и мук, рвалась на мелкие кусочки. Дикий холод и рьяный ветер забирали остатки тепла из моего мученического тела и уносили далеко-далеко в небо. Не в силах больше идти, я стал задыхаться и тяжело упал на колени, а потом и вовсе всем туловищем в ледяной сугроб. Страшный свист ветра оглушал пространство вокруг, а режущие кожу ледяные порывы заставляли закрыть обмороженные веки. Неужели я так встречу свою смерть? Узнав горькую истину, неужели я так проживу свои последние минуты жизни? Брошенный и никому не нужный Алексей Михайлович Лебединский пытался найти свою редкость среди обыкновений, пытался найти своё счастье среди множества несчастий, пытался найти свою любовь среди равнодушия. Вдруг всё резко стихло. Устрашающий свист прекратился, а метель усмирилась. Я с трудом разлепил глаза и увидел величественную чёрную гладь, усыпанную множеством сверкающих точек. Это было звёздное небо, которое я с наслаждением лицезрел, слушая редкий глухой стук своего ещё бьющегося сердца. «Как же хорошо жить!» — пронеслось в моих мыслях, и, почуяв дымный аромат только что срезанных роз, я увидел расплывчатый образ высокого человека в цилиндре.

***

Было что-то вроде света… Такого яркого, жёлтого, обволакивающего света… Он лился воздушными ручьями во все стороны и отгонял от меня тьму. Как заворожённый я шёл к нему и пытался дотронуться до жёлтеньких ручьёв рукой, но они будто, зная мои последующие действия, ускользали вдаль. — Краса-а-авица… Румяна-а-я щека-а-ми… Женский убаюкивающий голосок громко прозвучал в пространстве. — Вышла погуля-я-ть, погуля-я-ть поля-я-ми… Я метался из стороны в сторону пытаясь уловить это звучный голос. — Встретила краса-а-вца, молодца прекрасно-о-го… Но он словно запутывал мой разум. — Встретила судьбу сво-ою, судьбинушку-у ясну-ую. Я открыл глаза. Какое-то бессилие разом прошлось по моему телу, когда я пытался приподняться на локтях. Стоящая подле меня девчушка с длинной косой охнула и пролепетала что-то неразборчивое. Она уложила меня обратно и поднесла к моим сухим губам небольшой кувшинчик с прохладной водой. Сделав несколько глотков, я рассмотрел девчушку. Изумрудное платье, украшенное золотой сеткой у груди, местами топорщилось и сидело на ней свободно. Тонкие пальцы, облачённые в тёмные перчатки из грубой кожи, рвали какие-то белые тряпки и поливали чем-то едким. Что-то вроде водки. Я поморщился от неприятного запаха и рассмотрел освещённую уличным светом комнатушку, в которой находился. Она была небольшого размера с высокими потолками. На слегка обшарпанных стенах висели разных размеров картины, обрамлённые в резные деревянные рамки. В левом дальнем углу стоял мольберт, а на нём холст с незаконченным натюрмортом. Около мольберта располагались огромный книжный шкаф и маленькая столешница, на которой стоял подсвечник с горящими свечами. Я же лежал на большой и, к слову, очень даже удобной кровати под толстым одеялом. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошёл Виктор в одной расстёгнутой рубашке. Я заметил его растрёпанные волосы и вдохнул цветочный запах. — Вы очнулись… Это радует, — он улыбнулся уголками губ, а затем обратился к девушке, — Выйди. Я сам всё сделаю. Если что, позову. — Слушаюсь, господин. Девушка вышла, и мы остались с Виктором наедине. Он взял белые тряпки в руки и опустил их в железный таз, наполненный водой. Я неотрывно наблюдал за его действиями и хотел уже было спросить, но он опередил меня и задал вопрос первый. — Как вы себя чувствуете? — он отжал тряпки от излишней воды и с нежностью начал протирать мой лоб и щёки. — Неважно, — честно ответил я и продолжал всё также наблюдать за ним. — Скоро будет получше, — он сел на край кровати подле меня, — Вы не приходили в сознание почти