Сборник этюдов для фортепиано

Это только в фанфиках так бывает — что вы увидели друг друга, полюбили с первого взгляда, а потом в первую же ночь поебались. Ага, конечно. Нихера вот вообще не так. На самом деле, это чуть-чуть страшно, немного смешно, очень стыдно, пиздец как любопытно и дохуя как непонятно. Придумывать себе ты можешь всякое, это факт, но на деле, чтобы вот действительно повторить, чтобы по-настоящему, чтобы не вот пофлиртовать в кружочке в тг, а потом втихую подрочить — это сложно. И дураки, кто считает, что тут большого ума не надо. Еще как надо. И не только ума, а вообще… — Не делай из этого тейка похабщину. — А все остальное — это не похабщина, получается? — Марат закидывает руки за голову и смотрит на Андрея, усмехаясь. Наверное, слишком смело усмехаясь. До недостоверного. Но так как-то на душе спокойнее: если бравировать, рисоваться и все такое. Хотя будто Андрея этим проведешь. — Нет, не похабщина. Похабщина — это про низость. А секс — про любовь. Он сидит на другом конце кровати так, что получается валет. Ноги у них соприкасаются, и Марат думает, что сто проц есть какая-то вытекающая из такого положения поза для секса. — А можно еще сказать «порнхабщина»? — Почему тебя сегодня так тянет на извращение моих слов? — Потому что мы говорим про извращения? Андрей только делает вид, что смотрит сурово. На самом деле, он на грани того, чтобы посыпаться — Марат улавливает это по едва заметным движениям ахуительно-красивых губ. Именно поэтому позволяет себе так с ним переговаривать. Чувствует, что ему нравится. — Мы даже начать говорить нормально не можем, — и глаза у Андрея улыбаются. Блестят из-под челки, как блестит лед на речке (той, в которую надо прыгать). Но вообще-то правда не могут. Уже в который раз. Они пытались. По-разному пробовали. В том числе, просто сходу. Ничего толкового не вышло, потому что экспериментально-опытным путем Марат выявил только то, что Андрей боится щекотки. В итоге вместо прелюдии вышла потасовка, вместо соития — локального масштаба катастрофа. В порыве страсти люди, как известно, кусаются. Ну Марата Андрей тогда тоже цапнул за палец, когда отбивался. Потом Андрей пытался заехать по-умному. С кипой статей на двух языках. Все опять закончилось приступом истерического смеха, потому что их каждый раз выносило со слова «коитус» по совершенно не поддающимся логическим объяснениям причинам. Но чаще всего их просто заносило, заносило, заносило, вело до возбуждения — и на этом моменте становилось жутко неловко. Это типа раздеваться нужно? Трогать там? Вот реально руками? А если не руками? А носки снимать надо или нет? Короче, все заканчивалось каждый раз такими нелепыми сценами, что и вспоминать не хочется. И с этим надо что-то делать. И делать срочно. Забить — не вариант, пубертат ебашит так, что крышу сносит. У Марата все хорошо со снесением крыши, но с думаньем все обстоит так себе. Поэтому ответственность он целиком и полностью перекладывает на Андрея. Ну Андрей и придумывает. Хорошо, что не снова статьи про коитус. Плохо, что теперь это, блин, вопросы. — Ладно, — Андрей вздыхает, — тут написано, что это поможет открыться, раскрепоститься и все такое. Так что погнали. — Может, лучше просто накатить для храбрости? — Марат в эти вопросы уже краем глаза заглянул. И как-то ему вся эта тема не понравилась. Это он только скалится смело, а на самом деле — ссыт ужасно. Это же рассказывать придется, прям вот реально говорить. С другой стороны, может, если сказать, то и показать будет проще? — В прошлый раз все закончилось тем, что ты просил петь некие хиты некой Алтыночки, ты думаешь, это вот прям то, что надо? — Иди ты нахуй! — Это я и пытаюсь сделать. Марат давится и руками закрывает лицо. Разве что не визжит от смущения и смеха. Смотрит сквозь пальцы на Андрея. Андрей краснеет, но держится. Хмурится так старательно, что Марат окончательно теряет весь серьезный настрой. Бормочет сквозь смех, свешиваясь наполовину с