Сборник этюдов для фортепиано

Андрей не знает, почему так сложилось. Андрей не заслуживает такого. Нет, нет, еще раз нет. Синдром самозванца преследует и в этом? Может быть, но, кажется, это не оно. Слишком объективно ощущение от реальности. Хочется испариться с лица земли, исчезнуть, никогда и ни с кем не разговаривать. Андрей сравнивает. Андрей смотрит на себя в зеркало. Убирает светлые волосы с лица. Как бы он выглядел с типично-мальчишеской короткой стрижкой? Марату — очень идет. У Андрея вид становится с убранными назад волосами странный, немного придурковатый. Наверное, будет плохо. Слишком девчачье лицо, к такому идут волосы. Нравится ли ему самому? Андрей не знает, как не знает, куда деваться от самого себя. С ним что-то не так. Наверное — нет, не наверное. Совершенно точно. Он видит, ощущает кончиками пальцев, он знает. Марат любит наотмашь, на разрыв аорты, душу выворачивая наизнанку. Андрей заглядывает в себя как будто в омут. Стоит на заснеженном берегу, смотрит в незамерзающую воду. Прислушивается. Там, в отражении, он видит его теплые, крепкие руки. Сам омут — практически чернота, плещущаяся у него в глазах. Плеск воды — звук его голоса. Куда не оглянись — Марат в каждом уголке его души. Им все пропитывается, как слезами. Андрей знает, что любит. Срывается к нему по первому зову, только ради него решается на прогулы и ночные побеги, ждет каждого школьного утра. Любит с ним разговаривать, любит его целовать, любит просто быть рядом — и все. Но почему-то его любовь совсем не похожа на любовь Марата. Она не горит, не пылает, ее не видно за три километра. У него в душе — зимнее утро. Светлое, тихое, очень холодное. И это неправильно. Открой любую книгу — увидишь. Любят, по-настоящему любят — ровно так, как любит Марат. Раскатисто, ярко, до потери пульса. Андрей сам пугается своего холода. Сам в него проваливается. Обжигается, замерзает, замерзает, замерзает. Как Эльза из мультика, из-за которого у него в прошлом году чуть не поехала крыша: Юля посмотрела его раз пятьдесят как минимум. Марат смотрит на него сверху вниз как на дурака. Андрей лежит на спине, проваливаясь в снег. Думает, что будет здорово уйти в него с головой. Замерзнуть и исчезнуть. Марат сначала кидает ему в лицо снежком, а потом вытаскивает его за руку из сугроба. Перчаткой бьет его по носу. Говорит, что так отряхивает. Это в начале января. А впереди целая непроглядная зима. И Марат раз за разом не дает ему окоченеть и слиться с заснеженной Казанью, стать частью зимнего ландшафта из представлений об устройстве собственного холодного сердца — будь оно неладно. Андрей этого не заслуживает. Он вообще Марата не заслуживает. Марат все понимает, Марат не бросает, даже не колотит его — хотя надо бы. Наверное, он даже сам не представляет, насколько часто он оказывается в нужном месте в нужное время, насколько Андрей — он только недавно научился это признавать — совсем пропадает без его рук, словно без дела. А что в ответ Андрей? Андрей вечно делает недостаточно. Андрей недостаточно сильно любит, недостаточно дает внимания, недостаточно часто касается. Андрей привык существовать один на один с собой, полагаться только на себя, в одиночестве проводить вечера, в одиночестве думать, в одиночестве засыпать и просыпаться. За это стыдно, стыдно, стыдно — что-то неправильное есть в том, что он иногда не хочет видеть вообще никого. Даже Марата. Зато вот когда ему нужно — опять же — Марат всегда готов, всегда рад, всегда рядом. Марат — партнер, лучше которого и пожелать нельзя. Не потому что Андрей его идеализирует, вот вообще нет. Он прекрасно знает, что Марат вспыльчивый, резкий, иногда слишком громкий. Марат сам своими чувствам не всегда хозяин. Марат может кричать, может нахуй послать, может за минуту перейти от нежных признаний в любви до «эй ты, долбоеб». Никогда из желания обидеть, всегда — от неумения выразить все, что хочется. Дело же вообще ни разу не в этом. Если лично для Андрея: с ним всегда интересно, с ним бывает весело, бывает грустно, но с ним можно говорить вообще обо всем. У них совпадают взгляды на жизнь-религию-политику-отношения — вот это вот все. Не совпадает подход к учебе, но это дело десятое (десятое? или вечный камень преткновения?). Если вообще, в целом: Марат чуткий, заботливый, понимающий, внимательный, можно даже сказать, что самоотверженный. В начале февраля Андрея подкашивает простудой, перемешанной в пропорции 50/50 с переутомлением. Он, правда, все равно тащится на олимпиаду по английскому — подводить Маргариту Николаевну тоже стыдно — и потом расплачивается за это. В том числе и пропущенным четырнадцатым числом. Зато два олимпиадных дня он держится более или менее нормально. Чувство долга и врожденная ответственность оказываются сильнее, у него даже температура поднимается только ночью — и то невысокая. Марат все равно ругается с бедной крошечной Маргариткой. Считает ее виноватой во всех злоключениях. Прогуливает школу, увязавшись за ними, назло курит во дворе гимназии, где вообще всегда проходят всякие штуки для умных. Маргаритку за это ругают. Марат извиняется перед ней, когда Андрей выходит. Потом тоже нормально. Он даже не гонит от себя Марата, хотя и не разрешает целоваться. Не гонит, поэтому не может сразу отличить влюбленное головокружение от болезненного. А потому ему резко становится так плохо, что вслед за ним