Сборник этюдов для фортепиано

И все-таки, все-таки — в жизни случается так, что все устраивается и удивительно, и удивительно-правильно одновременно. Маргарита Николаевна смотрит не на картины, а все больше на рассыпающихся по «Хазинэ» десятиклассников. Ольга Владимировна, отчего-то нежно прозванная ненавидящими ее учениками Оленькой, вечная вынужденная собеседница, соседка по этажу, даже всплеснула руками, услышав, куда она собралась их вести. — Риточка, ты с ума сошла! Какое им искусство, какое им современное искусство! Кто вот будет у тебя слушать про художества? Суворов? Маргарита Николаевна на фамильярную «Риточку» едва заметно поморщилась. От конца фразы почти дернулась, плечами пожала оскорбленно. Пренебрежение к ребятам било больнее, чем пренебрежение к ней самой. — А может быть и Суворов! Он, между прочим, очень тонко чувствующий мальчик, — договаривать, что с этими чувствами он не всегда умеет сладить, она не стала. Обойдется Оленька и без таких выводов. Тем более, что ее все равно не сдвинуть с места, не заставить переменить точку зрения. — Он будущий уголовник, а ты ему потакаешь, — вот и весь разговор. Маргарита Николаевна вскинула подбородок, сдержанно проговорила, чеканя каждое слово: — Я так не думаю. Извините, у меня урок, хочу еще подготовиться. Ушла. Обиделась на Оленьку смертельно. Заводить любимчиков было нехорошо, непедагогично. В институте учили этого не делать, она изо всех сопротивлялась, но сердцу разве прикажешь? Нет. Ни в какой любви так не выйдет, даже если речь идет про преподавательское благоволение. Черноглазый, наглый, трогательный друг народа, л'ами дю пепль — покорил ее совершенно. Обезоружил, прорвал всю ее жесткую оборону из принципов, установок, порядков. Сразил наповал своей хлещущей через край влюбленностью в замкнутого, холодного на первый взгляд Андрюшку Васильева. Видимо, и его растопил своей горячностью. Да и кого не? Добрая половина девчонок в классе по Марату вздыхала. Маргарита про себя посмеивалась и жалела их: ничего им там не светило. Он преданный и нежный, не из одной лихости состоящий. Очень хорошо, что именно такой. Славно, что все сложилось именно с этим Джеком Фростом местного пошива. Его очень нужно было растормошить, а иначе неизвестно, во что бы это все потом превратилось. От того, что вода превращается в лед, может лопнуть стеклянный стакан. Огонь плавит даже железо, сжигает все, если не обуздать. А что могло случиться с маленькими, потерянным человечками? Нет, все так, как надо. Во всем должен быть баланс. И не то чтобы она не любит других — всех любит. Просто к ним, и да, да, особенно к Марату — она привязалась крепче. Больше за них чувствует ответственности, больше ощущает в них необходимость поддержки и понимания. Стыдно, конечно. Но поделать ничего с этим фаворитизмом не выходит. Может, это пока так. Хочется верить, что от неопытности. Остается радоваться только, что другие не забываются. Удается, кажется, ей и их поддержать, обласкать, узнать. Попытаться понять и услышать. Научить, может, чему-то, если получится. Хорошо бы еще — не только английскому. Но это совсем тяжело. Во многом, потому что она и сама не уверена, что она знает что-то кроме английского, кроме всех этих перфектов, герундиев и неправильных глаголов. Иногда — часто — ей кажется, что ее дурные, оголтелые десятиклашки понимают куда больше, чем она сама. Дерутся, влюбляются, целуются по углам, вырывают вечно плохо держащуюся дверцу от шкафа с книгами. Шумят в гардеробе, толкаются, переругиваются. Плохо слушают умные слова про живопись, много смеются, все же вникают — искренне вникают! Не во все, очень сбивчиво, непоследовательно — но находят что-то, что у них откликается. Пусть и с этим справляется не каждый, Маргарита Николаевна радуется. Верит, что всему свое время. Задумчивая, непривычно тихая Ясмина долго, забыв про экскурсию, стоит у двух портретов, широко распахнув глаза, сверкающие в свете множества ламп. Теребит рукой кудрявые темные волосы. — Яся, — зовет она, тихо, осторожно, чтобы не разрушить слишком резко ее внимательного любования, — пойдем, пойдем, боюсь, наши коллеги уже и из следующего зала ушли. — Маргарита Николаевна, — Ясмина не оглянулась, кажется, даже не вполне услышала, поняла, что ей было сказано, — а как вы думаете, я на нее похожа? Она встала рядом. В конце концов — ничего страшного, не случится же ничего страшного, если они еще задержатся. — На кого именно? — портретов женских вряд несколько, но уже задавая вопрос, Маргарита Николаевна понимает. — На жену. На жену художника Бенькова П. П., на картине, написанной на холсте, маслом. У нее волосы темные, вьющиеся, с прямым ровным пробором. И глаза темные, большие. Печальные, насмешливые, живые. Ясмина