неделю. — Да? — он кивнул, — Ужас. А как я так умудрился? — Обморожение. Я нашёл вас в сугробе недалеко от своего переулка. Забрал к себе и пытался лечить. Эта неделя была очень тревожной. Он тяжело вздохнул и начал протирать тёплой водой мою грудь и руки. Между нами воцарилась тишина. В одночасье на меня снизошла волна невыносимого стыда, ведь я прекрасно помнил, как сбежал из его дома с криками и недовольством, а он, несмотря на это, всё равно не бросил меня и пытался спасти. — Виктор… — тихо позвал его я. Уставшим взглядом он окинул моё лицо и едва ощутимо тронул тыльной стороной своей ладони моё оголённое плечо. — Простите меня… Простите меня за те слова, если можете… — Тише… Успокойся, — он ласково погладил моё шею. — Я… Я не хотел вас оскорбить. Правда. Я не хотел… Я просто испугался. Никогда прежде я не испытывал таких чувств, которые во мне вызвали вы. — Алексей, успокойся. Я ни капли не обижаюсь на тебя, — сказав это, Виктор помог мне приподняться. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза. Мне казалось, что весь мир вновь замедлился, как и в первый раз, когда я встретился с Виктором. Его тёмно-синие глаза блеснули под светом окна, и он приблизился ко мне. — Виктор, вы… Вы были правы. Софи была с Увадиным. Она меня не… — Тише, — он перебил меня, приближаясь всё ближе, и я уже ощущал кожей его раскалённое дыхание, — Забудь о ней и не вспоминай, хорошо? Теперь у тебя есть я. — Что ты хочешь сделать? — мой голос снизошёл до шёпота. — Исполнить наши желания, — томно ответил он. Через секунду я почувствовал касание его тёплых губ на левой скуле, где у меня красовался белёсый шрам. Я слегка содрогнулся, но он, погладив меня по спине, как бы успокоил, а затем полностью залез на кровать и ловко подмял под себя. Комнату, где мы находились, заполонили жара и страсть. Мои руки, охваченные мелкой дрожью от нетерпения, пытались расстегнуть последние перламутровые пуговицы рубашки Виктора. В это же время господин с белыми волосами, коварно посмеиваясь, мягко и очень нежно одаривал мои губы чувственными поцелуями. Как будто я и не болел вовсе. Виктор, медленно спускаясь вниз по моему податливому телу, оставлял мокрую дорожку поцелуев. Иногда, словно играясь со мной, он несильно прикусывал мою бледноватую кожу и я, совсем не ожидая такого, испускал со своих уст звонкий стон. Такие сладострастные муки невыносимо было терпеть. — Будь тише, Алексей, — он снова сделал укус где-то области груди, а потом с любовью чмокнул прикушенное место, — Ты же не хочешь напугать моих соседей за стенкой? — Нет… — после моего ответа Виктор, напористо впиваясь в губы, коснулся своей рукой моего бедра и ухмыльнулся, — Ах, Боже… Нет, не хочу. Но ты… кусаешься… Я чувствовал, как он ласкал мой впалый живот, уделяя внимание нижней части. Изгибаясь, я прильнул к его разгорячённому телу, кусая в ответ мускулистое плечо, покрытое испариной. От такой неожиданности он чуть дёрнулся и сильнее прижал меня к себе, а его рука перешла на мой пах. — Виктор! — Тише… Ты же помнишь, я не собираюсь причинять тебе вреда. Не переживай, я буду очень осторожным. Обещаю. Я утвердительно ему кивнул. Потихоньку мой разум начал сходить с ума. Это было что-то невозможное и великолепное одновременно. Казалось, я испытывал неимоверное чувство всепоглощающего наслаждения, которое определённо направляло к точке предела. Прильнувшись ко мне губами, Виктор то углублял поцелуй, полностью перенимая все действия, то целовал легко и поверхностно, никак не напирая. В один момент я полностью замер, с трепетом смотря на него. Он, улыбнувшись, медленно и тягуче вкусил запретный плод. Я крепко сжимал простынь и издавал приторные стоны, которые Виктор с наслаждением ловил в наших страстных поцелуях.