кровати: — Мы как это, блять, как Роза, соберись, — и трясется теперь уже от этой ассоциации. Андрей шлепает его по штанине — тоже ничерта не сексуально, надо сказать — и тянет на себя за ногу. — Реально, Роза, соберись! Короче. Все опять идет по сценарию, где они угорают — и рискуют не дойти как минимум до разговора… но все-таки Андрей умеет думать. Теперь они сидят рядом-рядом, в обнимку, и Марат головой суется Андрею под подбородок. Мешает вникать в текст вопросов, перехватывает инициативу (и телефон Андрея): — Какой был твой самый лучший эротический сон? — если тараторить, то в целом не так плохо. Можно не вдумываться, как когда правило на химии какое-то тупое заставляют читать, — тут написано, что такая тема помогает партнёрам проявить творческий подход и потренироваться говорить «грязные» словечки. Звучит как какая-то чушь очень кринжовая, вот что. Хорошо что он не одинок: Марат не видит, но точно знает, что Андрей сейчас часто моргает. Тоже переваривает, потому что обещал, что они на равных вникать не будут по одиночке, а будут сходить с ума вместе. — Что у нас с творческим подходом? — наконец осторожно спрашивает Андрей. Не очень хорошо. За Андрея Марат, конечно, говорить не может, но у него вот прям грустно. Во снах все было максимально примитивно, размыто и тупо. Он больше вообще ощущения запоминал, чем обстоятельства. С «грязными словечками» тоже плохо. Ну типа сегодня он Андрея сволочью назвал и кинул в него смятым черновиком на геометрии. Вот такого рода да, у них много всего было. — Если так посмотреть, то ну, у нас какой-то постоянный дерти толк. — Ты говоришь лишние буквы, во-первых, а во-вторых, у нас, скорее, хейт спич… короче. Я не помню ярких, я помню ебанутый. — Кринжовый и я помню, — Марат перехватил ладонь Андрея и сжал ее, — но ты знаешь. Это тот, который про секс под Пугачеву. — Он не кринжовый, у меня крижовый, — Андрей даже отстраняется, смотрит возмущенно из-под челки, — секс под Пугачеву — это вайб. А гомоэротика с погоней в прериях за ворованным гудроном — это пиздец. — Давай попиздимся за кринж? — Я тебя сейчас просто пиздану. Они опять сцепляются в кучу-малу. Марат больше ласкается, чем пихается, Андрей больше зацеловывает, чем пытается дать сдачи, но они все равно скатываются на пол. Лежат нос к носу. Марат вспоминает первый, нелепый поцелуй — тоже на полу, тоже у него в комнате — и как тогда, почему-то осторожничая, целует Андрея в уголок губ. Вот целоваться — это всегда хорошо. Марат каждый раз уплывает куда-то от каждого касания губ к зубам, едет крышей от того, что Андрей иногда кусается. Иногда, а сейчас — наоборот. Он тоже в ответ в уголок губ целует. Отстраняется и улыбается. Пиздец, ну разве так можно? И это вот сейчас надо на каком-то тексте сосредоточиться? Марат пальцами привычно откидывает упавшие на лицо длинные светлые пряди, золотящиеся под зимним солнцем. Мгновение останавливается, потому что прекрасно. Это стихи такие были еще, кажется, но не суть, вот вообще не суть. Наверное, это все больше на котячьи игры, чем на всякую взрослую страсть. Наверное, так. Марата это волнует мало. Он любуется — и ловит полупьяные взгляды в ответ. На полу холодно, поэтому они сминают простыни, а покрывало падает, но это тоже ничего. Не имеет значения. Андрей робко целует ему плечи и ключицы, Марат почти испуганно доверяется и жмурится. Ловит музыкальные пальцы, целует их в ответ. Дает добро, разрешает, благословляет. Чего бояться? Такими пальцами создается только прекрасное, под ними звучит музыка, под ними звенит каждая мышца в теле Марата. Еще звенит ремень — Андрей немного в нем путается, но и это мелочи. Потому что потом у Марата — искры из глаз, воздух вон из легких, сердце — из груди. Не страшно. Хорошо. Почти понарошку, не по-взрослому, одними руками, с закрытыми глазами, зато с открытием чего-то другого. И поцелуями туда, куда попадаешь, потом. Несерьезно? Может. И не как в опросниках, статьях и фанфиках. Зато по любви.