пальцами перебирает свои темные, вьющиеся волосы, разделенные ровным пробором. Блестит чисто и мечтательно своими яркими глазами. — Похожа, — она улыбается, — очень похожа. — И вы похожа… похожи. Как вы думаете, она его любила? Маргарита Николаевна наклоняет голову. Вглядывается, щурится. Всматривается в улыбку женщины на картине. — Любила. По ней видно, что любила. — А он ее? — И он ее. Яся вздрагивает. Маргарита Николаевна напрягается, ожидая какого-то признания. Начинает про себя подбирать слова… — А я никого не люблю. Никогда не влюблялась. Представляете? — Я тоже, — неожиданная честность, которой, наверное, нельзя допускать с детьми, — я тоже никогда не влюблялась. Только это совсем не значит, что я никого не люблю. Люблю. Просто иначе. Вот вас например. Это ведь нормально, совершенно нормально, так бывает, и… Договорить она не успевает. — А мне кажется, он ее не любил. Он ее не такими глазами видит. Мне кажется, должно быть не так. Но я не знаю. Никогда не стану художницей, потому что никогда не влюблялась. А мне хочется. Маргарита Николаевна — Рита? — опять не успевает. Ни ответить, ни даже осмыслить этот странный разговор. Опаздывает за резвой мыслью. Яся вдруг встряхивает головой, сбрасывает с себя мечтательность. — Меня девочки потеряли, да? — кидает так легко и непринужденно — и убегает. Нет. Нет, нет. Чему кроме фразовых глаголов она их может научить, если ей самой не хватает ума, знаний, чуткости? Если она не может взять в толк, что такого увидела в портрете жены — красивом, нежном портрете — пятнадцатилетняя девочка, что вдруг решила, что не может быть художницей? И тут же еще становится неловко: она никогда не замечала Ясю за рисованием. Она вообще, оказывается, ее вот такой — никогда не замечала. Жена художника смотрит на нее насмешливо, снизу вверх. И подсмеивается, и сочувствует ее такой жестокосердности и глупости. Хочется переступить черту, заглянуть за рамку картины. Узнать у нее — любит ли она? Любима ли? Чтобы понять, как смотрит художник, который любит. Что такого особенного есть в этом взгляде? Глупости. Подростковая тяга к романтике, романтизации, поиску любви. Она старше, взрослее, она переросла миф о романтической любви, обвенчалась с уроками английского языка. Нашла себе птенчиков, за которых она в ответе. И не надо их ставить на пьедестал, доверять им больше, чем самой себе. Не стоит, как не стоит давать себе воли, отпускать Ритку Мазур с двумя лохматыми косами, держать ее там, глубоко в сердце. Маргарита Николаевна нагоняет класс. Шикает сразу же на откровенно и уж совсем неприлично смеющихся Сашу и Дамира. Просит проявить уважение к экскурсоводу. Невольно ищет Ясю глазами. Замечает среди девочек, по инерции проскальзывает взглядом дальше. Чуть в отдалении от всех, у вырезанной из дерева «Сююмбике» — две мальчишеские фигурки. Почти скульптурная группа. Один — задержал руку в волосах, видимо, откидывая челку. Будто забыл довести движение до конца. Замер, чем-то заинтересованный. Маргарита делает шаг в сторону. Видит теперь открытое, сосредоточенное лицо. Затуманенные очарованием глаза. Он смотрит на древнюю царицу, и видит что-то свое, далекое, сказочное. Но в этом далеком — звенят царицыны монисто, и он прислушивается к ним, вдумывается. Звенит в такт капелью из остатков душевного льда. Второй — ровно таким же взглядом смотрит на первого. Видит сказочное, далекое, звенящее капелью. И черные глаза у него затуманены очарованием. Не происходит совсем ничего из ряда вон выходящего, но это так интимно, так трогательно — что она стыдливо отворачивается. Встречается глазами с Ясей. Она ей вдруг улыбается. Не просто улыбается — отмахивается от девочек. Побегает. — Или как думаете, — неужели? затуманены очарованием и ее большие глаза, — может, это необязательно? — Влюбляться, чтобы быть художницей? — Ну да! Маргарита едва удерживается от того, чтобы оглянуться на Сююмбике и ее свиту. — Я думаю, что необязательно. Просто надо уметь видеть любовь и ее чувствовать. Но главное, что про это думаешь ты. Яся ей кивает очень серьезно. К девочкам не отходит, а остается рядом. Вслушивается в речь экскурсовода. Все устраивается быстро, удивительно, удивительно-правильно. В комнате, полной искусства, все пошатывается — и возвращается на свои места. Рита слушает звонкие ребяческие голоса и отгоняет попытки их перебороть. Яся теряет и находит себя-художницу. Андрей чувствует искусство так, как должен его чувствовать истинный, прирожденный музыкант. Марат не слушает про художества, но в комнате, полной искусства, он тоже находит свое сокровище-хазинэ. Такое, которое для каждого — свое. И которое обязательно однажды почувствуешь. Иначе и быть не может.