***

Лежа в обнимку, мы разговаривали обо всём. За окном уже была ночь и выл ветер. — А ты покажешь мне, как превращаешься, ну, в предметы?.. — спросил я Виктора. — Конечно. Когда-нибудь, обязательно покажу, — он гладил меня по волосам и покрывал лёгкими поцелуями мою макушку. — Спасибо. А почему ты выбрал именно такого человека? — В смысле? — Ну, такого господина для обретения формы… М-м… Как же сказать, чтобы ты лучше меня понял? — А-а, ты имеешь это в виду, — он прижал меня к себе ещё сильнее и стал шептать, — По секрету, Алексей, это моё истинное обличие. — Что? Правда? Он угукнул. — Я явился тогда на бал в своём истинном обличии. — Да, я помню, как врезался в тебя, но, если честно, изначально твой образ запомнился мне более эфирно. — Я знаю. — А ещё аромат… — Аромат? Какой аромат? — Розы из детства. Каждое лето я гостил у бабушки в имении. Она заставляла меня ухаживать за розами. Я помнил, как они благоухали. После смерти бабушки я на долгое время забыл про эти розы, а когда встретил тебя — вновь учуял этот аромат. — Вот оно как… Интересно. — К слову, прямо сейчас я его и вдыхаю. — Надеюсь, тебе нравится? — Безусловно. А ещё мне ты нравишься. Он, улыбнувшись, поцеловал меня в кончик носа. — Ты не знаешь сколько времени? — спросил его я. Из ниоткуда перед Виктором появились серебряные карманные часы, и он посмотрел на время. — Ровно час ночи. — Уже так поздно… А число, не знаешь, какое? Он призадумался. — Вчера вроде было шестое, Сочельник… — Тогда сегодня седьмое, Рождество? — Получается так. Я ошеломлённо распахнул глаза и привстал. — Бог ты мой! У меня же сегодня свадьба! А мои родители? Что они скажут на моё долгое отсутствие? — Алексей, дорогой, прекращай тревожиться. Твоя свадьба уже отменена. Твои родители ничего не скажут, — спокойным голосом проговорил Виктор и уложил меня обратно в кровать. — Откуда ты… Откуда ты знаешь? — Так распорядилась судьба… — Но… — он перебил меня. — Никаких «но». Лучше ложись спать. Завтра поедем к твоим родителям, а после на север. Ты же вроде хотел, не так ли? — Виктор, — беспокоился я, — Да разве они разрешат? — Они уже приняли своё решение. Я улёгся поудобнее на бок, а он обнял меня со спины. — С Рождеством, — проговорив куда-то в шею, Виктор крепче прижал меня к себе. — И тебя с Рождеством, — уже сонно сказал я, и мы оба провалились в объятья Морфея.

***

Сидя у камина за рабочим столом, я подписывал различные пергаменты и прочую бумажную волокиту, которую мне любезно предоставляло лекарское учреждение, где я как раз-таки работал. После отъезда на север, я долго думал, куда податься. В результате моих долгих размышлений я понял, что хочу лечить людей, и поэтому освоил медицинские науки. В лекарском учреждении я получил направление и пошёл по нему работать в местную больницу. Правда, я не знал, что документов, в особенности — карточек, мне придётся заполнять в очень немалом количестве. Но всё же я привык и даже приноровился. Моё перо искусно скользило по белому пространству и также искусно опускалось в чернильницу, когда я ставил роспись на листах с диагнозом. Мои родители, которые мне очень-очень редко писали, поначалу не одобрили моего решения по поводу лекарского дела, а потом, спустя некоторое время, махнули на меня рукой. Делая перерывы, чтобы размять уставшую спину, я мельком поглядывал в окно и ожидал своего любимого господина, который уж должен был вернуться с охоты и поспеть к обеду. Неожиданно в мой кабинет постучали, и я крикнул: «Войдите!» В дверь вошёл приказчик с письмом в руках. — Господин Лебединский, вам письмо, — громогласно заявил он. — Хорошо, оставь на столе, — ответил я ему, — Со стороны леса второго господина не видно? — Нет, к сожалению, не видно. Прикажете