чуть на тот свет не отъезжает перепуганный Марат. Именно Марат с ним возится следующие два дня, когда дома никого нет. Отпаивает, отхаживает, не дает навернуться по дороге до туалета. Разве что с ложки не кормит. Андрей умирает от стыда, ощущения собственной бесполезности и слабости, но начинает смиряться с тем, что можно, нужно доверять Марату. Что он не перестает его любить, что он не злится на него. Марат твердит, как мантру, все одно и то же: люблю всегда, мне все равно, не обязан, не должен, и в горе, и в радости — брачную клятву повторяет. Андрей не может с ним спорить, поэтому принимает и признает так, как Блок принимает и признает весну. Но щит у него не звенит. Марат методично его обезоруживает, снимает доспехи, не оставляет шанса сопротивляться действительно нужному теплу. Так Андрей отогревается — проталина черной воды становится больше. Отогревается? Наверное, это у него вообще такая реакция. С непривычки к теплу, он не просто тает постепенно под руками Марата, он раскаляется до того, что близится к обращению в водку. Отогревается — и пугается еще сильнее. Сгорает от стыда. Извиняется перед Маратом в лихорадочных, искажающих и искаженных снах. Настоящий Марат в это время гладит его по голове и продолжает твердить, что все-все хорошо. Потом рассказывает, что никогда так не пугался и никогда не думал, что может так нервничать. Он не заслуживает Марата. Не заслуживает. Андрей думает об этом уже вновь сидя рядом с ним за одной партой. Думает, глядя искоса на Марата, судорожно списывающего у него домашку по физике — только узнал, что тетради будут проверять. Это меньшее, что Андрей может для него сделать. Меньшее, на что он способен. Андрей греется о его тепло, а сам отдает взамен будто один только холод. Язвит ему в ответ, неловко поглаживает по бритой голове, не может толково доказать, что он, он тоже любит, ценит, обожает. Андрей старательно заучивает татарские слова, с непривычным старанием слушает татарку на уроках. Первым переходит на татарский, говорит какую-то ласковую ерунду, а внутри все сжимается от напряжения. Очень страшно оговориться, сболтнуть глупость — хотя Марат, конечно, никогда не осудит. Марат нежный-нежный-нежный — Андрей ему совсем не в силах отказывать теперь. Он все еще чувствует себя ослабевшим, ему больше всего хочется уснуть сейчас, зарыться головой в подушку, но он чувствует, насколько Марат истосковался. Чувствует, что он едва выносит бесконечные уроки. Андрей понимает. Хочет уронить голову на руки и сказать «отстань», но все больше пытается придумать, как не дать Марату, оголодавшему по тактильной нежности, совсем известись. Садится вот к нему, прогнав Ясю. По старой-старой привычке — как будто уже из прошлой жизни — толкает его под партой коленкой. Сам лезет к нему в тетрадь посреди урока, рисует на полях конечно не хуй, но какой-то кривой цветочек. Марат радуется неимоверно. Андрей думает. Прикидывает. Сбегает на перемене к Маргаритке. Марат смотрит ему в спину почти обиженно, потому что Андрей говорит не ходить за ним. Стыдно — и это тоже стыдно. Маргаритке он объясняется сбивчиво, краснея до ушей, избегая слов, выкручиваясь, инкрустируя речь эвфемизмами. Маргаритка только смеется. Кажется, понимает его не совсем правильно, потому что, протягивая, связку ключей, добавляет, что всегда нужно помнить о безопасности разного рода. Андрей опять хочет испариться и уйти с головой в сугроб. Краснеет уже и собственно ушами. — Вы не так поняли! — он почти мучительно воет, закрывает лицо руками. Маргаритка ему, кажется, не верит. Андрей думает, что зря это все задумал. Что это глупо-глупо-глупо. Что ему ничем не оправдать любви Марата. Что он, может, только хуже сделает. Но возвращаться к Маргаритке — смерти подобно. Поэтому он возвращается к Марату. Падает за парту опять к нему. Толкает молча коленкой под партой. — И че? — Марат отрывается от телефона лениво. Щурится на него. Улыбается. Красиво очень. Нет, жалеть не о чем, целоваться правда хочется, хотя, может быть и не нужно еще. Андрей молча показывает связку ключей от кабинета английского языка. Марат вскидывает брови… заинтересованно. Андрей молится, чтобы он не пошутил ничего извращенного. Тогда он точно не выдержит. — Для занятий лингвистикой? — В точку. — Джи? Да блять. Андрей все-таки роняет голову на парту. Думает, что так много краснеет и стыдится в последнее время, что скоро у него исчезнет это чувство напрочь. Будет выбито клин клином. Андрей действительно даже не краснеет, когда быстро затаскивает Марата в кабинет, запирает дверь и сходу губами касается чужих-родных горячих губ. Не краснеет даже от того, как близко сразу же оказывается Марат. Жмется, ладонь Андрея тянет к своей спине, обвивает руками сам. Кусает ему губы так, что даже больно. Андрей не чувствует стыда, но роняет ключи. Прикрывает глаза, позволяет Марату зацеловывать и касаться везде, где ему заблагорассудится. Ему очень-очень нужно. И Андрею не то, чтобы не в кайф. Наверное, это тоже не считается за благодарность, наверное, он недостаточно проявляет инициативы, наверное, он правда и одного только взгляда не стоит, но, но… — Я тебя так пиздец люблю, ахуеть, аж бесишь, — бормочет Марат ему в губы — и Андрей больше не может думать уже вообще ни о чем. В конце концов, не ему решать за Марата, кого ему любить. И все что он может — любить так, как умеет, в ответ.