обед подавать? — Подождём пока. — Слушаюсь. Приказчик ушёл, и я остался один. Подойдя к столу, я взглянул на письмо. Его отправили из Москвы. Имя же отправителя не было указано. Мне стало очень интересно, и я решил его распечатать. Я старался как можно аккуратнее его развернуть, так как дешёвый пергамент от резких действий чуть не порвался у меня в руках. Мелким почерком было написано следующее: «Здравствуйте, Алексей Михайлович. Вы наверняка меня не помните, и слава Богу, но я вас очень хорошо запомнил. Разузнать ваше нынешнее местоположение было достаточно трудно, и я до сих пор не уверен, нужно ли писать и отправлять вам это письмо? Скорее всего, вы даже не захотите его читать и бросите, поэтому я не стану упоминать своё имя. Это и не важно. Важно то, что вы, безусловно, вспомните Николая Степановича Увадина, моего хозяина, которому я служил много лет верой и правдой. Может быть, вас это разочарует или наоборот развеселит, но на днях Николай Степанович скончался. После вашего отъезда с неизвестным мне господином на север, мой Николай Степанович взял в жёны вашу бывшую невестку, Софи Донну-Фраунце. Всё было очень даже хорошо, и я искренне радовался за своего барина, но в последние полгода он превратился в заядлого игрока. Со своими прислужниками, играя в карты, он потерял все свои деньги и своё имение, а потом попал в долговую яму. Нахватал долгов и сошёл с ума. Мне так горько писать об этом вам, и только, прошу вас, не подумайте о том, что я как-то напрашиваюсь на ваши жалостливые чувства. Я, конечно, несчастен с последними грошами в кармане, но, уверяю вас, жизнь моя подходит к концу. Николай Степанович в сумасшедшем бреду отрезал себе руку и позже совершил самоубийство. Выстрелил себе в голову из именного револьвера. Жену же его, Софи, нашли повешенной. Похоронили их на Это всё, что я вам хотел сказать. Будьте же здоровы, барин. Я сожалею о том, что тогда, в тот вечер, когда вы пришли забирать свою невесту, я хотел выгнать вас. Надеюсь, вы не таите на меня злобу и обиду. Прощайте, Алексей Михайлович Лебединский.» И снизу приписка тем же мелким почерком: «От кого: Покорный слуга покойного господина Николая Степановича Увадина и его покойной жены Софи Увадиной (урождённой Донной-Фраунце).» Дочитав письмо и не испытав каких-либо чувств, я посмотрел в окно. Через толстое стекло пробивались еле заметные лучи солнечного света. В эту же минуту в дверь громко постучали и в кабинет вошёл Виктор. — Любовь моя, я вернулся! Ты скучал? — соблазнительным тоном спросил он. Спрятав письмо за спиной, я с улыбкой обнял его и чувственно поцеловал. Он прижал меня к себе за талию и углубил поцелуй, а после хищно облизнулся. — Конечно, мой дорогой. Ты как раз вовремя. Сейчас будем обедать. Он широко улыбнулся и поцеловал меня в шею. — Была б моя воля, я бы отобедал тобой, — пронеслась у меня над ухом его пламенная речь. — Дождись ночи, дорогой. Виктор поморщился. — Ждать ночи слишком долго, а хочу тебя сейчас. — Тогда прояви терпение. Он опять хищно облизнулся и прильнул ко мне своими губами. — Ну, хорошо. С твоего позволения, я переоденусь. Подождав пока Виктор уйдёт, я вновь бегло перечитал письмо, а потом, скомкав, бросил его в горящий камин. Судьба Увадина и Софи была решена, и больше никакого отношения к этим двоим людям я не имел. Обретя настоящее счастье, я уже не хотел возвращаться в своё прошлое, которое так удачно забыл. Я хотел жить в настоящем рядом с тем, кто мне дорог. Рядом с Виктором. Наши жизненные пути случайнейшим образом переплелись, и я не хочу их расплетать. Взглянув в последний раз на сгорающие строчки, я искренне улыбнулся и вышел из кабинета. Сегодня будет звёздное небо. Сегодня будет незабываемая ночь.